Текст книги "Такая вот любовь"

Автор книги: Мартин Синтия Ньюберри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

– Я оставалась с ней до приезда скорой. Вы знали, что ее спальня увешана акварелями?

– Не надо было мне ее бросать, – пробормотал Джон Милтон, и вид у него был такой, словно он вот-вот рассыплется в прах.

– Рано или поздно дети должны уходить, – возразила Анджелина, одновременно соглашаясь с тем, что Джону Милтону не следовало оставлять Люси. – Вы сделали то, что полагалось. Люси это понимала. – Впрочем, уверенности в том, что Люси понимала, у нее не было.

– Возможно, я сумел бы ей помочь, – возразил Джон Милтон.

– Парамедики считают, что все произошло мгновенно. Сердце. – Он приложил другую руку к своему сердцу. – Люси так и осталась сидеть за столом. Она ничего не успела предпринять.

Джон Милтон повернулся к Анджелине, снял руку с ее плеча, наклонился и обхватил ее своими великанскими ручищами прежде, чем она успела раскрыть ему объятья. Он будто поглотил ее, и это оказалось так приятно. Анджелина расслабилась и вдохнула запах пота и сосны.

– Всё будет хорошо, – одновременно произнесли оба.

Глава 37

Через полчаса после того как Анджелина, заехав в пустой гараж, вошла в дом и вылила в горячую ванну полбутылочки лавандового масла, она услышала, как муж громко зовет ее по имени, словно опасаясь, что ее тут нет.

Дверь ванной распахнулась.

– Анджелина? – Уилл вошел и теперь наконец увидел жену. – Вот ты где!

– Я приехала сегодня утром к Люси и нашла ее мертвой.

– О господи, мне так жаль! Сердечный приступ?

– В общем, да. Внезапная остановка сердца. По крайней мере, так считают парамедики.

– Что‑нибудь нужно?..

– Я скоро спущусь.

– Не торопись, – ответил Уилл.

Услышав щелчок закрывшейся двери, она включила горячую воду и вылила в ванну остаток бутылочки.

Хотя Анджелина отмокала куда дольше обычного, клонящееся к горизонту солнце еще окрашивало небо своими ярко-оранжевыми лучами, когда она вышла из ванной и начала спускаться по лестнице. В кухне ее ждал Уилл, на столе стояли два бокала и бутылка вина. Сейчас они выйдут на веранду. Только желания посидеть там с Уиллом Анджелина не испытывала никакого, о чем всей душой сожалела.

– Выходи, – сказал Уилл, вскакивая и подавая жене куртку. – Я принесу вино.

На веранде Анджелина устроилась в своем кресле-качалке. Над горизонтом к этому времени осталось всего несколько оранжевых отблесков. Цвет покидал этот день, точно у него была какая‑то другая жизнь, в которую он мог сбежать. Анджелина почувствовала, как что‑то давит на нее. Она встала и сняла куртку.

– Теплее, чем я думал, – заметил Уилл. – Теплее, чем было. – Он поставил ее бокал с вином на стол и опустился в свое кресло-качалку.

Анджелина заставила себя спросить:

– Как провел день?

– Ездил к истоку.

– К истоку?

– Я принял правильное решение.

Анджелина взяла бокал, снова села и сделала глоток.

– В смысле?

– Я радовался, что побывал там не по работе, – кашлянув, объяснил Уилл. – Нам надо как‑нибудь съездить туда на пикник.

Со вздохом Анджелина посмотрела на благостного мужчину, который качался в кресле рядом с ней, отлично понимая, что больше не может быть той, кем он желает ее видеть.

– Было тяжело? – спросил Уилл.

– Могло быть и хуже, – возразила Анджелина, надеясь уловить хоть один солнечный лучик. – Люси умерла всего несколько часов назад. Мне пришлось вышибать дверь ногой.

– Ты вышибла дверь?

– Это передвижной дом. Она алюминиевая.

– И всё же!

– А еще мне пришлось сообщать ее сыну.

– Он в порядке?

Анджелина кивнула и отхлебнула немного вина, не ощутив его вкуса.

– Ты ведь знаешь, я видела, как умирают люди. И покойников тоже видела. Хотя, думаю, никогда к этому не привыкну. – Она осушила свой бокал. – Как тихо!

Уилл встал и потянулся.

Солнце закатилось, и Анджелина отчаянно скучала по нему.

Уилл взял ее бокал.

– Налью тебе еще.

