Текст книги "Такая вот любовь"

Автор книги: Мартин Синтия Ньюберри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 51

Уилл, заканчивая утреннюю прогулку, уже шел к дому, когда увидел Мэри Бет – соседка, сверкая голыми ногами, тащила к дороге большую коробку, согнувшись под ее тяжестью. Он поспешил ей на помощь.

– Позволь мне, – сказал он. Дыхание клубилось в промозглом воздухе паром.

– Спасибо, Уилл.

Мэри Бет поправила на бедрах короткое платьице. Легкий жакет в тон был явно не по сезону. Когда женщины перестали носить колготки?

– Анджелине жутко повезло, что ты всегда рядом. Моего Берта вечно нет дома. – Она потерла руки.

– Обращайся в любое время, Мэри Бет. Просто позвони мне. Я буду рад помочь. – Уилл задался вопросом, почему двадцать пять лет назад не влюбился в кого‑то вроде этой своей соседки, но, что кривить душой, ответ он знал. Он любил Анджелину именно за странность ее беспорядочной натуры. Когда этим утром Уилл отправился на прогулку, его жена поехала в спортзал. А Мэри Бет, конечно, захотела бы, чтобы муж ее сопровождал, вот только он, вероятно, не захотел бы. В причудливом мире мы живем.

Уилл перешел дорогу как раз в тот момент, когда перед его домом остановился фургон «Федекса». Уилл стоял в начале подъездной дорожки, так что Дейлу не пришлось идти до самой двери.

– Как поживаете, мистер Брукс?

– Пожалуйста, называйте меня Уиллом.

Дейл протянул ему конверт и полез в карман.

– На День благодарения мы устроили для близняшек фотосессию.

Уилл сунул конверт под мышку и взял снимок. Две малышки – одна светленькая, другая темненькая, одна в джинсах, другая в платье, настолько разные, насколько это вообще возможно, – сидели на тучной грядке с гигантскими тыквами, кабачками и пугалом.

– Они так выросли! Напомните, сколько им лет?

– Только что исполнилось три.

– Хотел бы и я показать вам такие фотографии…

– Говорю вам, – сказал Дейл, ковыляя обратно к грузовику, – быть дедушкой – это круто.

Уилл помахал старику и пошел к дому. А когда закрывал за собой дверь, зазвонил телефон. Он бросился на кухню, чтобы ответить, и сердце его бешено заколотилось.

– Пап?

– Ливи! – Ее голос звучал так, будто она в соседнем доме, а не за океаном, в Париже.

– Я собираюсь на праздниках остаться тут, – сообщила девушка.

– Ты не приедешь на День благодарения? – Уилл рухнул на стул у кухонного стола.

– Ты ведь сказал, что все в порядке, верно?

– Да, разумеется.

– Ладно, я просто хотела поставить тебя в известность. Так что увидимся через месяц, на Рождество. Меня ждут друзья. Передай привет маме.

– Береги себя, – проговорил Уилл. Его дыхание замедлилось.

– Пока, пап.

– Ливи! – громко воскликнул Уилл, вставая.

– Да?

– Позвони, если сможешь. В День благодарения.

– Конечно, пап.

Вот так в одно мгновение он опять остался один.

Уилл положил трубку. И, поколебавшись всего секунду, достал из холодильника бекон, яйца и сливочное масло.

У задней двери стояли три большие пустые картонные коробки, поставленные одна на другую. Он позабыл вынести их на улицу.

Уилл закрыл холодильник и разложил ингредиенты для завтрака на кухонном столе в том порядке, в каком они ему понадобятся. Затем взял все три коробки разом за клапаны, пронес их по дому и через парадную дверь отправился к мусорным бакам. Поставил рядышком, повернулся, намереваясь тотчас устремиться обратно, но почему‑то встал и принялся разглядывать их двухэтажный дом, наполовину кирпичный, наполовину отделанный гонтом. Ему когда‑то понравилось, что кирпич не нуждается в уходе, а Анджелине – что она могла представлять деревья, из которых сделан этот гонт. Это будет первый День благодарения, когда не вся семья рассядется за праздничным столом.

Уилл очень хотел собрать всех вместе в последний раз и потому ожидал, что теперь ощутит какой‑то внутренний надлом, однако ничего подобного не почувствовал.

День благодарения всё равно наступит.

Высоко над головой прошумел самолет. Мэри Бет выехала задним ходом со своей подъездной дорожки. На обочине замерла белка, затем метнулась на дорогу прямо перед ее машиной. Уилл ждал. Белка скакнула к ним во двор.

