Текст книги "Такая вот любовь"

Автор книги: Мартин Синтия Ньюберри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 24

Час спустя, выходя из машины в своем гараже, Анджелина заметила, что давнишняя темно-синяя пробоина на стене, оказывается, никуда не делась. Всего через несколько дней после того, как Айрис получила права, Анджелина попросила дочь сдать в гараже назад. И Айрис врезалась бампером в стену – удар был такой силы, что она не смогла двинуться ни вперед, ни назад. Ей пришлось вылезать с стороны пассажира, а Анджелине тем же путем забираться на водительское сиденье. После этого дочь, вся в слезах, наблюдала за матерью с порога: той удалось сдвинуть автомобиль на дюйм. В конце концов пришлось им обеим дожидаться с работы Уилла, чтобы тот придумал, как отделить машину от стены с наименьшими повреждениями.

Войдя в дом, Анджелина ощутила запах бекона, но он показался ей не удушливым, как смог, а легким, словно проносящееся мимо облачко. На столе виднелось только одно цветное пятно. У нее на глазах выступили слезы. Может, ей попробовать посидеть минуту над пестрой подложкой, пока это всего лишь подложка – без еды и без Уилла? Но чем ближе она подходила к столу, тем меньше ей нравилась эта идея. Анджелина остановилась, глядя на яркие переплетения ткани, но ей не полегчало, как она надеялась, напротив, ключи от машины, зажатые в кулаке, врезались ей в ладонь. Всё просто и понятно. Ее ужасно раздражает полосатая бахрома, окаймляющая края подложки. Она окинула взглядом пустую кухню, коридор и начало лестницы – часть дома, в котором ей надлежало пребывать, – потом посмотрела в окно на неизвестную ей птицу, скачущую по карнизу, и наконец уставилась куда‑то вдаль.

* * *

Из подвала донеслось жужжание. Анджелина так сопротивлялась присутствию мужа в доме, что даже ни разу не заглянула в его мастерскую. Теперь она спустилась по лестнице, постучала, но, догадавшись, что этот звук тонет в механическом шуме, распахнула дверь. Оказывается, Уилл снял занавески. В центре комнаты покоилась на двух кóзлах старая дверь. Муж, склонившись над ней, орудовал каким‑то маленьким инструментом, производившим много шума и крохотное количество опилок. Кровать, которая при помощи прислоненных к стене подушек превратилась в подобие софы, теперь стояла в углу. В нескольких местах были сложены стопки старых дощечек. Наверху книжной полки, в центре небольшого прямоугольного динамика, красовался новенький айпод Уилла. На полках под ними помещались деревянные ящики, банки с краской и лаком, кисти и стопки журналов. Прямо перед Анджелиной находился необычного вида черный, с проступающими цветными пятнами стол, ничуть не похожий на творение мужниных рук.

Инструмент смолк. Уилл обернулся к жене.

– В чем дело? – спросил он, поднимая защитные очки на лоб.

– Ни в чем.

– Что ты тут делаешь?

– Навещаю тебя.

– Я не ожидал, что ты вернешься так скоро.

– Сейчас я прямо от Люси.

– А обычно?

Анджелина поплотнее закуталась в свитер и скрестила руки на груди, сжав в кулаки обе ладони: в одной был ремешок сумочки, в другой – ключи.

– Обычно я еду в спортзал, по делам, кататься.

Уилл сел.

– Классный стол, – заметила Анджелина, протягивая к нему руку.

– Не трогай. Краска еще не высохла.

– Это тот, который ты делаешь для Кары – и который раньше был нашим?

– Именно, – сказал Уилл, кладя на верстак изделие, над которым работал. – Анджелина, чего тебе надо?

Она сделала вдох, на выдохе отодвинула от стены стул и поставила его перед мужем. Потом села, не представляя, зачем это делает, но зная, что, как и у Люси, должна сохранять невозмутимость. Усевшись, вспомнила о купленных ею сластях. Открыла сумочку и вытащила три плитки шоколада. Две положила на верстак перед собой, а одну через опилки и стружки подтолкнула к Уиллу.

– Зачем ты даешь мне шоколадку? – спросил тот.

Анджелина почувствовала, что втягивает шею в плечи. Она знала, что борется за ту часть себя, которую давно спрятала от чужих глаз. И тут ей вспомнилась Надин. «Давай! – сказала Надин. – Будь Анджелиной!»