– У нас найдется текила?

– Текила? Навряд ли. Есть скотч.

Она помотала головой.

– Тогда вина.

Дверь за мужем закрылась, и Анджелина посмотрела в темноту, спустившуюся на землю. На следующей неделе ей назначат нового пациента, но готова ли она продолжать работать?

Уилл вернулся и протянул ей полный бокал.

– Что у нас на ужин?

– Понятия не имею, – ответила Анджелина. – Мне не до еды. И я устала готовить.

Уилл откашлялся и подошел к защитной сетке, глядя в сторону гор.

На веранде свет требовался нечасто, и сегодня вечером его не включали. Горы за темным силуэтом Уилла вздымались на фоне пористого из-за сетки сумрачного неба плотной темной массой.

– Я устала делать то, до чего мне нет дела, – продолжала Анджелина. – Жизнь слишком коротка.

– Согласен. – Уилл обернулся к ней. – В этом мы сходимся.

– Если ты не должен ходить на работу, я не должна готовить ужин.

Уилл подошел и сел рядом с ней.

– Мы сами заварили эту кашу.

Анджелина не сумела удержаться от улыбки. Мужнина рука лежала на подлокотнике кресла-качалки. Она накрыла ее своей ладонью, ощущая жесткие волоски и кости, выпуклости и углубления, холодную и гладкую поверхность напульсника, который он носил.

Уилл сжал ее пальцы и встал.

– Пойду посмотрю, какую еду смогу для нас откопать.

Глава 38

Серые облака неслись по небу, поочередно закрывая солнце, делая мир то светлее, то темнее. Над общим городским кладбищем ветер кружил опавшие листья и гирлянды сосновых иголок. Анджелина потуже обмотала вокруг шеи шерстяной шарф и застегнула верхнюю пуговицу куртки, защищаясь от стылого воздуха, которым обычно наслаждалась. Голые ветви деревьев раскачивались на ветру. Сейчас, в одиннадцать утра, было гораздо холоднее, чем в восемь.

Впереди под навесом стоял Джон Милтон. Справа от него – немолодая женщина в солнечных очках на лбу (Анджелина задумалась, не его ли это подруга). Слева – мужчина, засунувший руки в карманы слишком тесных костюмных брюк. Возможно, это был босс Джона Милтона, с которым она разговаривала на днях у съезда с федеральной трассы, только подстриженный и выбритый. Рядом с ним ссутулилась какая‑то полная женщина. Перед Анджелиной стояла Грэйси, ее черные с рыжиной волосы ниспадали на спинку красного пальто. С нею был высокий долговязый парень в джинсовой куртке, который вполне мог оказаться ее сыном. К собравшимся приближался под руку с женщиной еще один мужчина, одетый в темно-синий блейзер.

Анджелина взяла Уилла под руку. Они женаты уже двадцать три года. Хорошие дни сменялись плохими и наоборот. И теперь, в час размышлений о том, как коротка жизнь, Анджелина тихо радовалась, что она не одна и рядом с ней стоит именно Уилл. Что они вместе.

В пять минут двенадцатого мужчина в темном костюме кивнул Джону Милтону, который вышел вперед. Его волосы выглядели так, словно он пытался пригладить их, намочив, но пряди все равно торчали в разные стороны, то ли по собственному почину, то ли по вине ветра. На нем были темные брюки, белая рубашка, красный галстук. Ни куртки, ни пальто. Он опустил руки по швам.

– Я хотел бы поблагодарить всех вас за то, что пришли. – Джон Милтон сделал шаг назад и положил левую ладонь на крышку гроба. – В день, когда не стало Люси, я срубил дерево там, где живу. И построил для нее этот маленький домик, пахнущий сосной. Сегодня утром я водрузил на него крышу.

Когда Джон Милтон поднял и вновь опустил ладонь на крышку гроба, Уилл стиснул руку жены.

– Что? – прошептала она.

Уилл мотнул головой.

– Запах сосны я помню с детства, – продолжал Джон Милтон. Потом, помолчав, добавил уже спокойнее, изумленным тоном: – Ее спальня была увешана акварелями.

Анджелина удивилась, что он не знал этого.

Джон Милтон отвернулся и положил на гроб обе ладони. Через минуту он снова повернулся лицом к собравшимся.

