Текст книги "Дитте - дитя человеческое"

Автор книги: Мартин Андерсен-Нексе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 44 страниц)

Когда Дитте пора было возвращаться домой, старуха начинала плакать. Остановившись за углом дома, держась за столб, Дитте слушала ее причитания. Девочка всячески старалась взять себя в руки. Ведь она должна, должнавернуться домой, и если теперь сразу оторваться от столба, кинуться по дороге и бежать, бежать опрометью, пока она не перестанет слышать плач бабушки, – то… Но тут сердце у нее начинало так щемить, что она, сама не зная, как это случилось, уже стояла опять возле бабушки и обнимала ее.

– Я могу побыть у тебя еще до завтра!

– Ты не обманываешь меня, дитятко? – робко спрашивала старуха. – А то ведь с Сэрине шутки плохи!.. Да, да, – прибавляла она, немного погодя, – побудь со мною до завтра. Бог тебя не оставит за твое доброе сердце. Мы с тобой ведь не часто видимся.

И на следующий день расстаться оказывалось не легче. У Марен сил не хватало отпустить девочку. У старухи столько накопилось на сердце, столько надо было еще рассказать, стольким поделиться! И что такое, в самом деле, один лишний день после целых месяцев горького одиночества?

Дитте серьезно выслушивала старуху, – теперь девочка понимала, что такое горе и тоска.

– Ты стала там совсем другою, – говорила старуха, – я это замечаю по тому, как ты слушаешь. Только бы поскорее наступило время, когда ты сможешь пойти в прислуги.

Но скоро их счастью наступал конец. Ларc Петер заезжал за девочкой.

– Ну, пора тебе и домой, – говорил он, усаживая ее. – Малыши плачут.

. – Да, тебя-то нечего бояться, – говорила старуха Марен, – но Сэрине не мешало бы получше обращаться с девочкой.

– Я думаю, теперь будет лучше. А уж малыши-то как ее любят! Она для них настоящая «мамочка Дитте».

Да, да, малыши! Сердце у Дитте таяло при мысли о них. Они умели привязать ее к себе и, хотя и требовали от нее самоотверженных забот и хлопот, все же завоевали ее сердце!

– Как поживает Поуль? – поторопилась на этот раз спросить Дитте, едва они перевалили через дюны и бабушкина хижина скрылась из виду.

– Ты знаешь, он часто плачет, когда тебя нет дома, – тихо ответил отец.

Дитте знала это. У него резались зубки, десны вспухли и горели, щечки пылали от лихорадки, и он все просился на руки. Малыш цеплялся за юбку матери, она отталкивала его, он падал и ушибался. Кто же брал его на руки, кто утешал? В любвеобильном сердце девочки поднималось раскаяние. Она оставила малыша! И Дитте затихла в нетерпеливой тоске – поскорее бы опять посадить его к себе на колени! У нее ломило поясницу, когда она долго таскала его на руках, и учитель выговаривал ей за то, что она не умеет держаться прямо.

– Сама виновата, – говорила ей мать. – Зачем поднимаешь такого большого мальчишку? Он сам отлично может бегать.

– Но ведь он плачет, ему больно! – Дитте по себе слишком хорошо знала, как тянет ребенка прижаться к живому, бьющемуся сердцу. Она сама все еще испытывала эту потребность, тем более, что ее мать не чувствовала никакой радости, когда носила ее под сердцем.

Сэрине была зла, когда Ларc Петер привез Дитте, и несколько дней даже не смотрела на нее. Наконец любопытство одолело ее.

– Ну, как поживает старуха? Не хуже ей? – спросила она.

Дитте, думая, что мать спрашивает из сочувствия, подробно рассказала, как бедствует бабушка.

– Совсем не встает больше с постели, ест, только когда к ней заглянет кто-нибудь и принесет еду.

– Ну, стало быть, не долго протянет, – решила Сэрине.

Дитте расплакалась, и мать начала бранить ее.

– Глупая девчонка! Есть из-за чего плакать! Старики ведь не могут жить вечно и быть обузой для других. А когда бабушка помрет, у нас будет новый дом.

– Нет, бабушка сказала, что деньги от продажи ее хижины надо поделить поровну. А другие… – Дитте вдруг запнулась.

– Какие другие? – Сэрине наклонилась к ней, ноздри у нее раздулись.

