Текст книги "Такая вот любовь"

Автор книги: Мартин Синтия Ньюберри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 45

В трейлере Люси Анджелина ощутила странную скованность, хотя ожидала, что будет комфортнее. Сунув руки в карманы пальто, она села за кухонный стол. Внезапно ей стало ужасно жарко, она сбросила пальто и застыла с безвольно повисшими руками. Поднялась и, подобрав пальто, пошла по коридору, опасаясь, что с тех пор, как она побывала здесь в прошлый раз, маленькие разноцветные листки утратили свою магию.

Очутившись в спальне Люси, Анджелина, громко стуча ботинками по линолеуму, направилась к трем вертикальным листкам, приклеенным скотчем к двери шкафа-купе. На каждом был изображен один и тот же трехэтажный дом на дереве. На верхнем рисунке желтое солнце поднималось из правого угла; на среднем оно зависло ровно посредине; на нижнем – садилось в левом углу.

Анджелине захотелось нырнуть в эти рисунки как в океаны, ведущие в другие миры, другие жизни. Она зачем‑то желала попасть туда, но зачем?

Шкаф-купе был пуст, если не считать старой обувной коробки на полу. Анджелина наклонилась и подняла крышку. Внутри лежали сотни конторских карточек. Маленькие афишки, о которых ей рассказывала Люси. Некоторые были совсем детские, иные умело проработаны. Пестрые, одноцветные, черно-белые, много красных. Головы, руки, ступни, пальцы рук и ног. Свиные хвостики и собачьи уши. Птенцы, ветви деревьев, части столов, стульев, проблески неба. Лучи восходящего солнца. Некоторые с надписями. На многих значилось: «Для мамы».

Анджелина почувствовала, как сжалось ее сердце. Затем отпустило. И ей стало легче дышать, словно окружающее ее пространство стало гораздо больше. Она снова закрыла коробку крышкой и поднялась на ноги. Бросила пальто на кровать и сняла ботинки. Встала перед окном, устремила взгляд на пустой трейлер, опять представила, каково это – жить одной, как Люси, и поежилась. Интересно, подумалось ей, были бы мы иными, общаясь с другими людьми?..

Она ела сласти Люси. Сидела на стульях Люси. Спала в ее постели.

Кровать Люси… Анджелина подошла, села на край и стала переводить взгляд с рисунков на двери шкафа на окно, обрамляющее пустой трейлер. Затем поднялась, забилась в пространство между ними – угол, где сходились две стены, – так чтобы не видеть ни трейлера, ни рисунков, повернулась спиной к стене и вжималась в угол, пока тело не приняло форму прямого угла; после этого опустилась на пол, скрестила ноги и застыла, подняв руки с обращенным вверх раскрытыми ладонями, хотя эта поза никогда в жизни ей не удавалась.

Потрясла головой, волосы замелькали перед глазами. Снова попыталась замереть, почувствовать ось, проходящую сквозь тело, – как линию, идущую по стене позади нее. Потом, кажется, уловила ее и посмотрела вниз, ощущая приятную, легкую пустоту в руках – невесомость ничем не наполненных ладоней.

* * *

Он появился на пороге, а потом уселся перед ней. Попытался скрестить ноги, как Анджелина, но успеха не достиг и в конце концов развел их по сторонам от нее, так близко, что их бедра соприкоснулись. Затем обратил ладони к небу.

Анджелина не знала, сколько они просидели вот так, неподвижно. Джон Милтон не шелохнулся. Она произнесла:

– Знаешь, что мне больше всего в тебе нравится?

– Всё?

– В тебе нет никакого деления на внутреннее и внешнее. У тебя отсутствует фильтр. Ты такой, какой есть.

– Какой есть? – переспросил Джон Милтон.

– Ты выглядишь приземленным.

– А вот и нет. Я всегда витал в облаках. И именно там хочу оставаться.

Теперь Анджелина заглянула ему в глаза, что‑то высматривая.