А как быть, если Анджелины нет дома? Сейчас‑то ее, разумеется, нет. Она в спортзале. Но если ее не будет дома гораздо дольше? Если ее понесет неизвестно куда и в День благодарения?

Но День благодарения всё равно наступит.

Индейка у них всё равно будет, сказал себе Уилл, направляясь к дому. У них всегда была индейка.

На крыльце у него внезапно подкосились ноги, и ему пришлось опуститься на ступеньку. Разве не эти слова произнесла его мать той осенью, когда от них ушел отец? «Индейка у нас всё равно будет». Будто это могло решить все проблемы. И снова сделать жизнь нормальной.

Уилл протянул руку и дотронулся до шершавой кирпичной стены. Он знал, что не в его силах загнать жизнь в рамки нормы. Но знал также, что никогда не уйдет отсюда. Кирпич, который тоже никуда не денется, на ощупь был холодным и колким. Мать Уилла не смогла удержать отца, так же как он не способен удержать Анджелину.

Уилл вспомнил, как стремился обеспечить Анджелину всем, что могло ей понадобиться, но это было еще в те времена, когда ей был нужен он. Оставалось надеяться, что и теперь он ей нужен. Уилл выпрямился. В этом году он сам приготовит индейку. Он выдернул сорняк, торчавший из-под камней фундамента, и встал. Кукурузный хлеб у них тоже будет, решил Уилл. Кара и Айрис придут в восторг. Да и в доме заблагоухает. Может, он даже угостит Стеллу. Что еще? Уиллу захотелось переосмыслить праздничную трапезу. Он готов спорить, что в кулинарных передачах на этой неделе готовят всевозможные блюда для Дня благодарения.

На крыльце к стене дома был прислонен черный зонт, и, входя в парадную дверь, Уилл захватил его и опустил в подставку для зонтов. Включив в гостиной телевизор, увеличил громкость, чтобы слышно было на кухне – он ведь сейчас займется завтраком. В конце концов, в доме больше никого нет. Затем Уилл нашел кулинарный канал. Ведущая передачи ставила в центр стола вазу с осенними цветами. В этот День благодарения у них тоже будут свежие цветы, подумал Уилл. Он их купит сам.

Глава 52

В понедельник накануне Дня благодарения Анджелина неожиданно открыла глаза и проснулась в кромешной темноте. Сердце у нее колотилось. Рядом неравномерно всхрапывал Уилл. Четыре часа утра – «ровнехонько», как говорит Джон Милтон. Она встала с кровати, натянула джинсы и черную водолазку. Вытащила из шкафа-купе черные носки и ботинки и, выскользнув из спальни, закрыла за собой дверь, отсекая всплески храпа.

Внизу Анджелина в темноте включила электрический чайник, потом сходила в туалет. Приготовила термос, кружку, чайные пакетики. Через минуту запахнула на себе черное пальто и обмотала шею длинным цветастым шарфом, купленным неделю назад. Нащупала в кармане перчатки, повесила на плечо сумочку, одной рукой прижала к груди термос и недопитую кружку, а другой сняла с ключницы ключи.

Когда Анджелина завела машину, на приборной панели засветились желтые цифры 4:17 и другие огоньки, обычно ею не замечаемые, – красные, синие, зеленые. Она выключила обогрев, чтобы не привыкать к теплу, и двадцать три минуты спустя свернула к участку Джона Милтона. Замедлила ход, не желая будить его, если он еще не проснулся, потом и вовсе притормозила, выключила фары. Снова Анджелина тронулась, когда ее глаза освоились в темноте. Ехать было совсем недалеко – она припарковалась рядом с красным грузовиком, надела перчатки и, потянувшись к бардачку за фонариком, неожиданно увидела на полу море своих зонтов. Когда она вспоминала о них в последний раз? И, что удивительно, единственное, чего ей теперь хочется, – избавиться от этого хлама. Выйдя из машины, Анджелина оставила дверцу открытой, чтобы не хлопать ею, вдохнула сухой ноябрьский воздух, наслаждаясь темнотой, перспективой, звездами над головой, тем фактом, что мир здесь и сейчас еще окутан ночью и сама она пребывает в этой ночи. Слишком много лет она боялась раскрыться, боялась желтого цвета. Боялась того, что обнаружит в себе и к чему ей, возможно, придется приноравливаться.

