Текст книги "Такая вот любовь"

Автор книги: Мартин Синтия Ньюберри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 40

Человек, срезавший с нее пижаму, был тот самый мужчина, в которого Анджелина влюбилась четверть века назад. Она понимала, что это избавление – его подарок ей. И улыбалась: он все еще способен перевернуть ее душу. Приподнявшись в ванне и создав волну, она вытащила затычку. Потом включила воду и сунула под струю голову.

Прежде чем спуститься вниз, Анджелина намазала губы клубничным блеском, который, по словам Айрис, эффективен против сухости кожи, и подняла шторы в спальне. На полу возле кровати кучкой лежали остатки желтой пижамы, которую Уилл подарил ей на день рождения.

Он уже сварил кофе. Анджелина налила себе чашку, но совершенно пустой желудок скрутило от темной горечи. Пришлось поставить чашку в раковину и налить стакан воды. По пути на веранду, где сидел Уилл (ей не надо было выглядывать в окно, чтобы точно знать это), она захватила свою куртку. Супруги очень давно не выходили по утрам, и Анджелина поразилась тому, как влажен и бел воздух, какой плотной стеной стоит туман. Она сунула руку в молочную пелену, пошевелила пальцами, потом села в кресло-качалку и поставила стакан на столик, стоявший тут всю жизнь.

– Ну вот, – проговорила она.

– Угу, – ответил Уилл.

Раздражение последних дней улетучилось. Она больше не чувствовала необходимости быть начеку и полной грудью вдыхала прохладный воздух.

– Ты знаешь, я люблю тебя.

– Знаю, – подтвердил Уилл, покачиваясь взад-вперед на кресле. – Но порой не ощущаю этого.

Его голова была откинута на спинку. Анджелина встала и прикоснулась к защитной сетке, и ей показалось, что она дотронулась до самих гор.

– Не знаю, почему я не говорила тебе, как рассчитывала на пустой дом, на то, что у меня появится возможность побыть одной.

– А я давно задумал бросить работу. Хотел сидеть дома и проводить больше времени с тобой. Не знаю, почему я не говорил тебе этого.

За сеткой чирикали птицы, садившиеся на деревья и снова взлетавшие, и указующий перст солнечного луча пронизывал стоявший на столе стакан с водой.

Глава 41

Через девять дней после похорон Люси Анджелина поехала туда, где стоял ее передвижной дом, в надежде застать Джона Милтона, но обнаружила лишь холодную, стылую землю. Последние шесть недель будто вычеркнули из календаря. Она преодолела поребрик и остановилась посреди пустого участка. Заглушила двигатель, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. И хотя Анджелина так и не вышла из машины в этот пасмурный день, не соприкоснулась с пустотой окрестностей, она уловила некую энергию, легкое возбуждение, которое доказывало, что да, что‑то всё‑таки произошло.

* * *

Не успела Анджелина войти в «Севен-элевен», как Грэйси сообщила:

– Он купил участок рядом со старым шоссе номер семь. У меня есть координаты.

– Вы знали, что я вернусь?

– Для этого никакие сверхспособности не требуются.

Анджелина улыбнулась.

– Джон Милтон провел здесь все минувшие выходные – чинил дверь и просто слонялся без дела, – продолжала Грэйси. – Я заметила его машину на шоссе и подошла, чтобы помочь ему упаковать для приюта одежду Люси. Я еще прибралась, а Джон Милтон сказал, что это действо не заставило меня сиять так, как сияла Люси. Той двери здорово от вас досталось. Ему пришлось менять петли.

– Она оказалась крепче, чем я думала.

– Мы все такие, разве нет, подруга?

* * *

Анджелина съехала с шоссе на недавно проложенную грунтовку. Трейлеры обнаружились по левую сторону дороги. А на пригорке позади них стоял Джон Милтон, будто наблюдавший за тем, как она подъезжает. Поэтому Анджелина ехала медленно и припарковалась за его красным грузовиком. Когда она вышла из машины, Джон Милтон увлеченно копал землю. А Старушка с лаем носилась вокруг.