– Ты кажешься не таким, как прежде, – заметила она.

– Все меняется, – ответил он, косясь в окно. – Так уж устроен мир. Но, может, это ты стала другой.

Анджелина развела руки в стороны.

– Это Люси сделала тебя тем, какой ты есть.

– И я ее любил. Но нам не надо было жить вдвоем. Мне давным-давно следовало уехать. – Джон Милтон чуть подался назад и оперся на руки. – Мне хорошо, когда я знаю, что рядом никого нет. Мне нравится думать, что это место принадлежит мне, что я живу тут один и ни с кем не связан.

– Но я здесь, – возразила Анджелина.

– Временно.

Она сидела, забившись в угол, он отклонялся назад, в противоположном от нее направлении, – и все же они устремлялись друг к другу.

Джон Милтон поднял руку, на секунду задержал ее в воздухе, потом выпрямился и коснулся правой руки Анджелины.

– Восток, – произнес он. Потом коснулся ее левой руки. – Запад. – Дотронулся до ее макушки. – Север. – Наконец, он прикоснулся к ней там, где она больше всего желала: – Юг. – И позволил своим пальцам задержаться и скользнуть глубже. Анджелина закрыла глаза.

– Патти с моей работы, – продолжал мужчина, – родом из Калифорнии, и ее мать была наполовину индианка винту. Эта присказка про восток и запад в ходу у коренных американцев. Они не называют части тела «левыми» и «правыми». Используют только названия четырех сторон света. По словам Патти, «я» нельзя потерять. – Он рыгнул. – Когда Патти хочет заняться со мной сексом, она вечно заводит свою шарманку про восток и запад. – Анджелина стукнулась головой о стену. – Конечно, я хочу заняться с тобой сексом, – добавил Джон Милтон. – Дело хорошее. Но я решил, что тебе понравится эта история.

Она ответила:

– Я никогда не заблужусь.

– Если верить Патти.

Анджелина приняла прежнюю позу – выпрямила спину, подняла ладони и застыла.

– Я знаком с твоим мужем, – заметил Джон Милтон. – Почему ты здесь?

– Мне нужно что‑то другое.

– Ты не любишь мужа?

– В этом‑то и проблема. Люблю.

– Значит, ты его любишь, но?..

– Жизнь слишком коротка, а у меня она оказалась слишком долгой.

Джон Милтон стал на колени и неожиданно мягким ртом провел по ее потрескавшимся губам. Потом отстранился. В других местах он ее уже не трогал. Затем опять наклонился и на сей раз языком очертил круг вокруг ее рта. И вновь качнулся назад. Положил ставшие чужими руки себе на бедра.

– Я не нарушала правил с четырнадцати лет, – сказала Анджелина, ощущая на губах клубничный привкус.

– Как ты узнáешь, что там, снаружи, если останешься внутри?

– Но я не знаю, как выбраться наружу, – возразила она.

Тогда он подался вперед и, вытащив ее из безопасного угла, заключил в свои небезопасные объятия. Потом стал целовать в шею – от уха до уха. А когда посмотрел ей в глаза, она притянула его голову к себе.

* * *

После они лежали на полу обнаженные и водили пальцами по горам и долинам тел друг друга.

– Мне чудится, будто эти акварели хотят нам что‑то сообщить, – произнесла Анджелина. – Как во сне.

– Я рад, что Люси показала их тебе.

Анджелина помотала головой.

– Она не показывала.

– Но на днях ты говорила, что хочешь взглянуть на них еще раз.

– Я видела их… после.

– У меня есть всё, что мне нужно, – проговорил Джон Милтон.

– Мне нужно место без правил. – Анджелина оттолкнулась ногой от стены. – Место, где я могу передвигаться, ничего не задевая. – Она повернулась и провела пальцем по его лицу. Джон Милтон закрыл глаза. – Знаю, я эгоистка.

Он снова открыл глаза.

– Такова натура «я».

Анджелина села.