– Я прикрепил к нижней стороне ее новой крыши три из тех акварелей. Они составляли единое целое и принадлежали Люси. – Он посмотрел в лицо каждому из присутствующих. И сделал паузу, когда встретился взглядом с Анджелиной. – Моя мама все делала ради меня. Она любила меня. А я любил ее. – Он отвернулся и обхватил гроб руками.

Это движение было настолько естественным, что Анджелина удивилась, почему прежде никто и никогда так не поступал. Прижавшись к Уиллу, она затаила дыхание.

Джон Милтон поцеловал крышку деревянного ящика и отступил назад. Мужчина в костюме кивнул человеку в длинном пальто, и тот при помощи рукояти опустил гроб в вырытую для него яму.

Анджелина ни за что не сможет взять другого пациента. Она не проявила достаточной твердости в вопросе похудения Люси. Ей следовало настоять. Выбивать те чертовы карамельки из рук Люси. Ей необходимо снова увидеть те акварели.

Они с Уиллом ждали момента, когда смогут выразить соболезнования Джону Милтону. Красногубая Грэйси повернулась к ним и снова поблагодарила Анджелину за всё, что та сделала. Высокий парень стоял рядом с ней и помалкивал.

– Анджелина, – представил Уилл, – это Клайд из кофейни.

Клайд кивнул.

– Вы мать Клайда? – спросил Уилл. – Та, которая любит Джексона Брауна?

Грэйси чуть улыбнулась и сказала Анджелине:

– Мы образовали небольшой круг. Я знаю вас, вы – Уилла, Уилл – Клайда, а Клайд – меня.

– Анджел, – заметил Уилл, – вам с Грэйси надо как‑нибудь поболтать о Джексоне Брауне.

Грэйси похлопала ее по руке.

– Непременно.

– Значит, – спросила Анджелина, – у вас «Севен-элевен» и маленькая кофейня?

– Угу, – ответила Грэйси. – Этот жуткий круглосуточный магазин и еще один, на федеральной автостраде, обеспечивают существование скромного заведения моей мечты.

Анджелине захотелось немедленно сбежать от этой светской болтовни, грозившей поглотить ее без остатка.

– Приятно познакомиться, Клайд, – сказала она. – Нам нужно подойти к Джону Милтону. Он совсем один.

Грэйси взглянула на сына Люси и пожала Анджелине руку.

– Поговорим позже. Рада знакомству, Уилл.

Анджелина приблизилась к Джону Милтону, тот наклонился и обнял ее, совсем как на днях, когда она сообщила ему горестную новость. Будто взял ее в плен. Она точно так ловила заползших в дом гусениц. Удостоверившись, что незваная гостья шевелится в ее пальцах, Анджелина позволяла ей медленно проползти по ладони, а затем выпускала на улице в безопасном месте. Пленившие ее объятия Джона Милтона не вызывали клаустрофобии и не затрудняли дыхание. Она ощущала сосновый аромат.

Джон Милтон поднял голову, затем опустил правую руку, но левой продолжал обнимать ее.

Анджелина посмотрела в его голубые глаза и спросила:

– Вы сделали ей гроб?

Он кивнул.

– И положили туда акварели?

– Да.

– Замечательно.

Джон Милтон протянул кому‑то руку, и Анджелина, обернувшись, увидела стоявшего рядом Уилла.

– Я Уилл. Муж Анджелины.

– Спасибо, что пришли, – ответил Джон Милтон. – Люси без конца говорила об Анджелине.

– Я буду рада помочь вам с ее вещами, – сказала Анджелина.

– Грэйси тоже предложила помощь, – сообщил Джон Милтон.

– Соболезную вашей утрате, – произнес Уилл, отходя.

Глава 39

Уилл огляделся и обнаружил, что они с женой одновременно находятся наверху, что случалось редко, если только они не спали. Когда он вышел из ванной, Анджелина накидывала на себя шелковистый плед, который держала в изножье кровати.

– Почему бы тебе просто не надеть свитер? – спросил Уилл.

– Я неважно себя чувствую, – ответила Анджелина. – Мне жутко холодно.

Она откинула одеяло и забралась под него прямо с накинутым на плечи пледом.

– Ты, наверное, продрогла, пока мы были на кладбище.

Анджелина повернулась на бок и натянула одеяло до ушей.

– Принести тебе что‑нибудь?

– Ты не опустишь шторы?

Уиллу никак не удавалось закрыть окно, которое так долго держали открытым.

– Оставь его в покое, – попросила Анджелина.

– Но тебе же холодно?