Сначала Анджелина подошла к трейлерам, поставленным треугольником, словно фургоны переселенцев вокруг костра в конце дня. Встала перед трейлером Люси с его новенькой фиолетовой дверью и замерла, ощущая великанские объятия двух других трейлеров и бесконечный простор далекого неба. Солнце согревало ее. Дул легкий ветерок. Она гордилась Джоном Милтоном и радовалась за Люси. Всё именно так, как должно быть.

Анджелина взобралась на пригорок.

Слева от тропы лежали груда старых досок и четыре старых телефонных столба. Джон Милтон уже выкопал три ямы и теперь трудился над четвертой. Вернее, он бросил работу и наблюдал за Анджелиной.

– Люси бы понравилось, – сказала она.

– Оставайся Люси в том трейлере, его бы сейчас здесь не было.

– В передвижном доме, – поправила его Анджелина.

– Люси называла его передвижным домом, только когда бывала расстроена или вспоминала Сома. А в остальное время – просто трейлером.

Анджелина посмотрела вниз, на свою машину, потом на передвижные дома и снова на Джона Милтона.

– Мне пришлось уехать, – пояснил он. – Недостаточно было иметь собственный трейлер. Люси вечно торчала в нем.

– У вас отличный участок, – заметила Анджелина.

Джон Милтон оперся о лопату и улыбнулся.

– И поезд, который его пересекает, тоже неплох. Линия проходит по лесу в юго-восточном углу. – Он махнул рукой. Анджелина посмотрела в ту сторону.

Джон Милтон вынул еще один ком земли и отшвырнул лопату. Взял мешок и высыпал из него в старую ржавую красную тачку сухую смесь. Добавил воды из ведра и перемешал.

– Цемент? – спросила Анджелина.

Он кивнул, взялся за тачку и покатил ее к ямам. Анджелина посмотрела ему вслед. Джон Милтон выгрузил немного цемента в первую яму, взял телефонный столб, воткнул его в цементную массу и замер, поддерживая столб и глядя на нее.

– Помощь нужна? – спросила она.

– Неужто вам так кажется?

– Я просто пыталась быть любезной.

– Почему бы вам не попытаться быть собой?

Анджелина отвернулась, чувствуя, как вспыхнуло у нее лицо.

– Тут хорошее место для строительства, – проговорила она. – У вас будет потрясающий вид.

– Небо устраивает шоу каждый день. – Джон Милтон поднял глаза. – Дождь надвигается. В ноябре трудно что‑то достроить.

Смотреть на небо Анджелина не стала – ее взгляд был прикован к Джону Милтону.

Он перевел на нее глаза.

– Держу пари, вы чувствуете себя облаком. В смысле – ощущаете то же самое, что почувствовало бы облако, если бы я мог обхватить его руками. – Анджелина старалась сохранить зрительный контакт, но это было уже чересчур. Она потупилась. – Когда я впервые услышал вас по телефону – вы звонили насчет Люси, – то подумал, что невозможно представить себе тело, обладающее таким безнадежным голосом. Ваш голос ассоциировался у меня с желтым цветом – с оставшимся без матери птенчиком. – Грудь у нее стеснило. – Каждый раз, когда я вижу вас, – продолжал Джон Милтон, – вы кажетесь мне всё более легкой: однажды возьмете да и улетите. И желтой. В вас до сих пор есть что‑то желтое.

– Я трусиха [14]14
  В английском языке существует выражение yellow-belly coward (дословно «трус желтобрюхий»): трусость часто ассоциируется с желтым цветом.


[Закрыть].

– Это другой желтый. Мягкий исходный оттенок желтого. Бледный, нерешительный.

– Что думаете делать с трейлерами?