– Мне необходимо выглянуть за пределы моего маленького мирка и увидеть большой мир.

Джон Милтон перевернул ее кисть и поместил свой палец между ее большим и указательным пальцами. Анджелина закрыла глаза. Его палец заскользил по ее коже, с нажимом и в то же время легко, а достигнув противоположного края ладони, сорвался. И она открыла глаза.

Глава 46

«Проклятье, проклятье, проклятье», – говорил себе Уилл, устремив взгляд на ряды ящичков на двух верхних полках. Он поочередно клал правую руку на ящик, брал его за верх и бока и переставлял на верстак. Его левая рука висела вдоль тела, словно ее отключили.

Хотя он изготовил семь ящичков и больше не хотел их делать, теперь их стало девять. Девять маленьких домиков.

Разумеется, когда Уилл в последний раз заходил в «Бест бай», Стеллы там не оказалось. Он положил ее резинку для волос в ящичек и высосал из нее жизнь.

Его левой руке хотелось схватить молоток и разнести каждый ящичек вдребезги.

Его правая сторона желала побыть с ящичками, познакомиться с ними поближе, притереться к ним.

Ящички…

Он плюхнулся в кресло с такой силой, что оно откатилось назад.

Вот кто он есть.

Уилл встал.

Вот каким образом он удерживал членов своей семьи: он был ящиком.

Обеспечивал семью деньгами; а теперь будет обеспечивать ее душой. Станет ее средоточием. В конце концов, он, очевидно, единственный, кто желает здесь жить. Значит, он и будет здесь жить. Он будет на месте, когда остальные захотят вернуться домой. А потом отпустит их всех восвояси. Ему нет необходимости мастерить домики. Он сам будет домом.

Уилл подумал, выбрал нужный ящичек, снял крышку и перевернул его вверх дном над мусорным ведром. Туда упала серебристо-розовая резинка для волос. Он несильно ударил себя кулаком в грудь. Душа. Он освоится с окружающей его пустотой. Потому что этот дом – то, чего он, Уилл Брукс, хочет – для себя и для других.

Снимая крышки с каждого ящичка, он чувствовал, как звенья цепи расшатываются, размыкаются, обретают крылья и исчезают вдали.

Глава 47

Анджелина завернула на станцию техобслуживания на седьмом шоссе и припарковалась с краю, откуда можно было сразу выехать обратно на дорогу. Она здорово налажала. Разве можно теперь возвращаться домой? Живо представилось, что скажет Кейт. «Вечно ты так». А Анджелина ответит слишком высоким, натужным голосом: «Но теперь всё иначе», ощущая дрожь в животе. А Кейт возразит: «Дома‑то всё по-старому».

Анджелина прижалась лбом к рулю. Стала равномерно дышать: вдох, выдох… Потом подняла голову.

Что бы сказала Люси?

«Вы отправляетесь в путь, как женщина во сне. Вам повезло».

А потом обхватила бы себя руками. Анджелина немедленно заключила себя в объятия.

Она ощущала себя иной, более сильной. Будто выбор у нее теперь стал шире. Но как она после этого припаркуется в их гараже и войдет через заднюю дверь?

Подъехал красный «фольксваген жук». Из машины выскочила девица в коротком желтом платье и шмыгнула в здание, а минуту спустя вышла за руку с механиком. Они завернули за угол и исчезли на заднем дворе. Затем мелькнула желтая вспышка, и на землю упал комбинезон.

Анджелина завела машину. Неужели теперь она повсюду будет видеть людей, занимающихся сексом?

При выезде на шоссе под шинами заскрипел гравий, и Анджелина инстинктивно убрала ногу с педали газа. Проехав пару миль, она включила радио и сказала себе: «Это всего лишь секс», представляя, как механик говорит: «Небольшая разминка. Вместо перекура. А потом возвращаешься в мастерскую и чинишь очередной карбюратор».