Она не ответила. Уилл так и не сумел закрыть окно. Поочередно потянув за белые цепочки, он опустил три затемняющие шторы, которыми супруги никогда не пользовались. Каждый слой темноты, казалось, увеличивал расстояние между ним и Анджелиной. Уилл взглянул на продолговатый холмик – под одеялом жена как будто разом потолстела.

Спускаясь на первый этаж, он с тревогой думал об Анджелине. Похоже, она на грани нервного срыва. У нее что‑то было с сыном Люси. Возможно, интимного свойства, но это вряд ли. И почему, во имя всех святых, он не понимал, зачем мастерит эти свои ящички, пока не увидел гроб с лежащей в нем мертвой Люси, изготовленный Джоном Милтоном? Тем самым Джоном Милтоном, который слишком бесцеремонно обнимал его жену.

Периодически Уилл вставал с кресла перед телевизором и поднимался в спальню проверить, как там жена. Иногда просто приоткрывал дверь, чтобы удостовериться, там ли она. Иногда на минуту задерживался и в темноте прислушивался к ее дыханию. Иногда менял воду в ее опустевшем стакане. Щупал ей лоб, как она девочкам, когда те были маленькими, но не понимал, есть у нее жар или нет.

Озабоченность, охватившая Уилла, представлялась ему слишком личной, и оповещать о ней дочерей он не стал. Напротив, он обязан оберегать их от подобных вещей. В мире много горя, однако Уилл всегда думал, что оно никогда не коснется их семьи. Но так, наверное, думают все, пока не случается что‑то плохое.

Уилл полагался на Анджелину и теперь спрашивал себя, не было ли это ошибкой.

Затем его тревога нашла иное выражение, и Уилл перестал проверять, как там жена.

– У меня тоже есть сердце, – сообщил он пустому коридору.

Когда сын Люси обнял Анджелину, она словно исчезла. Только что была – и пропала. Потом снова вернулась, только изменившаяся. Больная.

Подступили и сгустились сумерки, веранда была покинута и забыта. Вниз по лестнице хлынула темнота и заполнила дом. Уилл бродил по пустым комнатам. В столовой ему было невыносимо смотреть из окна на мир машин и мусорных баков. Он взял подставку для бокала с потускневшим серебряным ободком. Быстро и бесшумно перенес ее в буфет, где она хранилась до того.

Он решил навсегда обосноваться дома. А она? Неужели настала ее очередь уйти в мир за его стенами? Уилл и вообразить такого не мог. У них три дочери. Их дом – родное гнездо. Куда приезжают на День благодарения, а потом на Рождество.

Он спал на диване в гостиной. Утром заметил, что Анджелина побывала на кухне. На столешнице стоял апельсиновый сок. Уилл взял графин – наполовину полный, теплый. Она просто взяла и оставила его тут, не убрав в холодильник. Уилл на цыпочках поднялся по лестнице и приоткрыл дверь. Анджелина вернулась в темную спальню, в разворошенную постель. Уилл тихонько прикрыл дверь. Дело далеко не только в Люси.

Вернувшись на кухню, он сварил кофе. Случайно, промахнувшись, разбил чашку о край стола. Выбросил осколки в мусорное ведро и взял другую чашку. Держа дрожащими руками стеклянный кофейник, проследил взглядом за черной жидкостью, лившейся в кружку из нержавеющей стали.

Анджелина едва упомянула о сыне Люси, а он уже тут как тут. Лапает его жену.

Даже не спросив позволения.

На полпути в подвал Уилл остановился. Он не в силах смотреть на эти свои ящички. Отправился было на веранду. Но и туда ему тоже не хотелось. Поэтому он – как идиот, сказала бы Анджелина, – остался пить кофе в коридоре.

В течение следующих нескольких дней супруги существовали раздельно: Уилл бродил по дому днем, Анджелина, по-видимому, ночью, оставляя на столешнице в качестве подсказок соленые крекеры или сок. Пятница, суббота и воскресенье канули в вечность. Уилл не заходил ни в спальню за чистой одеждой, ни в ванную за зубной щеткой. Телефон не звонил. Ни разу. Даже номером не ошибались. Зачем им вообще телефон?