Анджелина поднялась на пригорок, держа фонарик у самой земли; с собой из машины она прихватила завернутые в старый плед термос и кружку. У рекламного щита выключила фонарик, снова дала глазам привыкнуть, а затем затаилась, пытаясь уловить присутствие другого человека. Но ничего не почувствовала. Отступила к столбу и вгляделась в темноту. Нет, никого. Обрадовавшись, что приехала довольно рано, женщина еще раз медленно, глубоко вдохнула ночь, не выказывавшую ни малейшего намерения ей препятствовать, расстелила плед у основания первого деревянного столба и села, прислонившись к нему спиной. Плечи ее вздымались и опускались в естественном ритме, грудная клетка наполнялась воздухом и отдавала его обратно. Утро было холодное, но не морозное, и Анджелина подняла глаза к блистающим в небе этого огромного мира огням.

Вскоре послышалось хлопанье закрывшейся дверцы. Анджелина замерла, стараясь разглядеть тень мужчины, который явно шел к ней. Тень, которая постепенно надвигалась и с приближением начала светиться – впервые Анджелина заметила это после смерти Люси. Он весь сиял. Надин, Люси и Джон Милтон. Анджелина улыбнулась в темноте.

Джон Милтон остановился перед ней.

– Я же сказал «нет».

– Но имел в виду «да».

– Черт. Вот именно.

Он протянул руку, и Анджелина ухватилась за нее. Он поднял ее и прижал спиной к столбу.

Анджелина ощущала затхлое тепло его несвежего тела: никаких ухищрений, никакого притворства.

Джон Милтон обнял ее вместе со столбом, потерся шершавой щекой о ее щеки и запрокинул голову.

– Никакого секса. Наверху – никакого секса! Туда поднимаются ради другого.

Анджелина подняла руки, попутно оттолкнув его.

– Вот потому я здесь – ради чего‑то другого. – Она поняла это только сейчас.

Джон Милтон закашлял и сплюнул в сторону.

– Полезли, – сказал он и, наклонившись за лестницей, прислонил ее к передней части столба. – Дай мне свой термос.

Анджелина протянула ему термос и кружку, но кружку Джон Милтон отшвырнул в сторону. Затем бросил ее термос в свою холщовую сумку, вытащил оттуда шапку, надел ее и повесил сумку на плечо. Ухватился за лестницу обеими руками, затем опустил одну руку и отступил в сторону. Анджелина подошла вплотную к лестнице. Джон Милтон снова взялся за вторую перекладину, обхватив заодно и Анджелину. Она высоко подняла руки, ухватилась за верхнюю ступеньку и полезла.

Раздался тихий щелчок, и ступени осветились. Анджелина чувствовала, как Джон Милтон подстраховывает ее. Ее затянутые в перчатки руки с неимоверной быстротой достигли деревянного выступа, она заползла на него, прижалась спиной к щиту, затем подтянулась вправо, держась руками за выступ, который оказался шире, чем она ожидала.

А затем рядом с ней уселся Джон Милтон. Черное небо немного начало светлеть. Это было нечто необыкновенное – ощущать, как твои ноги болтаются в пустоте, в бескрайнем пространстве над землей, которая придавала бы уверенности или устанавливала пределы. Джон Милтон снял шапку и ботинки. Затем встал и перешагнул через Анджелину. Она услышала и почувствовала, как с него упали штаны, а за ними последовала рубашка. Когда Джон Милтон дошел до края выступа, тот завибрировал. Его таинственные очертания вырисовывались на фоне тьмы, струя мочи взмывала в воздух и приземлялась где‑то внизу. Затем Джон Милтон повернулся к Анджелине, и выступ снова задрожал.

– Ты когда‑нибудь делала такие рисунки? – спросил он. – Сначала закрашиваешь лист разными цветами, а затем покрываешь его черной краской. Потом берешь скрепку и процарапываешь изображение. – Как стол, который Уилл сделал для Кары. – Небо – оно вроде такого рисунка, – продолжал Джон Милтон.

Это было верно. На черном небе появились розовые, оранжевые и желтые линии. Анджелина, прижавшись спиной к щиту, осторожно поднялась и почувствовала, как его рука поддержала ее за локоть. Она сняла перчатки и сунула их в карманы пальто. Расстегнула пуговицы, Джон Милтон взял соскользнувшее с ее плеч пальто и бросил слева от нее. А потом прижал Анджелину к щиту, поставив руки по бокам от нее.

Сквозь ее тело пробежал электрический ток. Анджелина вздрогнула.

Джон Милтон протянул руку, чтобы расстегнуть ей джинсы.

– Я сама, – сказала Анджелина, вспомнив то детское – чистое – ощущение позыва. Она посмотрела поверх его рук в небо.

Джон Милтон сделал полшага назад.

Анджелина взяла его руку и прижала ладонью к щиту. Затем сама расстегнула молнию на джинсах, стащила их вместе с трусами, добравшись до ботинок, сняла их. Ее ноги обжег холодный воздух. Прислонившись к щиту, она стянула через голову водолазку, под которой не было бюстгальтера. И всем телом прижалась к ледяному билборду.