Глава 48

Покачиваясь в кресле на веранде, Анджелина цеплялась за свой бокал с вином, словно он единственный удерживал ее на земле. Она заставляла себя пить медленно-медленно. Время от времени кто‑нибудь из супругов комментировал красоту пейзажа или звуки «музыки ветра», висевшей слева.

– Приближается наш первый настоящий День благодарения, – заметил Уилл. – Первый, когда все девочки разъехались, а значит, это будет настоящее возвращение домой.

– Я все еще считаю, что не стоило настаивать на приезде Ливи, – возразила Анджелина, ощущая влажность своих волос. – Она уже слишком взрослая для этого.

– Вообще‑то я вчера позвонил ей и сказал, что решение за ней.

– Правда?

Уилл кивнул.

Анджелина перестала качаться и воззрилась на мужа.

– Но до Дня благодарения всего неделя!

– Еще не поздно переменить планы. Ливи сказала, что подумает.

Звякнула «музыка ветра», издав три ноты. Нет, еще не поздно. Анджелина откинулась на спинку кресла. В руке у нее покачивался бокал с вином. Она расслабила плечи. Конец дня на веранде с Уиллом, а вдали виднеются прекрасные горы… В темноте она улыбнулась сама себе, впервые за долгое время чувствуя себя дома и осознавая, что в данный момент находится здесь скорее по собственному выбору, чем по чьему‑то настоянию. И Анджелина снова принялась качаться, радуясь, что ей не нужно сидеть неподвижно.

– Однако я думаю, она приедет, – добавил Уилл. – Ведь у нее уже есть билет. И обратный тоже.

Холодало, поднялся ветер, все чаще звенели колокольчики, заколыхались деревья. Стемнело раньше обычного.

– Кажется, будет гроза, – заметила Анджелина.

– Удивительно, что она еще не началась: на нас надвигается громадная туча.

Анджелина на минуту закрыла глаза, чтобы ощутить, как ее пронизывает ветер, и увидела огромные бушующие океаны, маленькие клочки суши и соединяющие их мосты – растягивающиеся и сокращающиеся. И подумала, что в браке, вероятно, тоже должны быть предусмотрены подвижные стыки, чтобы он мог время от времени растягиваться в одних местах и сжиматься в других, не нанося ущерба всему сооружению.

– Пойду налью себе еще вина, – сказала она. – И прихвачу чипсы.

– Чипсы? Сейчас, прямо перед ужином?

Анджелина улыбнулась и, встав, послушала скрип кресла-качалки, продолжавшего раскачиваться уже без нее. Таков ее муж – никаких чипсов перед ужином, и она безумно его любит. Проходя мимо Уилла, Анджелина коснулась его плеча.

– Тебе что‑нибудь надо?

– Нет, спасибо.

– Я скоро.

Глава 49

Позднее, когда Уилл похрапывал рядом с ней, а через распахнутые окна тянуло холодом ноябрьской ночи (супругов всегда объединяла потребность в свежем воздухе независимо от температуры), Анджелина поразилась, до чего же ей нравится звяканье колокольчиков. Уилл много лет просил ее купить «музыку ветра», но у нее так и не дошли руки.

Когда она перевернулась на спину, сверкнула молния. Через несколько секунд грянул гром. И на землю обрушился сильный ливень. Анджелина взглянула на часы и удивилась, что утро совсем близко: почти шесть часов. Дождь немного стих. Снова сверкнуло и загрохотало. Зазвенели колокольчики. Полило вновь. Стихии бушевали по очереди. Анджелина видела темные деревья, гнущиеся на ветру. Слышала вибрирующие раскаты грома. Дальше – вспышка молнии и звон колокольчиков. Ливень, на миг заглушив все остальные звуки, обратился водопадом. Бабахнул гром, точно раскалывая что‑то на части, может быть – дом. И Анджелина представила себе трещину, начинающуюся от входной двери и пролегающую прямо по центру кровати. После этого издали донеслись низкие тепловозные гудки: сначала короткий, потом длинный, в конце – три гудка подряд. Казалось, поезд кружит вокруг дома, чтобы дать ей побольше времени. «Поднимайся! – призывал его гудок сквозь бурю. – Скорей!»