Сунув руки в карманы, Уилл стоял у парадной двери. Потом у задней. Он не осмеливался выйти из дома. Боялся. Чего? Что по его возвращении жены здесь уже не будет? Он ненавидел себя. И задавался вопросом, грипп ли у Анджелины, депрессия ли, принимает ли она лекарства. Он боялся войти в их спальню, сесть на их кровать, положить ладонь ей на ногу. Боялся спросить, не надо ли ей чего. Боялся подтолкнуть ее – из страха перед тем, какое направление примут ее мысли…

В понедельник утром Уилл сидел за кухонным столом с чашкой кофе и без подложки, в одежде, которую носил с пятницы. Теперь, ощутив безраздельное могущество страха, он впервые в жизни понял мать Анджелины, знавшую, что единственное место, где есть шанс обрести защиту, – это дом. Посмотрев на заднюю дверь и окна, Уилл встал. Выключил на кухне свет и опустил штору на маленьком окошечке в двери. Дважды проверил замок. Одну за другой закрыл ставни – никогда не видел их в таком положении. В столовой, попытавшись задернуть шторы, с удивлением обнаружил, что они не поддаются. Поборол желание забаррикадировать парадную дверь буфетом, а прислонился к ней, затем сполз на пол и лег, обхватив голову руками и подтянув колени к груди – так безопаснее.

Пробудившись, Уилл обнаружил, что солнце сияет уже не настолько воинственно. И все‑таки задернул шторы в кабинете, про которые забыл накануне. Помочился, выпил три стакана воды и почувствовал, что хорошо было бы заткнуть за пояс охотничий нож. С воображаемым ножом – для храбрости – и тяжелой, затуманенной головой поднялся по лестнице, тихо повернул ручку и вошел в супружескую спальню, где стоял неприятный запах, будто Анджелину стошнило. Когда глаза привыкли к темноте, Уилл подошел к кровати, где по-прежнему лежала жена, неподвижная, завернувшаяся в сбитые простыни. Следов рвоты не видно. Уилл пощупал ее лоб: липкий. Кажется, температуры нет. При его прикосновении Анджелина не шелохнулась: спит, нет – непонятно. Уилл вышел из комнаты.

На нижней ступени лестницы он почувствовал, что теряет сознание, и ухватился за перила. Пощупал себе лоб – раскаленный, как печь, – однако добрался до входной двери и снова опустился на пол, чтобы возобновить бдение у порога, сдаваясь на милость грядущей ночи и дурману сна.

Хлопнула дверца машины, и распахнувшиеся глаза Уилла ослепил яркий утренний свет. Уилл насторожился, по телу побежали мурашки. Он был весь в поту. Звонок в дверь. «Иисус, Мария и Иосиф!» Уилл схватился за сердце. Сел, спиной ощущая чье‑то присутствие. В дверь снова позвонили, и он с трудом поднялся на ноги. Пригладил пальцами волосы и посмотрел в глазок.

Проклятье! Дезинсектор. Уилл привалился к двери плечом. Но когда звонок раздался в третий раз, отпер замок и рывком распахнул дверь.

Рик сделал шаг вперед, перенес через порог канистру и вручил Уиллу пачку газет.

– Эй, приятель, я уж подумал было, что дома никого нет.

Уилл бросил газеты на пол и всем телом надвинулся на Рика.

– Ну и видок у вас, дружище, – заметил Рик.

– Вы не войдете.

Бицепсы дезинсектора играли под тканью рукавов. Подняв бровь, он уставился на Уилла.

– Сегодня вторник.

– Очень может быть, – ответил Уилл, заправляя рубашку в штаны, приосаниваясь и чувствуя себя сильнее.

– У меня график!

– Да хоть булла Папы Римского, – заявил Уилл, делая шаг вперед, – сегодня вам тут делать нечего.

– Не понимаю.

– Все просто. Это мой дом, черт побери. И вы сюда не войдете.

С этими словами Уилл вытолкнул Рика за порог и захлопнул дверь. Потом запер ее и отправился в ванную. Помочился, протер водой лицо и прополоскал горло. Он забыл, когда последний раз чистил зубы.

Затем Уилл поднялся наверх, не стараясь ступать потише. Он знал, что жена не спит – в любом случае ее разбудил бы звонок в дверь. Распахнув дверь спальни, оставил ее открытой; прошел в темноте в ванную и включил душ. Затем подошел к ванне, пустил воду и добавил немного розмаринового масла, сделавшего прозрачную воду красной. Скинул с себя всё и, оставив одежду валяться на полу, хотя стоило бы бросить ее в корзину для белья, встал под душ. Горячая вода смыла с его тела остатки пота и слабости. Он запрокинул голову и выдохнул.