Но Дитте крепко сжала губы. Бабушка строго-настрого наказала ей не проговориться об этом никому даже намеком, а она вот и проболталась!..

– Глупая девчонка! Думаешь, я не знаю, что ты говоришь про двести далеров, которые выплачены за тебя? Как же насчет их?

Дитте недоверчиво посмотрела на мать и прошептала:

– Они пойдут мне.

– Так лучше бы старуха отдала их нам на сохранение, чем самой дрожать над ними, – буркнула Сэрине.

Дитте вздрогнула. Ведь этого-то как раз бабушка и боялась – что Сэрине доберется до денег.

– Бабушка их хорошо припрятала, – сказала она.

– Вот как? Куда же? В перину, конечно!

– Нет, нет! – уверяла Дитте, энергично мотая головой. Но сразу ясно стало, где именно были спрятаны деньги.

– Ну, и отлично, что не в перину, потому что за периной я скоро приеду и возьму ее. Так и передай от меня бабушке в следующий раз. Все мои сестры получили из дому по верхней перине, когда выходили замуж, и я требую такую же для себя.

– Но ведь у бабушки осталась только одна верхняя перина, – принялась уверять Дитте чуть не двадцатый раз.

– Может взять одну из своих нижних перин и ею накрываться. А то лежит на целой горе!

Правда, постель у бабушки была мягкая-премягкая, это Дитте знала лучше, чем кто бы то ни было. Перины на бабушкиной кровати были туго набитые и грели лучше всего на свете, а на стене около кровати висела соломенная циновка. Как тепло и уютно было спать там за бабушкиной спиной!

Дитте была не по возрасту мала, – суровые условия жизни задерживали ее рост, – но по уму она казалась старше своих лет. Девочка была от природы вдумчива, и жизнь научила ее не уклоняться, а принимать всякое бремя целиком на свои плечи. Дитте совсем не знала детской беспечности и была полна забот и огорчений. Сердце ее болело за братишек и сестренку в течение тех немногих дней, которые она проводила у бабушки, и в то же время девочка тосковала о бабушке, когда долго не видалась с нею.

В наказание за то, что Дитте самовольно задержалась у бабушки, Сэрине долго не разрешала девочке снова навестить старуху. И Дитте все время мучилась, думала о бабушке и изводила себя упреками. Особенно по вечерам, когда лежала в постели и долго не могла заснуть от холода и от грустных мыслей. Приходилось накрываться с головой, чтобы мать не услыхала рыданий.

Дитте вспоминала всю доброту старухи, горько каялась в своих злых проделках и шутках. Вот и неси наказание! Дурно платила она бабушке за все ее заботы, – вот и сама стала одинокой, заброшенной. Никогда не была она по-настоящему добра к бабушке. Теперь бы она вела себя совсем иначе, да поздно спохватилась! Сотни раз могла бы она порадовать бабушку, – Дитте знала чем, – но тогда была ленивой, негодной девчонкой. Попади она опять к бабушке, она бы уж не забывала оставлять для нее кусочек сахару на вторую чашку кофе, вместо того, чтоб самой съедать его тайком. Не забывала бы и греть для бабушки каждый вечер кирпич и класть его в ногах постели, чтобы у старухи ноги не мерзли. «Опять ты забыла про кирпич, – говорила бабушка чуть не каждый вечер. – У меня ноги застыли. А у тебя, дитятко? Да они же совсем, как ледышки!» И бабушка брала ноги девочки и отогревала их в своих руках, о ее же старых ногах никто не заботился! Дитте просто в отчаяние приходила.

И Дитте казалось, что если она искренно пообещает себе исправиться, стать доброй, то случится так, что она будет опять жить с бабушкой. Ничего такого, однако, не происходило. И вот однажды девочка не вытерпела, кинулась напрямик по полям и лугам в ту местность, где жила бабушка. Сэрине хотела было немедленно вернуть ее обратно, но Ларc Петер отнесся к делу спокойнее.

– Подождем денек, другой, – сказал он. – Она ведь давно не была у старухи.

И он так устроил свои дела, что мог заехать за Дитте лишь через несколько дней, дав ей возможность побыть с бабушкой.

– Заодно непременно привези перину, – напутствовала его жена. – Становится холодно, она пригодится нам укрывать детей.

– Посмотрим, – ответил Ларc Петер.