Глава 50

– С перевернутыми панелями и в неправильном порядке, – заметила Анджелина, – это похоже на гигантский «магический квадрат».

Они снова лежали на спине, бок о бок, под бело-голубым небом. Стоял чудесный ноябрьский день, дул теплый ветер. Оба были босы. Она закинула руки за голову и уставилась на рекламный щит, будто в телевизор.

– В первой жизни, – объяснил Джон Милтон, – эти панели были сине-красной рекламой отелей «Хауэрд Джонсонс». Я буду скучать по ним, когда нарисую поверх новую рекламу.

– Люси поведала мне, как в твой первый школьный день подарила тебе цветные мелки и конторские карточки для записей. Сказала, что ты всегда носил их с собой.

Джон Милтон приподнял бедра, залез в задний карман и достал коробку с восемью цветными мелками и пачку карточек, в которой, вероятно, было восемь штук. Вытащил из коробки обломок черного мелка без обертки и поднес к носу, как сигару. Потом передал Анджелине, и та тоже понюхала его.

– Ну да, – сказала она, – пахнет как мелок.

– Но разве не странно, что разные цвета пахнут одинаково? А ведь это волнующий запах: начинается в одном месте, заканчивается в другом и исчезает, пока не вдохнешь его снова. – Что он и сделал. – В промежутке между началом и концом запах сгущается: аромат свечей переходит в благоухание соленого океана с оттенками перца и меда. Я узнáю этот запах где угодно.

– Дай понюхать еще раз. – Анджелина закрыла глаза, и тотчас повеяло дизельной гарью, стремительной болтанкой дорожных странствий.

– Карточки и мелки требовались для того, чтобы я мог рисовать, где бы ни очутился, – говорил Джон Милтон. – Это внушало мне ощущение защищенности. Но я рисовал на чем угодно – на стенах, на бетоне, на бумаге, на картоне. Только не в раскрасках. Смотри, олень!

Оказалось, это целое семейство. Два взрослых животных и несколько малышей. Анджелина услышала вдали шум машины.

– На этой дороге автомобилей немного, – заметила она.

– Проедет один-два за день, и всё. – Джон Милтон вытянул руки над головой, затем развел в стороны и одну положил ей на грудь. А после снова сунул руки себе под голову. – Люси была точно магнит. Обычно я разбрасывался, но один ее взгляд немедленно заставлял меня собираться. Она показала мне много такого, о чем я и не подозревал.

– Как мы без нее будем? – спросила Анджелина.

– Она очень хотела переехать сюда ко мне. Но я ответил ей: нет. Заявил, что должен проявить самостоятельность. Люси все плакала и плакала. Мне бы догадаться, что она отыщет способ добиться желаемого. – Джон Милтон сел и уставился на свой рекламный щит. – Ты даже не представляешь, до чего эти доски огромные. Даже совсем маленькие, как та, – очень большие. Вид обманчив. Отсюда этого не скажешь. – Он рыгнул и посмотрел на Анджелину, все еще лежавшую на земле. – Мне нравится смотреть на твой рот.

Облака теперь неслись куда быстрее. Небо по-прежнему голубело, но ветер стал порывистым. Погода снова менялась.

– Расскажи, что ты делаешь, когда залезаешь утром на какой‑нибудь щит, – попросила Анджелина.

– У меня там много дел.

– Подумать только! – Она закрыла глаза.

– По утрам мой любимый билборд – сдвоенный рядом со старой ковроткацкой фабрикой. Добираюсь я туда, само собой, еще затемно. Поэтому включаю шахтерский фонарь и снимаю с грузовика лестницу, которая всегда скрежещет, как бы я ни ловчился. Плечом я обычно задеваю красный страховочный ремень, висящий на верхней перекладине, и он начинает раскачиваться и вращаться. Захватив термос с кофе, я переношу лестницу и прислоняю ее к стальному столбу, который ведет к щиту. Поднимаюсь по шести ступенькам своей лестницы, после чего перебираюсь на лестницу на столбе.