Джон Милтон отпустил столб и сделал несколько шагов.

– Может, сооружу посередине очаг. Куплю складной стул.

Анджелина повернулась к нему лицом.

– Вы знали про акварели?

Джон Милтон начал возиться со вторым столбом.

– Я не бывал в спальне Люси с тех пор, как перенес туда ее мебель.

– Можно мне взглянуть на них еще раз?

– Дверь не заперта.

Анджелина стала спускаться с пригорка.

– Знаете… – проговорил Джон Милтон ей вслед. Она остановилась, но не обернулась. – Если бы вы были йо-йо на веревочке, я бы тотчас притянул вас обратно.

Анджелина, по инерции набирая скорость, продолжала спускаться, но, хотя расстояние между ними увеличивалось, ее не отпускало ощущение, что она летит к Джону Милтону. Анджелина подняла взгляд. Ветер крепчал, деревья шумели, по небу, наталкиваясь друг на друга, неслись потемневшие облака.

Глава 42

Анджелина распахнула новую фиолетовую дверь трейлера Люси и не потрудилась закрыть ее за собой. Прошла в спальню, но не акварели, ради которых всё вроде и затевалось, а пустое пространство над кроватью, где раньше висели три рисунка, ныне покоившиеся в земле, привлекло ее внимание. Анджелина представила, как Люси проводит пальцами по низкой деревянной крыше своего последнего жилища, вдыхает сосновый аромат и улыбается маленькому мальчику в красной рубашке с картинки.

Она сбросила туфли и легла поверх цветастого одеяла, вдыхая едва уловимый запах Люси. Ей было уютно и спокойно. И ничто не мешало подумать о том, не стоит ли ей уйти из собственного дома и от Уилла. Еще три месяца назад подобная идея не привиделась бы Анджелине и в страшном сне, а три недели назад она не рискнула бы задать этот вопрос даже самой себе.

И, несмотря на недавний продолжительный сон, на вновь обретенную (или подаренную?) свободу от рамок и условностей брака, Анджелина почувствовала, что вновь проваливается в дремоту.

* * *

Кто‑то коснулся ее губ настойчивым поцелуем, и она, не вздрогнув и не испугавшись, открыла глаза. Пальцем, будто рисуя, дотронулась до мягких жадных губ, затем до собственного рта. Но смотреть снизу вверх на другого мужчину, не Уилла, чего она на самом деле и желала, – это было слишком. Слишком. Анджелина отвернулась, спрыгнула с кровати, нашарив туфли, выскользнула из трейлера и замерла в восторге под струями проливного дождя.

Глава 43

Этим утром, решил Уилл, ему необходимо послушать пение ветра. Так называемые китайские колокольчики, вручную настроенные на соль мажор, были доставлены еще неделю назад в длинной прямоугольной картонной коробке. О «музыке ветра» Уилл мечтал целую вечность. Он развернул три трубки из нержавеющего алюминиевого сплава, подвешенные к круглой основе. Ему потребовался всего час, чтобы пристроить эту штуку к стене дома между грилем и верандой, на которой он сейчас и стоял. Уилл выполнил свою часть работы и теперь ждал. Он знал, что ценность имеет и само ожидание, даже если оно связано с чем‑то столь непредсказуемым, как ветер. Потом ему подумалось, что ветер, пожалуй, похож на кастрюлю, которая ни за что не закипит, пока на нее смотришь.

Уйдя в дом, Уилл принялся расхаживать взад-вперед по прихожей. После похорон Люси он не мог принудить себя зайти в мастерскую, увидеть свои ящички. И всеми силами избегал этого.