Анджелина подняла глаза на мужа и сорвала с одной шоколадки половину обертки. После чего откусила кусочек. Рот наполнился приторно-горьковатой вязкой массой. Она прожевала, ощущая, как шоколад бурлит в ней, снимая напряжение, проникая во внутренности. Плечи ее расслабились. Она откусила еще кусок, не отводя взгляд от наблюдающего за ней мужа. Покончив с первой плиткой, Анджелина принялась за вторую. Уилл не шелохнулся. Кожа вокруг глаз у него была дряблая. На висках появились коричневые пятна размерами гораздо больше прежних веснушек. А отраставшая бородка Анджелине определенно нравилась. Она заглянула в его карие с рыжинкой – их цвет уже истерся из памяти – глаза, заметила движение. Уилл наощупь отыскал третью шоколадку, взял ее и развернул с одного конца. Но есть не стал, а протянул Анджелине. Не теряя зрительного контакта, она стащила с себя старый черный свитер и подала его мужу.

Глава 25

Анджелина хорошенько не знала, чего ожидать после того, как она продемонстрировала Уиллу частицу себя настоящей. Может, должны были разверзнуться небеса и начать рушиться стены? А взамен катастрофы случился секс. Что ж, именно так это и выглядит в наши дни. Секс. Любовь – где‑то в другом месте. У них в крови. В костях. В коже. Возможно, в воздухе. Порой вовсе не в словах или жестах. Уилл любил ее так же, как она любила его: рассудочно и сознательно. Без иллюзий. После двадцати трех лет совместной жизни нет нужды предаваться любви. Любовь не просто существует, она – повсюду. Живет собственной жизнью. В воспоминаниях, фотографиях, открытках, музыке, книгах, на кухонном и на обеденном столе. Нередко, да, в прикосновениях и ласковом бормотании. Она над ними и под ними. Впереди, позади и между – этакий невидимый суперклей, скрепляющий их мир.

Одевшись, супруги вместе пообедали за столом с двумя подложками. Когда Уилл опять спустился в мастерскую, Анджелина открыла кладовку в коридоре и достала спрятанную за клюшками для гольфа и ящиком с рождественскими украшениями, так и не убранным ею на чердак, большую «таргетовскую» сумку, в которой хранились сласти. На кухне она поставила сумку в центр стола, словно цветы. И тотчас снова сняла. Не надо, чтобы сладкое лежало там, где оно будет все время попадаться ей на глаза. Пускай находится вне поля зрения, чтобы ей приходилось вспоминать о нем. Она же не хочет превратиться в Люси, верно? Или хочет?

Из подвала донеслись жужжание и стук молотка. И что с того, если Уилл поднимется наверх? Анджелина направилась к кухонной столешнице и вытряхнула на нее содержимое сумки. Принесла из постирочной две большие жестяные банки из-под печенья и сложила шоколадные батончики в красную, а остальное в золотую банку.

– Что ты делаешь? – осведомился Уилл, державший в руках кружку с кофе.

– Боже, как ты меня напугал!

Вот и хорошо, подумала Анджелина. Теперь она сможет подтвердить, что не прячет сладкое.

– Я не хотел, – извинился Уилл, ополаскивая кружку в раковине.

– Просто я не слышала, как ты поднялся.

Уилл обогнул кухонный остров и показал на свои ноги.

– Потому что я не обут.

Сколь бы размеренно ни дышала Анджелина, она все равно ощущала, как по рукам и ногам забегали мурашки, похожие на крошечных матросов, появившихся на палубе сразу после сигнала тревоги. «Противник обнаружен!» – кричали они друг другу. «Вздор», – ответила им Анджелина.

– Что это? – Уилл положил руку на красную жестянку.

– Складываю свои лакомства.

«Видите? – обратилась она к матросам. – Отставить панику!»

– Твои лакомства? – Уилл поставил кружку на столешницу и начал кончиками пальцев снимать с жестянки крышку. Это была банка из-под имбирных пряников. Те восхитительные пряники прислала Анджелине на день рождения Кейт.

– Для чего они? – спросил он.

– Для меня. Мне иногда хочется.