– Зачем вся эта возня с двумя лестницами, почему не залезть наверх по приставной?

– Это не так‑то просто.

Ветер разметал Анджелинины волосы по лицу, и она отбросила их назад.

– Я забираюсь наверх, и наступает момент, когда я совершаю прорыв – просовываю голову в пространство между двумя рекламными щитами. – Джон Милтон повернулся к Анджелине. – «Прорыв» – еще одно мое любимое слово. «Ветвление» и «прорыв».

Она улыбнулась. Высоко в небе парили птицы.

– Потом я заползаю на мостик.

Как медведь на скальный выступ.

– Два щита расположены под углом друг к другу: с одного конца они почти соприкасаются, на другом расходятся далеко в стороны. Будто типи [15]15
  Переносное жилище индейцев Великих равнин: конусообразный шалаш с каркасом из длинных шестов, сходящихся в вершине.


[Закрыть], который устал стоять и прилег на бочок, чтобы немного отдохнуть.

– Мне никогда не приходила в голову такая аналогия.

– То же говорила и Люси. Но мне совершенно очевидно: это горизонтальный типи. Я провел ночь в одном таком несколько недель назад.

– Ты ночевал там, наверху?

– Не наверху, на земле. Это было необычно. Мы устанавливали первый цифровой билборд в Северной Джорджии. Переоборудование заняло целую неделю – и это еще с погодой повезло. Нам пришлось снять щит, срезать стойку и объединить ее с более прочным столбом, который выдержит дополнительный вес цифровых компонентов. Дальше электрики смонтировали гигантский электронный экран и подключили его. Теперь одна часть билборда цифровая, другая осталась виниловой. С одной стороны – прошлое, с другой – будущее. Две головы, смотрящие в противоположные стороны.

Точно так же представлялось и Анджелине.

– Я с отвращением наблюдал за наступлением винила. А теперь с еще большим отвращением наблюдаю за цифрой. По крайней мере, винил – это нечто вещественное.

– А что такое «винил»?

– Это материал, из которого делают детские надувные круги и матрасы. В свернутом виде он липкий. Спрессованная масса в коробке. Одна из моих задач – следить за тем, чтобы все винилы были сложены одинаково. Поэтому я начинаю с того, что раскладываю каждый на полу. Звуки похожи на дождь.

– Какие звуки?

– Которые издает разворачиваемый винил.

– Почему так важно, как именно он сложен?

– Так мы можем точно рассчитать направление, в котором он развернется, когда мы окажемся высоко над землей. – Джон Милтон посмотрел на Анджелину. – Но теперь не надо ничего складывать, никуда забираться и ничего держать в руках. После перехода на цифровые панели единственным человеком, которому понадобится забираться наверх, будет электрик – и то лишь в случае, если возникнут проблемы. Рекламу будет менять компьютер. – Он зевнул. – Но если я чему‑то и научился у винилов, так это не обесценивать перемены, а тыкать себя в них носом.

С этими словами Джон Милтон наклонился и уткнулся лицом в Анджелину. А та начала смеяться. Потом он выпрямился и хлопнул себя ладонями по ногам.

– Здесь чудится, будто сейчас лето. Но лето хорошее. Много птиц и никаких муравьев.

– Я хочу еще.

Джон Милтон вновь наклонился. Анджелина со смехом оттолкнула его.

– Еще про ночь в типи.

Он вздохнул и опять выпрямился.