Джон Милтон протянул руку поперек ее груди, точно автоматическую перекладину, которая с щелчком захлопывается перед вами после свистка, прямо перед запуском аттракциона.

Анджелине было слышно, как участилось его дыхание.

– Наверху нельзя, помнишь? – проговорила она.

– Хорошо, – ответил Джон Милтон, опуская руку. – Хочешь пописать?

Анджелина помотала головой, снова вздрогнув при виде всего, что ее окружало.

Джон Милтон расстелил под ними их одежду и помог ей сесть. Затем опустился сам.

– Хитрость в том, – объяснил он, – что холоду надо отдаться, а не бороться с ним.

Анджелина сделала вдох и попыталась расслабиться. Потом выдохнула.

– Смотри, – сказал Джон Милтон, – солнце.

Анджелина увидела на востоке белый свет со слабыми проблесками розового. Ночь уступает место дню, и круговорот продолжается.

Джон Милтон открыл ее термос и спросил:

– Ты разве не кофе взяла?

– Чай.

Он рассмеялся, плеснул немного чая в крышечку термоса и протянул ей.

– Я хотел, чтобы ты поднялась сюда со мной. Это желание для меня самого стало неожиданностью. Приятной неожиданностью.

Анджелина обхватила теплую крышечку замерзшими пальцами. Затем до нее долетел насыщенный аромат его кофе, и она пожалела, что выбрала чай.

– Твое здоровье! – Джон Милтон протянул ей крышку своего термоса. Анджелина чокнулась с ним. – До того как ты свернула с дороги, – продолжал он, – у меня было всё, чего я желал: мое личное пространство, собственный участок земли, собственный рекламный щит. А теперь мне кажется, что я, пожалуй, хочу чего‑то еще.

Анджелина повернулась, посмотрела на него, прислонилась плечом к его плечу и заметила:

– Как странно случается: потребность возникает из ниоткуда. Словно некая пустота. И ты не будешь счастлив, пока она не заполнится.

– Мне лучше всего одному.

Внизу виднелись составленные треугольником трейлеры: дом Люси служил верхней стороной, дом Джона Милтона стоял с севера, с юга фигуру замыкал пустой трейлер. А еще Анджелина осознала, как далеко от нее земля, и отпрянула, прижавшись головой к щиту. Она подалась назад и ухватилась за выступ. Ее охватил испуг, по всему телу волной побежали мурашки.

– Может, мне переехать в пустой трейлер? – пробормотала она.

Джон Милтон посмотрел вниз, а затем куда‑то вдаль.

– В школе у девчонок были раскраски, и я наблюдал за тем, как они расцвечивают картинки, осторожно водя мелком только в одном направлении, не заходя за контуры. Я решил, что Люси, вероятно, не по карману такие книжки, но однажды увидел их в супермаркете, в тележке «Все по десять центов», а у меня в кармане красных штанов как раз завалялся десятицентовик. Я выбрал раскраску с деревенскими животными – мне никогда не доводилось бывать на ферме. И стал в очередь за Люси, будто мы не вместе. Увидев, чтó у меня в руках, она громко осведомилась, зачем мне чужие рисунки. Я взглянул на этих кур, петухов и свиней, затем поднял взгляд на подбородок Люси, на ее голубые глаза, смотревшие в мои голубые глаза. И вдруг понял: лучшие рисунки – те, что я создаю сам, те, что таятся внутри меня, а я об этом даже не подозревал. Ей не потребовалось говорить мне, чтобы я положил раскраску обратно.

Анджелина, отдавшись холоду, теперь смотрела вдаль, а не вниз. Она здесь, наверху, ради «чего‑то другого». Так что, возможно, охвативший ее озноб вызван не испугом, а волнением. Она пошевелила пальцами ног, убеждаясь, что чувствует их. Никаких контуров. Пустой лист. А если?.. Разлившийся по небу розовый свет приобрел оранжевый оттенок, окутывавшая мир тьма рассеялась.

– Рассвет наступает быстро, – заметил Джон Милтон.

Обнаженная Анджелина сидела на рекламном щите, свесив ноги. На ближайшем дереве дважды чирикнула птица, после чего издала трель. А потом раздался гудок.

– Мой собственный поезд, – объявил Джон Милтон. – Мир полон чудес.

В этот момент на востоке появилась крошечная оранжевая арочка. Земля загудела. Поезд набирал скорость. Прозвучали три длинных гудка, взывавших к Анджелине.

– Гляди, – показал Джон Милтон. – Это так круто.