Обычные и арахисовые «Эм-энд-эмс», мятные «Джуниор», «сникерсы»… Уилл показал жене содержимое банки, словно она не знала, что там лежит.

Анджелина посмотрела мужу в лицо, и то, что она увидела, заставило ее съежиться.

– Не лопнешь? – спросил он с коротким глумливым полусмешком-полуфырком.

Уилл был зеркалом, в которое Анджелина смотрелась ежедневно, и с каждым разом ее отражение становилось всё меньше. Она гораздо больше, чем думает Уилл. Но ей больше невмоготу видеть эту особу в зеркале – отражение совсем потускнело. Необходимо новое зеркало.

– Вообще‑то не твоего ума дело, – отрезала Анджелина, отбирая у него банку и закрывая крышку.

– Откуда все это?

– Купила.

– Зачем?

– Я люблю сладкое. Мне нравится, когда оно у меня есть. Это делает меня счастливой.

Анджелина схватила золотую жестянку прежде, чем Уилл успел к ней прикоснуться, и убрала обе банки в пустой ящик под духовкой, где раньше хранились пластиковые миски и тарелки, а также серебряные детские приборы дочерей. После чего перешла на другой край кухонного острова, подальше от Уилла.

– Тебе не кажется, что сладкое – это некоторое ребячество?

– Нет, Уилл, не кажется, – ответила Анджелина, смахивая со стола на ладонь сахар. – Пожалуй, это именно то, что я люблю.

– Тебе вредно.

Анджелина стряхнула содержимое ладони в мусорное ведро и подошла к столу.

– Разве ты решаешь, что мне вредно? Думаешь, весь этот бекон, яйца и сосиски тебе полезны? И эта банка с жиром из-под жареного бекона, которой ты так дорожишь, словно на дворе по-прежнему шестидесятые. Всё изменилось, Уилл. Дома больше нет детей. Они разъехались. Ты больше не ходишь на работу.

– Так вот в чем дело! – проговорил Уилл, захлопывая дверцу шкафчика, которая плохо закрывалась.

– Откуда мне знать, в чем дело? Ты первый начал! – Анджелина схватилась за спинку стула, не позволяя себе сбежать.

Уилл, очевидно, нашел несколько сахарных крупинок, которые она не заметила, и стал демонстративно собирать их пальцем.

– Дело, надо думать, в тебе, верно? Ты наконец‑таки спустилась ко мне в мастерскую, но не для того, чтобы меня «навестить». Или поболтать о том, чем я там занимаюсь. Или посмотреть, что я смастерил. Нет. Ты явилась для того, чтобы съесть шоколадку. Не одну, не две, а целых три шоколадки! Я потерял работу, а ты приходишь в мою мастерскую жрать шоколад!

«По местам стоять!» – донесся до Анджелины крик старпома.

Уилл прав. Она ведет себя как эгоистка, но ей уже давно бы пора.

– Ты что, умрешь, если откусишь кусочек шоколадки не за обедом? Если сделаешь что‑нибудь только потому, что мне это кажется забавным? За двадцать три года я успела изучить, что тебе нравится, а что нет, что ты считаешь правильным, а что неправильным. Я влезаю в эту шкуру каждый день! – Анджелина посмотрела в окно на горы, которые будто подстрекали ее. – И отлично знаю, что с тобой не стоит быть самой собой.

– Быть самой собой? Да ты сейчас сама не своя! Ты сумасшедшая! – прошипел Уилл.

Анджелина внутренне, а может, и не только, содрогнулась. Уиллу известно, как воздействуют на нее подобные выражения. Она – не ее мать, но все равно испытывает тот застарелый, подобный огненным всполохам страх, который, как ей казалось, уже погас, однако запылал снова.

– У тебя кризис среднего возраста, – сказал Уилл.

– Кризис среднего возраста – не то же самое, что сумасшествие. Да и кто бы говорил!

– А в довершение всего моя жена теперь ест сладкое.

– Нет, Уилл. Твоя жена всегда ела сладкое. – При этих словах адреналин в ее теле испарился, оно обмякло, взгляд сделался рассеянным. – Я больше не могу об этом говорить.