– В первый день переоборудования щита поздно вечером я вернулся на место и припарковался у того конца, где билборды расходятся. Фары моего грузовика светили прямо в треугольное пространство между двумя щитами. Я вытащил из кузова спальный мешок, подушку, автохолодильник и фонарь. Нырнул под перекладину. Было так здорово находиться на земле между двумя поверхностями – грандиозными и уютными, как великанские объятия, о которых вечно твердила Люси. Или словно в пещере. Я развернул спальник – совсем как винил, только он был не скользкий, а мягкий. Потом бросил туда, где должна была находиться голова, – под точкой схода щитов, – подушку. Поставил с одной стороны холодильник и водрузил сверху фонарь. Скинул ботинки и стащил джинсы. Включил фонарь, сел на мешок и развел руки в стороны, чтобы пощупать землю. Красную глину Джорджии. Достал из холодильника банку овощного сока, открыл ее и сделал глоток. Потом вытащил мелки и карточки и стал рисовать крошечные рекламы. – Крошечные огоньки в треугольнике сумрака. – Обычно щиты снимают только для того, чтобы изменить угол между двумя сторонами или увеличить площадь билборда. В любом случае это однодневная работа, и мы сразу же поднимаем щит обратно.

– Такое ощущение, что ты живешь в какой‑то другой стране.

Джон Милтон начал подниматься.

– Пора мне возвращаться к работе.

– Подожди. Так что же ты делаешь по утрам?

– Черт, далековато мы отклонились от темы. – Джон Милтон снова лег на спину. – Это действительно приятно, да? На земле я почти так же хорош, как в небе.

– Итак, по утрам…

– Итак, по утрам я плавно заползаю наверх, прижимаясь правым плечом к щиту. И в маленьком кружке света, падающего с моей каски, пробираюсь к месту схождения щитов. В этот час на дороге ни единой машины. Единственный звук, который раздается, – это стук моих ботинок. Я ставлю свой ящик и снимаю куртку. Сажусь между стенами, образованными двумя щитами, свесив одну ногу в пространство между ними, и снимаю ботинки и носки. Опять встаю, и ледяной металл обжигает мне ноги. Кажется, там всегда холодно, даже летом. Я выключаю фонарь и снимаю шапку. Убеждаюсь, что привык к темноте, прежде чем снять рубашку. А потом…

– Ты наверху раздеваешься?

– …А потом сбрасываю джинсы. И не мерзну, а погружаюсь в холодный воздух. Пытаюсь впитать его влажные частицы своими порами. Через минуту я выхожу на край мостика у схода щитов. В эту минуту я обычно замечаю вдали фары первой за день машины. А дальше, за ними, если я правильно рассчитал время (обычно я не ошибаюсь), появляется слабый апельсиново-рыжий отсвет восходящего солнца. Затем я распрямляю спину, потягиваюсь и как можно дальше пускаю струю мочи.

Анджелина села.

– Ты ходишь там, наверху, в туалет?

Джон Милтон рассмеялся и, засунув руки под футболку, стал чесать грудь и живот.

– Я не то себе представляла, – сказала Анджелина, отряхивая с рук, ног, спины и штанов прутики, сосновые иголки, землю и траву.

– После этого я расстилаю куртку и сажусь на нее, свесив ноги высоко над деревьями.

– Ты остаешься голым?

– Подо мной начинать струиться поток машин. Еще одно замечательное слово. Я открываю термос с серебряной крышкой и наливаю первую чашку кофе, черного, как небо, которое еще темнеет надо мной. Последний глоток кофе я приберегаю на то время, когда увижу поднявшийся над горизонтом целый кружок апельсина, – и в ту же секунду выпиваю его.

– Каждое утро?

– Почти.

– А если идет дождь?

– Значит, идет дождь.

– Зачем ты это делаешь?

– Чтобы напомнить себе, что я лишь маленький мазок на огромной картине мира. И чтобы выкинуть эту забавную мысль из головы, иначе во время работы я не смогу сосредоточиться.

– Я тоже туда хочу. На самую верхотуру.

– Ишь размечталась! – Джон Милтон сел. – Я даже Старушку туда не беру.

Анджелина начала обводить по контуру его ступню, затем лодыжку, и, когда ее палец скользнул ему под штаны и стал подниматься по задней части ноги, Джон Милтон закрыл глаза.