А теперь собирался избежать кой-чего еще. Поэтому сел в машину и поехал в «Тихий дом». Там Уилл впервые застал Грэйси с ее большими красными губами и странного цвета волосами. После похорон она, учитывая все эти перекрестные связи, казалась ему давней знакомой. Конечно, это не Стелла, зато сейчас она здесь, рядом. На заднем плане играла песня «Не бери в голову». Уилл угостил Грэйси латте и задал столько вопросов, сколько сумел придумать. Выяснилось, что муж ее погиб в автокатастрофе вскоре после их свадьбы – Грэйси забеременела, сообщила ему радостную весть, и вот он умер; что Клайд сейчас живет дома и ищет работу; что в пустующем трейлере Люси царит идеальный порядок. Когда Уилл, под звучавшую над головой песню Джексона Брауна «И река открывается для праведных», слова которой неизменно вызывали у него улыбку, открыл дверь кафе, намереваясь уйти, объявился Клайд. Он как раз вылезал из своей видавшей виды машины.

– Привет, Клайд, сегодня я впервые попробовал латте! – сообщил парню Уилл.

Клайд лишь улыбнулся в ответ и продолжил свой путь. Уилл поступил так же.

По возвращении домой, подъезжая к гаражу, Уилл поймал себя на том, что притормаживает – похоже, он готов включить заднюю передачу и укатить куда‑то в закат. Неужели он ничему не научился? Уилл припарковался, выскочил из автомобиля, вставил ключ в замок задней двери дома и, захлопнув ее за собой, устремился в подвал. Взялся за медную ручку и повернул ее.

Глава 44

Во время своего второго визита Анджелина, выйдя из автомобиля, мельком покосилась на трейлеры и на сооружение, над которым трудился Джон Милтон, после чего уже не сводила глаз с него самого: вот он пристегивает молоток к рабочему поясу, вот делает шаг вниз по лестнице, вот опирается на ступеньку… И смотрит на нее. Анджелина плотнее закуталась в свое черное пальто.

– Анджелина, Анджелина! – крикнул Джон Милтон.

– И вам привет, – ответила она, останавливаясь примерно в трех шагах от него.

– Там разноцветный шарф. Для вас.

Анджелина кивнула на деревянное сооружение.

– Странный у вас дом.

– Вы полагаете, я строю дом?

– Просто мне подумалось… – Анджелина оглянулась на трейлеры и вздохнула. – Наверное, я решила, что вы хотите иметь настоящий дом. Не знаю почему. Нелепость какая‑то.

– Это рекламный щит.

Она отступила на несколько шагов и села на землю лицом к сооружению, которое, в ее оправдание, вполне могло бы оказаться стеной дома, если этот дом планировали приподнять над землей. Теперь она видела, что оно, конечно, больше похоже на билборд. В нижней части рамы щита имелся деревянный выступ, опиравшийся на четыре столба – их‑то Джон Милтон и устанавливал, когда Анджелина приезжала в прошлый раз. Пространство внутри рамы заполняли шесть досок. С середины правого столба начиналось нечто вроде лестницы.

– Для реклам, нарисованных мной от руки, – пояснил он.

– Но их никто не увидит!

– Я увижу.

Анджелина глазела на билборд так, словно он мог исчезнуть прежде, чем она успеет все это осмыслить.

Джон Милтон подошел, сел рядом с ней, а потом растянулся на холодной земле.

– Люблю полежать возле щита. Мне нравится бывать в гостях у травы, у всех этих мириадов травинок. – Он выдернул один стебелек и сунул его в рот. – Ярко-зеленые! И сосна – чувствуете в воздухе сосновый аромат? Я всегда жалел, что воздух бесцветный.

Анджелина тоже легла на спину, коснувшись его руки и не понимая, нарочно ли она это.

– Воздух пахнет точно так, как в те времена, когда Люси постоянно ходила убираться. Я не помню офисов – только запах сосны. Мусорные баки были переполнены бумагой, не подлежавшей переработке. Люси вытаскивала листки без следов кофе и очень аккуратно складывала в стопочку. Помню, она еще стучала краем стопки по столу: тук-тук. В офисах Люси убираться не любила. Говорила, что строгие черно-белые интерьеры выпивают у нее все силы. А потому, когда решила, что запаслась бумагой на целую вечность, переключилась на дома. Их я уже помню.