Анджелина побрела в прихожую, к лестнице, сосредоточившись на совершении шагов и представляя себе кровать. Но это была не ее кровать. Наверху лестницы она взялась за деревянные перила, затем отняла руку от твердой, жесткой поверхности. Куда бы пойти? Ей необходимо место с дверью и замком. Она прошла через супружескую спальню и направилась в ванную. Но это ванная и Уилла тоже. Справа она заметила отодвинутую дверь шкафа-купе и забралась внутрь. Очутившись в темных недрах, задвинула дверь. Нажала на латунную ручку, закрываясь изнутри. А потом опустилась на ковер, свернулась клубочком и закрыла глаза.

Глава 26

Конечно, надо извиниться. Уилл взял за правило извиняться, если вспылил. Поскольку это правильно.

Но Анджелины не оказалось ни в спальне, ни в ванной. Он поочередно открыл двери в комнаты дочерей и снова закрыл их. Бывал ли он в этой части дома хоть раз с тех пор, как они отвезли Айрис в университет?

Уилл вспомнил, что слышал, как Анджелина поднялась наверх, поэтому вернулся в спальню. И тут заметил, что дверь шкафа плотно закрыта. Легонько постучал. Никакой реакции. Тогда он попытался отодвинуть дверь, но почувствовал слабое сопротивление. Уилл на секунду застыл, вовсе не уверенный, что хочет, чтобы жена ему открыла, после чего сошел вниз и прямиком направился к себе в мастерскую, где почти закончил стол для Кары. Нанес слой лака, затем поднялся в кабинет, сел в кресло и включил телевизор.

Уиллу хотелось, чтобы в привычное время Анджелина, как обычно, вышла на веранду. Он щелкнул пультом, поднялся на второй этаж и постучал в дверь шкафа. Ответа не последовало.

– Анджелина? Послушай, я сожалею о нашей ссоре. Ты не откроешь? – Недавно подстриженные ногти уже немного отросли, и Уилл принялся грызть их. – Дорогая, нам больше не стоит об этом говорить. Просто выйди, ладно? – Он терпеливо ждал. – Можем выпить по бокалу вина и посидеть на веранде. Уже поздно. Ты очень долго тут просидела.

Гробовая тишина. Уилл подтянул носки.

– Всё в порядке?

Ни единого звука во всем доме. Уилл поддернул штаны и прислонился к стене напротив дверцы.

– Ты должна дать мне знать, что жива и в себе, или я открою шкаф силой.

– Оставь меня, – проговорила Анджелина.

Услышав ее голос, звучавший откуда‑то издалека и словно исходивший из коврового ворса, Уилл опустился на пол – ноги сами подкосились, а его сердце потянулось к сердцу жены. Он никогда не ее оставит. Никогда. Ни на секунду.

Прижав колени к груди, он сидел, не в силах вымолвить ни слова.

Затем попытался встать рывком, но не преуспел: немало утекло воды с тех пор, как ему в последний раз приходилось подниматься с пола, и желание сделать это побыстрее, похоже, не ускорило процесс. Спустившись на первый этаж, Уилл налил вино в два бокала и поднялся с ними. Опять постучал в дверцу.

– Анджел, я принес тебе бокал вина. Просто открой дверь. Мы можем посидеть здесь, нам даже не обязательно разговаривать. – Он закрыл глаза в надежде, что это обострит его слух, но не уловил ни звука. Ни шороха, ни скрипа, ни вздоха. Сглотнул, ощутив легкую панику. – Я оставлю твое вино рядом с дверью. Ладно? А сам вернусь вниз. Спускайся, когда захочется.

Уилл поставил было бокал на ковер, но не сумел придать ему устойчивое положение, поэтому прислонил его к стене напротив дверцы шкафа.

* * *

Оказавшись в кабинете, он покосился на тоскливую пустую веранду, отвернулся к телевизору, рухнул в глубокое кресло-реклайнер и включил местные новости, но так тихо, что мог расслышать лишь отдельные слова.

Стемнело. Уилл проголодался. Вино он выпил, налил себе еще и опять поднялся по темной лестнице, но бокал Анджелы стоял на прежнем месте. Уилл включил свет над своей половиной кровати и зажмурился – глазам стало больно, он потер их. Когда Анджелина протянула ему шоколадку, он понял, что это важно, что она пытается рассказать ему что‑то не только о себе, но и о нем. Уилл почувствовал это и в тот момент даже знал, как отреагировать, но вместе с тем испугался, что жена сходит с ума. Он открыл глаза и, обойдя застеленную кровать, вышел в коридор, где включил свет. Да, ясное дело, повел себя как придурок. Но слишком уж болезненную реакцию выдала Анджелина. Спускаясь по лестнице, он взялся за перила.