Когда Сэрине забирала себе что-нибудь в голову, то пилила и пилила мужа так усердно, что большинство мужей вышло бы из терпения. Но Ларc Петер был не из породы Маннов: сыпавшиеся на него женские упреки и брань не могли сломить его; он выслушивал все с добродушной невозмутимостью.

XVII

КОШКА ИЗ ДОМА – МЫШКИ НА СТОЛ

Дитте проснулась от звяканья железа и открыла глаза. На столе тускло горела лампа, а перед печкой стояла на коленках мать и колотила угольными щипцами снизу по конфорке, в которой застрял кофейный котелок. Сэрине была еще не одета, и пламя из печки бросало блики на ее рыжие спутанные волосы и голую шею. Дитте поторопилась закрыть глаза, чтобы мать не заметила, что она проснулась. В комнате было холодно, и в окна глядела ночь.

Громко топоча, вошел отец с фонарем в руках, потушил его и поставил у дверей. Ларc Петер был уже одет, успел наведаться в хлев и задать корм скотине; словом, покончил с утренней своей работой. В комнате запахло горячим кофе. «А-а!» – потянул он носом, садясь за стол. Дитте глядела прямо на него, при нем нечего было опасаться, что мать выгонит ее из теплой постели.

– Ах ты, трясогузка! Проснулась? – сказал он. – Спрячься и поспи еще. Ведь не больше пяти часов. Но, пожалуй, ты не прочь выпить кофейку в постели?

Дитте покосилась на мать, стоявшую спиной к ним, и усердно закивала.

Ларс Петер, отпив половину большой чашки, прибавил в нее сахару и подал девочке.

Сэрине одевалась, стоя у печки.

– Ну, ведите себя хорошо, – сказала она. – Чтобы не было драки! Вон там молоко и мука для блинчиков к обеду. Но яиц не класть!

– Ну, чего там – одно, два яичка? – попытался задобрить ее муж.

– Хозяйство вести предоставь мне, – ответила Сэрине. – И лучше бы ты встала – пока мы еще не уехали, чтобы сразу взяться за дело.

– Да что же можно сейчас делать? – вмешался Ларc Петер, – пусть дети полежат в постели, пока не рассветет. Птица и скотина накормлены, чего попусту жечь лампу?

Этот последний довод убедил Сэрине.

– Ну, ладно! Будь осторожна с огнем и поэкономнее ссахаром!

И мать с отцом уехали; Ларсу Петеру, как всегда, нужно было на морской берег за рыбой, а по пути он хотел завести Сэрине в город. Она каждый месяц отвозила туда накопленные яйца, масло и закупала там для хозяйства то, чего нельзя было достать у деревенского лавочника. Дитте лежала и прислушивалась к громыханью телеги, пока снова не уснула.

Когда стало рассветать, девочка поднялась и развела огонь в печурке. Дети тоже захотели встать, но она пообещала вместо обычного завтрака – молока с кашей – угостить их в постели кофейком, если они дадут ей сначала прибрать комнату. Она позволила им перебраться в кровать родителей. Они лежали там и нежились, глядя, как Дитте посыпает пол мокрым песком и подметает его. Пятилетний Кристиан, еще картавивший, рассказывал длинную историю про страшного кота, который поел на рынке всех коровушек; двое младших детей навалились на него и жадно глядели ему прямо в рот: они так ясно сидели перед собой все – и кота и коровушек. Маленький Поуль, чтобы ускорить ход событий, совал рассказчику с рот свою пухлую ручонку. Дитте хозяйничала и, улыбаясь снисходительно мудрою улыбкой старшей сестры, прислушивалась к детской болтовне. А подавая им кофе, поглядывала на них с самым таинственным видом. И когда дело дошло до одевания, преподнесла им сюрприз.

– А! Мы наденем сегодня хорошие платья! Ура! – закричал Кристиан и начал скакать в постели. Дитте отшлепала его, – он ведь мог испортить постельное белье!

– Если вы будете умниками и никогда никому ее скажете про это, то мы сегодня прокатимся, – сказала Дитте, помогая им одеваться. Наряды были довольно пестрые, так как Сэрине шила их большею частью из разных лоскутков, выбранных из кучи тряпья, которое скупал Ларc Петер.

– На ярмарку поедем! – догадался Кристиан и опять заскакал.