– Я скучаю по Люси, – проговорила Анджелина.

– Я давно подыскивал себе участок, с тех самых пор, как ощутил гладкость первых виниловых реклам, сделанных на компьютере. Конечно, здорово видеть готовый плакат, который привозят в гигантских размеров ящике, но увязывать то, что я «нарисовал» на экране, с этой гладкостью тяжело. Мозг перенапрягается. Я знал, что мне понадобится широкое открытое пространство, где будет достаточно места для постройки задуманного, чтобы я по-прежнему мог чувствовать движение своей руки и видеть, как возникает нечто реальное.

– Как вы взялись за рекламные баннеры?

– Это долгая история. Люси всегда хотела слушать ее с начала до конца.

– Я тоже хочу.

– Я учился в школе, и в марте выпускного года в витрине магазина появилось объявление. На нем было написано красным фломастером: «Требуется художник по рекламе. Обращаться в „Рекламное агентство Северной Джорджии“, Стейт-стрит». Я обратился и нарисовал для Коди (ну, тогда еще мистера Калхуна) рекламу на обороте листка с домашним заданием по алгебре. И на следующий день приступил к работе – через два часа после уроков. После окончания школы перешел на полную ставку. Нас было трое: мы с ним и Патти. – Джон Милтон повернулся к Анджелине. – В этом месте Люси всегда спрашивает: «Патти?», словно не помнит ее.

– Патти? – спросила Анджелина.

– Патти было двадцать три. И благодаря ей я узнал, что люблю женщин постарше, так же как люблю мелки, у которых давно стерся кончик и они почти распались на кусочки. Патти всегда утверждала, что называет ложку ложкой, но ко мне она обращалась «мистер Большой Бык». Мне это прозвище нравилось, потому что в нем два «Б». А еще Патти говорила, что я жесткий снаружи и мягкий внутри. Я отвечал, что по описанию это похоже на яйцо.

«И на шоколадный батончик», – подумала Анджелина.

Джон Милтон повернулся на бок, лицом к ней.

– В этом месте Люси всегда говорит: «И на шоколадный батончик».

Анджелина взяла его за руку и тоже повернулась на бок, лицом к нему.

Джон Милтон на минуту закрыл глаза.

– Когда я впервые очутился на большом складе с гигантской дощатой рамой, у меня захватило дух. Мне ужасно хотелось этим заниматься, но как обойтись без карточек и блокнотных листков из запасов Люси? Я почувствовал себя большим и маленьким одновременно. Но мистер Калхун принес подвесной проектор, похожий на тот, что был у нас в школе. Оказалось, я должен рисовать как обычно, после чего рисунок наносили на стекло и проецировали по четвертям на бумагу. Всё, что мне оставалось сделать, – это перенести на нее линии. А потом раскрасить. Четыре части склеивали друг с другом уже на щите. Мистер Питерс стал объяснять мне, насколько глубоко нужно вбивать в землю столб при сооружении конструкции щита, как опускать лестницу, как поднимать части плаката в пакете, как закрашивать старую рекламу, прежде чем наклеивать новую, а если накопилось слишком много слоев, соскребать ее. Пока он говорил, я все время качал головой. А потом заявил ему: «Я художник по рекламе и работаю в одиночку». Мистер Питерс положил руки на задний борт своего грузовика и ответил: «Джон Милтон, твое дело – рисовать баннеры. Дело Коди – продавать рекламу. Мое – строить щиты. А Патти – это клей, который скрепляет нас вместе. Нас четверо, мы – команда». – Джон Милтон положил ладонь на траву между ними. – Я родился, чтобы рисовать рекламу. Но выяснилось, что еще мне по душе вбивать в землю столбы. А больше всего мне понравилось подниматься над обычным миром – я этого не знал, пока меня впервые не заставили вскарабкаться наверх, – это оказалось похоже на первый удар «блинчика» по воде.