На кухне Уилл с минуту постоял, после чего догадался разогреть замороженную пиццу и съел ее целиком, сидя в кресле и наблюдая за последним стыковым матчем «Атланта брэйвс». Они с Анджелиной планировали посмотреть его вместе. Во время рекламы Уилл устремил взгляд в темноту и вдруг сообразил, что телефон теперь почти не звонит. Прежде чем игра закончилась, он выключил телевизор и свет. Проверил, заперты ли все три наружные двери, а также та, что вела в подвал. Поднявшись, почистил зубы, сходил в туалет и забрался в постель.

Нередко ночь действовала на Анджелину словно гигантский ластик, стирая следы ссоры.

Возможно, утром всё вернется на круги своя.

* * *

Однако утром жена исчезла. Когда Уилл открыл глаза, ее в постели не было. Он встал и негромко постучал в дверцу шкафа-купе. Звук был уже не такой глухой. Уилл дернул дверь, и она поддалась. Анджелины внутри не оказалось. Он отодвинул дверцу до упора. Жены тут определенно нет. А бокал с вином по-прежнему прислонен к стене.

Уилл помочился, затем, не почистив зубы, спустился вниз и позвал Анджелину. Кофе не сварен, миски в раковине нет, на столе ни единой крошки. Дом казался зловеще пустым.

Когда Уилл выглянул за заднюю дверь, жениной машины в гараже не обнаружилось.

«Да чтоб меня!»

Он взбежал по лестнице, чтобы почистить зубы и одеться. Анджелина всегда уверяла, будто Уилл спит как убитый, но как можно было ее не услышать? Снова спустившись, он пожалел, что не догадался сварить себе кофе. Снял телефонную трубку. Мобильник Анджелины не ответил. А сообщение Уилл оставлять не стал. Позвонил еще раз. Результат тот же.

У него появилась идея. Он снова снял трубку. И снова положил. Где номер Кары? Вот он – приклеен скотчем к стене прямо перед глазами. Уилл набрал номер.

– Привет, мам, – ответила девушка.

– Это папа.

– Ой, пап, трудно запомнить, что теперь и ты можешь звонить мне из дома утром в будний день!

– Твой стол готов.

– Супер!

– Поскольку сегодня пятница, я подумал: может, вы с Квеном приедете после занятий? Провели бы здесь выходные.

– Пап, завтра я встречаюсь с Айрис на матче. Думала, ты тоже приедешь. С другом.

Проклятье!

– Я совсем забыл об этом. Дэн заедет за мной в восемь.

– Забыл?

– Просто… Пока толком не перестроился. Развлечения вылетают из головы.

– Мы могли бы приехать после Центра правовой помощи и остаться на ужин, – предложила Кара уже мягче. – Испечешь свой кукурузный хлеб?

Как‑то раз, когда дочери были еще маленькими, в воскресный день жены не оказалось дома, и Уилл, чтобы занять детей, испек кукурузный хлеб по рецепту своей матери. Для него требовался жир от бекона, к которому Анджелина отказывалась прикасаться. Уилл усадил всех трех девочек за стол, вручил каждой ее личный детский столовый нож и кусочек сливочного масла и ушел, чтобы спокойно сделать телефонный звонок. А вернувшись, увидел, как лучи послеполуденного солнца, пробиваясь сквозь стекла, пеленой рассеянного света окутывают дочек, сгрудившихся над кукурузным хлебом. Они поглощали неожиданное лакомство со всей возможной быстротой, запихивая во рты теплый, пропитанный маслом пышный мякиш. «Почему я их не сфотографировал?»

С того дня этот хлеб назывался его кукурузным хлебом. Похоже, и кухня теперь превращалась в его кухню. Не хватало, чтобы еще и дом однажды стал его домом.

– А еще пожаришь стейки? Ой, мне пора. У меня занятия.