– Нет, к лесной изгороди, – сказала сестренка, умоляюще охватив шею Дитте своими ручонками, посиневшими от холода и, как всегда грязными, потому что она за все хваталась ими. Леса она никогда не видала, и он давно манил ее.

– Да, туда. Но вы должны быть умниками, потому что это далеко.

– А можно рассказать об этом… киске? – сестренка выразительно глядела на Дитте своими большими глазами.

– Да! И отцу! – подхватил Кристиан.

– Так и быть, но больше никому на свете, – внушительно сказала Дитте. – Помните!

Двоих младших она усадила в ручную тележку, а Кристиан пошел рядом, держась за край. Всюду лежал снег, кусты растопырили ветки, словно белые пушистые кошачьи лапки, и ледок трескался под колесами тележки. Детей занимало решительно все – и черные вороны, и сорока, которая сидела на терновнике и смеялась над ними, и даже иней, вдруг сыпавшийся им на головы.

До изгороди было с полмили, но Дитте, привычная к большим расстояниям, не считала, что это далеко. Она заставляла бежать около тележки то Кристиана, то сестренку попеременно. Поуль тоже просился побегать по снегу, но пришлось ему быть умником – остаться в тележке.

Все шло хорошо до половины пути. Затем малыши озябли и заскучали, стали нетерпеливо спрашивать, где же лес. Дитте то и дело приходилось останавливаться и растирать им пальчики. Дорога подтаяла от солнца, идти стало тяжело, и сама Дитте утомилась. Но она старалась подбодрить детей, и они тащились еще с часок. Около усадьбы сельского фогта тележка остановилась совсем: большой свирепой собаке фогта они показались подозрительными, и она загородила им путь.

Пер Нильсен вышел за ворота посмотреть, на кого это так лает пес, догадался, в чем дело, и позвал детей к себе. Они попали прямо к обеду. Жена фогта жарила в кухне свинину с яблоками, от которой шел чудесный запах. Женщина опустила застывшие пальцы детей в холодную воду, и, когда они отошли, все трое ребятишек повеселели и обступили плиту. Дитте старалась отогнать их, но дети были очень голодны.

– Я дам вам сейчас перекусить, – сказала жена фогта, – только вы сядьте вон там на скамейке и сидите смирно, а то здесь вы мне мешаете.

Дети получили по куску пирога, и всех их усадили за чисто выскобленный стол. Они никогда не бывали в гостях и, жуя пирог, с любопытством разглядывали все вокруг. По стенкам была развешана медная посуда, горевшая, как жар, а на одной из конфорок плиты стоял блестящий медный котелок, пузатый, с перекидной ручкой и носиком, прикрытым крышечкой. Он напоминал большую наседку с петушиным гребнем.

Когда дети поели, Пер Нильсен повел их в хлев и показал им поросят, которые, присосавшись к матке, лежали рядком, словно колбаски. Потом все вернулись в кухню, и хозяйка дала детям по яблоку и по пончику.

Но самое лучшее настало под конец: Пер Нильсен запряг лошадь в красивую коляску на рессорах и повез их домой. Их тележку привязали к задку экипажа, – и ей при-пришлосьпрокатиться. Малыши так и заливались смехом по этому поводу.

– Вот глупые ребятишки, вздумали кататься одни, – , сказала жена фогта, застегивая фартук коляски. – Но, к счастью, на этот раз вам повезло. – И все четверо согласились с ней, что их возвращение домой в Сорочье Гнездо вышло гораздо параднее выезда.

Прогулка вышла удачная, но теперь приходилось засесть за работу. Мать не рассчитывала на прогулку и навалила в чулане целую кучу тряпья, приказав Дитте разобрать его по сортам – шерстяное к шерстяному, холщовое к холщовому. Кристиан и сестренка могли бы помочь немножко, если бы постарались. Но от них сегодня было мало толку: возбужденные прогулкой, они швыряли друг в друга лоскутками.

– Не деритесь, – тщетно увещевала их Дитте.

Уже смеркалось, а работа была не сделана. Дитте принесла из комнаты лампу, в которой горел керосин пополам с маслом, и продолжала работу, плача от отчаяния, что не успеет закончить ее до возвращения родителей. Видя слезы сестры, малыши притихли и с часок работали усердно. Но потом опять затеяли возню, начали гоняться друг за другом, и Кристиан, нечаянно задев ногою лампу, разбил ее.