Анджелина как въяве видела всё это.

– Именно эту историю Люси никогда не надоедало слушать. Но кое-что я так и не смог ей рассказать.

– Расскажите мне.

– Выяснилось, что я не могу быстро рисовать. Я просто не умею торопиться. И, по мере расширения нашего бизнеса, стал отставать от графика. Я перешел от рисования на четырех листах бумаги и приклеивания баннера с помощью клеевого пистолета и валика к рисованию на панелях, которые поднимали кранами. Затем, как я уже говорил, в мастерскую прибыла огромная квадратная коробка, а в ней лежал образец виниловой рекламы, созданной на компьютере, – рекламный баннер целиком. У меня скрутило живот. Долгое время винил стоил чересчур дорого для нашей маленькой фирмы, но постепенно подешевел. Чем больше я работал на компьютере, тем чаще мне казалось, что мои баннеры распадаются на части. Однажды теплым декабрьским днем Коди сообщил мне, что это моя последняя рисованная реклама. С этих пор мне надлежит работать только на компьютере.

Джон Милтон опять перевернулся на спину.

– В тот день я наблюдал естественное разветвление единого целого надвое. Однажды, когда я еще учился в школе, Коди показал мне раздвоенный ствол дерева за кафе «Молочная королева» и произнес: «Это называется ветвление». Именно это произошло с моим ремеслом: работа пошла по стремительному прогрессивному пути, а мое сердце – по какому‑то другому. Мне нравится слово «ветвление». Вообще нравится идти одним путем, когда все остальные идут другим. До того дня у меня не было никакого жизненного плана. Того, ради чего надо работать. Я сообщил Люси, что винил наступает и заработок мой упадет. И дал ей меньше денег. Потом получил прибавку, о которой не упомянул. Выяснилось, что компьютерные баннеры у меня выходят не хуже, чем настоящие.

Анджелина села, разглядывая щит.

– Вы будто заключили лес в рамку. Будто… – Она запнулась. – Это странно. Мои глаза… Они стремятся сфокусироваться на маленьком прямоугольнике, через который я могу взглянуть на лес, но виден‑то лишь небольшой его кусочек… – Ей казалось, она пытается сложить какой‑то неимоверной сложности пазл.

Джон Милтон снова повернулся на бок, лицом к ней.

– Я хочу зарыться лицом в твои волосы.

Анджелина вздохнула, пытаясь совладать с собой. Но взглянуть на Джона Милтона так и не решилась. Перед ними пробежала белка. Анджелина запрокинула голову.

– Небо такое голубое.

– Но я никогда не пользуюсь мелком с ярлычком «небесно-голубой». Использую обычный синий. И даже это неправильно. Можно подумать, что для неба назначили один-единственный голубой мелок. А небо такое большое, и оно повсюду.

– Я бы хотела еще раз взглянуть на акварели Люси.

Джон Милтон сел, задев ее.

– Каждое утро перед рассветом, – проговорил он, устремив взгляд в бесконечную синь, – я забираюсь на рекламный щит с термосом кофе. И наблюдаю за тем, как темнота уступает место свету и ночь превращается в день. Я всегда нахожусь там, когда это происходит. Когда открывается огромная картина. В этот самый момент.

Слышать это было непереносимо. Анджелина потянулась пальцем ко рту Джона Милтона, словно пытаясь запихнуть обратно прозвучавшие слова, но на полпути передумала и просто провела по его обветренным губам. Затем встала, отряхнула пальто и начала спускаться с пригорка. Когда она оглянулась, Джон Милтон все еще лежал на земле лицом к рекламному щиту, но, пока она смотрела на него, перевернулся на живот и поймал ее взгляд.

Анджелина снова вошла в фиолетовую дверь.