Уилл повесил трубку, чувствуя себя намного лучше. А еще завтра матч, которого он с нетерпением ждал! И умудрился забыть. Вот пустая голова! Он написал на желтом квадратном листке: «Дэн, 8:00» – и оставил его рядом с кофейником. Потом добавил в список покупок: «4 стейка». День больше не растворялся в черном космосе, как еще несколько минут назад. Он приобретал очертания.

На лестнице было темно, но мастерскую заливал яркий свет. Снять занавески оказалось хорошей идеей. Уилл потрогал стол с краю: высох. Затем ближе к середине: ну, почти. К вечеру, надо думать, просохнет окончательно. Он оглядел помещение. А не сходить ли в продуктовый магазин? Во всяком случае, сейчас там не слишком людно.

* * *

От Анджелины не появилось никаких вестей и к исходу дня. Если Кара и Квен доберутся сюда раньше нее, выйдет конфуз. Уилл снова позвонил жене на мобильный и на сей раз оставил дружеское сообщение: он надеется скоро ее увидеть, а на ужин приедут Кара с Квеном. Затем достал ингредиенты для кукурузного хлеба – сначала из кухонного шкафчика, затем из холодильника, на мгновение задержав взгляд на пустом месте, которое образовалось рядом с обезжиренным молоком. Выложил четыре стейка на тарелку с щербатым краем (похоже, все тарелки в доме пострадали), полил их вустерским соусом и посыпал перцем. Вымыл картофель и оставил его сушиться на бумажном полотенце. Вернувшись к холодильнику, вытащил продукты, из которых предстояло приготовить салат. И немного малины. Кара съест столько, сколько он вымоет. Духовка была уже разогрета до двухсот градусов. Уилл проверил посудомоечную машину. Пустая. Он взял тряпку, висевшую где и утром, на перегородке между двумя раковинами, и протер столешницы, не задумываясь, нужно это или нет. Достал из выдвижного ящика четыре разноцветные подложки, четыре желтые щербатые тарелки, четыре салфетки и четыре комплекта столовых приборов. Взглянул на часы на плите, которые, кажется, немного потускнели. Написал записку для Анджелины и положил ее рядом с кофейником, возле памятки насчет матча. Четыре часа пополудни.

Уилл поставил картофель запекаться на нижней решетке духовки и уселся в кресло с высоким стаканом воды и газетой, которой пренебрег утром. Кара приедет через час. Анджелина, конечно, вернется. «Не глупи», – велел себе Уилл. У них и раньше случались ссоры. Часто. Однако, уходя поутру из дома взбешенным, Уилл возвращался (и ничто не могло ему помешать) готовым жить дальше. А Анджелина всегда была здесь.

В половине пятого Уилл сложил газету и бросил ее на кофейный столик. Поднялся, замесил тесто для хлеба и влил его в форму, которую поставил на верхнюю решетку духовки. Убрал пахту в холодильник, на ее всегдашнее место позади обезжиренного молока. Кара и Квен прибудут с минуты на минуту. Уилл задавался вопросом, находится ли Анджелина до сих пор в доме у той тетки. «В трейлере», – поправил он себя. И снова поправил: «В трейлере у Люси», пугаясь, что Анджелине эта Люси нравится больше, чем он. К счастью, жена скоро перестанет к ней ходить.

Еще чуть-чуть – и тесто превратится в хлеб. Уилл поднял очки на лоб, сверяясь с часами. Уже пять. Кара обещала, что они приедут к пяти, но полагаться на ее слова не следовало. Очевидно, он единственный человек в мире, который всегда и везде является вовремя. Черт побери, даже приходит раньше. Это не так и трудно. Уилл приоткрыл дверцу духовки и включил режим гриля, требовавший особого внимания – стоит отлучиться на минутку, и хлеб сгорит. Так, готово. Уилл вытащил форму прихваткой и поставил ее остывать. Выключил духовку, но картофель вынимать не стал. Вымыв листья салата, разложил их на бумажном полотенце для просушки. Затем занялся малиной.

Как не любить такую жизнь? Он – полноправный хозяин на кухне.