Несколько минут спустя – ванна всё наполнялась – Уилл вышел из душа и вытерся полотенцем, начав с головы и уделив внимание каждой части тела вплоть до пальцев ног. Его манера вытираться бесила Анджелину. Анджелина!

Уилл проверил температуру воды в ванне, выключил горячую воду и еще на минуту оставил холодную. Выпрямился, обернул вокруг пояса полотенце и двинулся в спальню, сопротивляясь побуждению одним движением сорвать с Анджелины одеяло, будто они на Диком Западе и он пришел заявить права на свою женщину.

Уилл присел на край кровати. Плед, в который Анджелина завернулась в четверг, валялся на его стороне постели, а сама Анджелина – на краю своей, повернувшись спиной, на правом боку. Он пересел ближе и пальцами убрал с ее лица пряди волос. Эта женщина – любовь всей его жизни. Но ей нужен пустой дом, а ему – дом, в котором есть она. Не по принуждению, а по велению сердца. Но приказать ее сердцу он не в силах.

Выдвинув ящик прикроватного столика жены, Уилл стал искать ножницы, зная, что они тут. Потом поднялся и откинул одеяло с ее ног. Зажал низ пижамных штанов между лезвиями ножниц – пришлось дважды поправить тонкую желтую материю, прежде чем она поддалась. Начал резать, и каждое движение ножниц причиняло ему такую боль, точно он резал собственные пальцы. Не прерываясь, Уилл постепенно отодвигал одеяло, прислушиваясь к дыханию жены. Он действовал медленно: именно так, по его представлению, надо снимать с израненного животного колючую проволоку. Штаны оказались разрезанными до талии, и, приложив еще немного усилий, Уилл расправился с поясной резинкой. Вытер пот со лба и занялся рукавом, после чего наклонился над женой и разрезал посередине спинку пижамной рубашки. Спинка распахнулась, обнажив сбоку левую грудь Анджелины. Уилл вздохнул и положил ножницы на стол. Встал над женой, недоумевая, почему она до сих пор не шелохнулась, стащил с нее левый рукав и помедлил, пораженный красотой ее тела, которое любил столько лет и которым так часто овладевал. Коснулся мягкой, чуть обвисшей кожи руки. Потом решительно повернул Анджелину на спину. Ее глаза оказались открыты. Это так ошеломило Уилла, что он замер. Затем стянул второй рукав и вторую штанину пижамы. Не в силах удержаться, он потянулся к жене и положил ладони ей на живот. Анджелина закрыла глаза. Он на минуту задержал руки на ее теле, чувствуя, как бурлит и пульсирует под ними кровь. А когда убрал ладони, жена снова открыла глаза и посмотрела на него. Уилл наклонился и уткнулся лицом в то место ее живота, где только что лежали его руки. Вдохнул несвежий запах ее кожи и приоткрыл рот – так изголодался по ней, что не представлял, как сдержать желание. Но устоял, взял Анджелину на руки, и она, впервые за все это время шевельнувшись, привалилась головой к его плечу. Когда Уилл, выходя из спальни, завернул за угол, полотенце упало с его бедер. Он продолжал путь – обнаженный пятидесятитрехлетний мужчина, несущий свою обнаженную сорокадевятилетнюю жену. До настоящего момента подобная картина ни разу не возникала в его голове, но всё же так получилось – и было делом его рук.

У ванны Уилл слегка присел, нащупал бортик, после чего наклонился и опустил Анджелину в душистую красную воду. Ему хотелось лечь на нее сверху. Но он опустился на колени, намочил полотенце и отжал его. Отвел назад ее волосы и обтер мокрым полотенцем ее лоб, глаза, нос, щеки. И рот. Взял мыло, намочил его и намылил ей шею, грудь, живот. Уронил мыло в покрытую пузырьками красную воду, ощупью начал искать его и, не в силах сдержать тихий стон, закусил губу. «Всё это ради нее, черт возьми».

Он нашел мыло и стал намыливать ей ноги. Просунул свои пальцы между пальцами ее ног, затем на секунду обхватил весь носок, нащупал тот палец, что был длиннее остальных, и сжал ее ступню так сильно, как только осмелился. Ополоснул тело жены от мыла, опустил полотенце на дно ванны и встал перед Анджелиной, чувствуя себя так уверенно и спокойно, как, оказывается, уже давным-давно себя не чувствовал. Затем вышел из ванной и притворил за собой дверь, которую ему так хотелось оставить открытой.