Поезд очутился как раз под восходящим солнцем: за деревьями мелькали серебристые блестки. Гудки были громкими и настойчивыми.

– Еще? – Джон Милтон наклонил к ней термос.

Пока он наливал чай, Анджелина, держа крышечку, наблюдала за клубами пара, таявшими в воздухе. Пронесся и снова стих ветер, не способный оставаться на одном месте. Но тут она вспомнила:

– В четверг День благодарения. Что ты будешь делать без Люси?

– Скучать по ней. В День благодарения я буду скучать по ней.

Рассветные краски возникали и поднимались в вышину одна за другой, послойно, но постепенно заняли все небо. Гудки затихали вдали, хотя были еще слышны, и в этом затихающем свисте Анджелина уловила настойчивый призыв.

В том, что она может рассчитывать на Уилла и доверять ему, есть нечто прекрасное. Он – скала, о которую Анджелина вот-вот разобьется. Она никогда никого не любила так долго, но слишком давно не выходила за контуры.

– Со мной все будет в порядке, – сказал Джон Милтон.

– Со мной тоже, – откликнулась Анджелина.

Снова послышалось пение птиц. Оно окружало их со всех сторон. Анджелина посмотрела вверх и вдаль, затем на Джона Милтона. На его волосатые ноги. Все остальное тоже было волосатым. Когда она добралась взглядом до его глаз, оказалось, что он, в свою очередь, внимательно рассматривает ее: сначала лицо, потом грудь, живот. Анджелина тоже опустила взгляд на маленькую складку жира у себя на животе – последствие пристрастия к сладкому, затем рассеянно полюбовалась на окрестности и снова посмотрела на себя. На того неидеального человека, которым она являлась. Джон Милтон ухмыльнулся, и она ответила улыбкой, зародившейся у нее в глазах и распространившейся по всему телу, до самого кончика длинного пальца на ноге. Запрокинула голову и взглянула на горы. Она чувствовала себя живой. И на сей раз это ощущение не шокировало ее, точно ее душа успела как‑то обвыкнуться с этим.

Анджелина посмотрела строго на север и, стараясь дотянуться взглядом до самых дальних далей, стала медленно поворачивать голову на восток, вбирая в себя весь окружающий мир. Солнце уже превратилось в полный круг, день вступал в свои права. Взгляд Анджелины миновал солнце, лес на южной стороне участка и дошел до бело-желтой поверхности за спиной у Джона Милтона. Анджелина ухватилась за выступ и чуть подалась вперед, чтобы разглядеть рекламный щит.

– Цыплята?

Голос его прозвучал тише, чем когда‑либо:

– Вскоре после того дня в супермаркете я завел собственную ферму. Нарисовал рекламу с тремя цыплятами в клетке, точно такими, как эти, наверху, только меньше. Наверху написал: «Цыплята!!!», как и здесь сбоку. Правда, не могу вспомнить, раздавал ли кто цыплят даром или же я протестовал, выступая за их освобождение.

Анджелина вспомнила виденную ею недавно карточку из обувной коробки. На ней был изображен маленький мальчик в красных штанишках, сидящий на вершине голубой горы. По небу, как облако, плыла надпись: «Свободная любовь». Нет ли у этих слов иного значения, подумалось ей. И по ее коже опять побежали мурашки.

На верхушку лестницы села маленькая птичка, и Анджелина, как раз отворачивавшаяся от щита, вздрогнула. Коричневое оперение, белое подбрюшье. Лесной дрозд, подумала она. А может, эти полоски на брюшке – признак коричневого пересмешника? [16]16
  Коричневый пересмешник – официальный символ штата Джорджия.


[Закрыть] Она заглянула в круглые желтые глаза птицы, которая в прыжке повернулась к горам.

«Мы учим их смотреть туда, где они хотят очутиться».

Отвести взгляд от птицы и устремить его на сверкающие горы – как можно дальше. «А если…»

Анджелина поставила крышечку с чаем на выступ и натянула водолазку. Потом начала вставать.

– Похоже, мы разветвляемся, – заметил Джон Милтон, все еще держа крышку с кофе.

Анджелина улыбнулась, осторожно поднялась на ноги, прижимаясь к щиту, и влезла в джинсы. Затем опять села, сунула ступни в ботинки и надела пальто. Подползла к лестнице, но помедлила, оглянулась и увидела горы, искрившиеся в свете разгоравшегося дня. Затем, ступенька за ступенькой, Анджелина спустилась, снова и снова оглядываясь на горы и задерживая то одну, то другую ногу в воздухе – всего на миг, чтобы привыкнуть к ощущению.