Уилл налил себе пива и, лавируя между обеденным столом и стульями в комнате, где никто никогда не сидел, направился к выходившему на улицу окну, чтобы как можно раньше засечь Анджелинин белый «вольво». Теперь явственно ощущался аромат кукурузного хлеба: так пахнет в доме, в котором живут и о котором заботятся. Уиллу всегда нравилось стряпать. Еще в колледже он подумывал выучиться на повара, стал заниматься. Мать обратила его внимание на ненормированный режим: работа по вечерам, в выходные – это тяжело. Уилл, решив доказать, что это ерунда, летом после второго курса устроился на ресторанную кухню. И, как выяснилось, мать была права.

На другой стороне улицы на парадное крыльцо вышла Мэри Бет. Уилл спрятался за занавеской. Почему соседка всегда появляется, когда он стоит у окна? Чего доброго, еще решит, что у него не все дома. Уиллу и в страшном сне не могло привидеться, что Анджелина к этому времени еще не вернется. А Кара с Квеном вот-вот явятся. Он включил телевизор в кабинете, бездумно пощелкал каналы и выключил его. Открыл дверь на веранду, где царила приятная прохлада, хотя солнце еще стояло над горами. Кроны деревьев казались пышными, хотя листва побурела, увяла, а кое-где и облетела.

Странно торчать одному на веранде. Одному в собственном доме. Уилл пробежался пальцами по защитной сетке. Он строил эту веранду на века. И по работе «водяного доктора» не скучал – давно готов был засесть дома. Но, как ни странно, теперь, когда он наконец прочно держит в своих руках бразды правления, ему кажется, что его верная Анджел, которой он управлял годами, ускользает между пальцами.

Уилл повернулся лицом к дому, увидел, что входная дверь открыта, шагнул внутрь, и повзрослевшая Кара, очень стильная в джинсах и сапогах, заверещала: «Папа!» Он обнял дочь, потом заговорил с Квеном – вот уж кто не запаривается насчет одежды: натянул футболку с V-образным воротом, и готово. Квен был вольнолюбив. Как и Ливи, их с Анджелой средняя дочь. Оба имели независимый вид, точно свободно болтались в пространстве, не снабженные никакими стыковочными устройствами. Квен и Кара встречались уже больше года. Парню нравились грузовики. Он нравился Анджелине.

– Прикольная борода, – похвалила Кара.

Уилл провел рукой по лицу.

– Где мама? – Кара положила свою сумочку и флисовую кофту на ступени лестницы, будто через минуту собиралась подняться к себе комнату, словно до сих пор жила тут. Квен бросил поверх ее кофты свою.

– Она у этой тетки, – сказал Уилл.

– Какой тетки?

– Ну, знаешь, своей пациентки – Люси.

– Сейчас? – Кара посмотрела на часы. – Уже почти половина шестого. Погоди, она мне говорила, что ходит туда только по вторникам и четвергам.

– Я вечно путаюсь в ее расписании. Сегодня она в офисе. В любом случае скоро должна приехать. – Тут Уилл вспомнил: вчера Анджелина предупреждала, что не сразу вернется домой. Где же она? Он заметил, что Квен направился на кухню. – Может, спустишься со мной и поможешь погрузить стол?

– Да не проблема, – ответил Квен, оборачиваясь.

– Не могу дождаться, когда его увижу! – воскликнула Кара. – Он в гараже?

– Внизу, – сказал Уилл, направляясь к лестнице и включая свет.

– Мама говорила мне, что ты устроил мастерскую.

– В комнате для гостей, – пояснил Уилл, останавливаясь и оглядываясь. Кара шла за ним по пятам, стуча сапогами по ступеням. – Из-за света.

Внизу Кара заметила:

– Я даже здесь чую запах твоего кукурузного хлеба.

– Я проголодался, – сообщил шагавший следом Квен, кладя руки ей на плечи.

Уилл открыл дверь.

– Ничего себе! Стол потрясающий, папа! И комната крутая.

– Очень крутая, мистер Брукс.

Уилл улыбнулся. В мастерской он распоряжался, как раньше у себя в рабочем кабинете.

– Папа, я и понятия не имела, что ты можешь этакое изготовить!

Простой стол-книжка, конусовидные ножки со спиральным узором – первый сделанный Уиллом стол. Для их с Анджел квартиры. Она хотела желтый стол, и Уилл выкрасил его охрой. Этот стол стоял на кухне у стены, и они ели за ним каждый день. А когда переехали в этот дом, Анджелине понадобился «настоящий» стол. Уилл ошкурил свое произведение столярного искусства и покрыл морилкой. Когда стол стал маловат для всего семейства, сначала его поставили в кабинете, а потом перемещали то туда, то сюда. Уилл иногда замечал его в разных помещениях. И вновь наткнулся на стол на чердаке в августе, когда Анджелина попросила отнести туда несколько коробок. Она всё лето убирала ненужные вещи.

– Как ты добился такой расцветки? – поинтересовалась Кара. – Как до этого додумался?

– Вспомнил твою разноцветную «вареную» футболку. Не знаю, сколько тебе было лет. Мама стирала ее каждый вечер, пока ты спала, чтобы ты могла надеть ее снова на следующий день. У меня были розовая, желтая, синяя, зеленая и красная краски. Я разлил и разбрызгал их по поверхности. Но это выглядело так, будто я делаю стол для шестилетки. Поэтому я взял черную краску и нанес сверху. Затем слегка ошкурил, чтобы сквозь черноту проступили цветные пятна. И покрыл лаком.

– Очень, очень круто, папочка! – сказала Кара, обнимая отца. – Интересно, что случилось с той футболкой.

– Наверное, она на чердаке.

– Эти штуки тоже классные, мистер Брукс.

Квен рассматривал ящички.

– Не знаю, зачем я их делаю, – ответил Уилл. – Они еще не закончены. – Ему не терпелось вернуться наверх, где было бы слышно, как подъезжает Анджелина. – Давайте поднимем стол наверх?

Кара взяла его айпод.

– Пап, у тебя теперь айпод?

– Да.

– Я много лет уговаривала тебя купить его!

– Ну, просто я решил, что хочу, чтобы здесь играла музыка. – Уилл смахнул со стола листья.

– У этой док-станции отличные динамики, мистер Брукс.

– Ты сам выбирал или мама тебе помогала? – спросила Кара.

– Стелла.

– Какая Стелла?

– Продавщица из «Бест бай». Готовы? – Уилл наклонился и подвел руки под столешницу.

– Ты знаешь, как ее зовут? – удивилась Кара, поднимавшаяся по лестнице.

Мужчины с грузом последовали за ней. На полпути Уилл услышал, как хлопнула задняя дверь. «Проклятье!»

– Кара?

– Привет, мам! – прокричала Кара уже из коридора.

– Почему ты не сообщила о своем приезде?

– Папа разве тебе не сказал?

Наконец мужчины одолели лестницу, и Уилл увидел Анджелину. У него вырвался какой‑то странный звук, похожий на мурлыканье, – такое облегчение он испытал. Пришлось закашляться, скрывая неуместность реакции. Лишь теперь он был готов признаться себе самому в том, что боялся – жена не вернется, – и это терзало его целые сутки.

Уилл хотел подойти к Анджелине, но их разделяли стол, Квен и Кара, и потому он просто стоял и смотрел на жену и дочь. Кара с некоторым удивлением глядела на него. А Анджелина – на Квена.

– Привет, Квен. Нет, папа мне не сказал. Я не думала, что твой стол уже готов. Это кукурузным хлебом пахнет?

– Я оставил тебе сообщение, – подал голос Уилл, вцепившись в столешницу. – Буквально в последнюю минуту. – Квен опустил свой край стола. – Как всё высохло, позвонил Каре. Это утром, после того как ты ушла на работу. – Он снова кашлянул и попытался поймать взгляд жены, но Анджелина избегала зрительного контакта.

– Может, останешься на выходные? – спросила она у Кары.

– Мам, у нас завтра игра с университетом Айрис. Она приедет на автобусе. Вы оба знали об этом целую вечность. Что у вас тут происходит? – Кара испытующе посмотрела сначала на мать, потом на отца. Перевела взгляд на Квена, который пожал плечами, затем снова воззрилась на Анджелину. – Мы останемся на ужин.

Анджелина покосилась в сторону кухни.

– Ладно, пойдем посмотрим, что можно откопать и подать к кукурузному хлебу.

– Я купил несколько стейков и всё для салата, – сообщил Уилл.

– Твои любимые блюда, Кара! Как мило, Уилл. – Анджелина произнесла эти слова, не глядя на мужа.

– Почему на тебе спортивные штаны? – поинтересовалась Кара.

Анджелина опустила глаза.