Братишка и сестренка перестали шалить и присмирели. Темнота словно пригвоздила их обоих к месту, они не смели шевельнуться и только хныкали каждый в своем углу: «Дитте, возьми меня!» Дитте раскрыла дверь в комнату и резко сказала:

– Выбирайтесь сами! – потом ощупью отыскала Поуля, прикорнувшего на куче тряпья, и сердито добавила: – Сейчас же оба в постель за это!

Кристиан не переставал хныкать:

– Я не хочу, чтобы мама меня высекла! Не хочу! – Он обвил руками шею Дитте, как бы прося у нее защиты, и гнев ее исчез.

Она зажгла фонарь с ворванью и помогла детям раздеться.

– Если вы будете умниками и сразу уляжетесь спать, мамочка Дитте сбегает к лавочнику и купит новую лампу, – сказала она. – А вам придется побыть одним в потемках.

Она не решилась оставить у детей огонь в комнате и погасила фонарь перед своим уходом. Ребятишки вообще побаивались оставаться одни в темноте. Но теперь спорить не приходилось.

У Дитте хранилось целых двадцать пять эре. Она получила эту монету когда-то в хорошие времена от бабушки и сберегла, несмотря на все соблазны. Сколько всего мечтала она приобрести себе на эти деньги, а теперь надо забыть об этом, чтобы избавить Кристиана от розог. Она присела перед стенкой, в щель которой была засунута монетка, и помедлила немного, прежде чем вынуть кирпичик. Тяжело было решиться! Поднявшись, она со всех ног кинулась бежать в лавку, словно боясь одуматься, раскаяться.

В лавке не нашлось лампы за такую цену. Дитте не предвидела этого; ей казалось, что за двадцать пять эре можно приобрести решительно все. Пораздумав, как же теперь быть, она купила за восемь скиллингов глиняный ночной горшок с ручкой, а на всю сдачу леденцов.

Когда Дитте вернулась домой, малыши уже спали. Она зажгла фонарь и принялась обрывать сухие листья с березовых веток, из которых надо было вязать веники. Как ни устала девочка за этот богатый событиями день, сидеть сложа руки она не могла. Однако сильный запах березы одурманил ее, и она уснула за работой. Так и застали ее родители.

Острый глаз Сэрине сразу приметил что-то неладное.

– Зачем ты зажгла фонарь? – спросила она, расстегивая пальто.

Пришлось Дитте все рассказать.

– Но я купила… – быстро добавила она.

– Лампу? Где же она? – Мать оглядела комнату.

– Нет… лампы за двадцать пять эре не нашлось. Но я вот что купила… – Дитте опустилась на колени и вытащила из-под кровати родителей свою покупку.

– Да ты прямо молодец! – весело сказал Ларc Петер, поднимая ее с полу. – Как раз этого нам всего больше и не хватало в доме.

Но Сэрине уже завладела посудиной. Разумеется, глупо швырять деньги на такую ерунду, но, раз покупка сделана, она во всяком случае пригодится на кухне. У Сэрине часто не хватало крынок. А что касается другой надобности, то все отлично могут по-прежнему ходить во двор.

– Маме, видишь ли, нужна миска для супа, – шепнул отец Дитте, когда Сэрине вышла с посудиной в кухню.

Но Дитте было не до смеху, – она по опыту знала, что мать не так-то скоро угомонится.

Через минуту Сэрине действительно стояла в дверях.

– А кто позволил тебе покупать в долг? – спросила она.

– Я купила на свои собственные деньги – тихо ответила Дитте.

– На собственные?.. – начался форменный допрос, которому конца не предвиделось.

Пришлось вмешаться Ларсу Петеру.

В комнате было холодно, и они рано легли спать. Дитте забыла протопить.

– У нее и без того были полны руки дела, – примиряюще сказал отец.

И Сэрине промолчала, – она была не из тех, кто ворчит, когда удается хотя бы немного сэкономить.

А холод стоял сильный. Дитте никак не могла согреться в постели и уснуть. Она лежала и смотрела на облачко белого пара, вылетавшее у нее изо рта при дыханье; прислушивалась, как стены снаружи потрескивают от мороза. Ночь стояла лунная, и холодный белый свет падал на пол и на стул с одеждой детей. Слегка приподняв голову, Дитте видела в щели между деревянным каркасом дома и оштукатуренной кладкой из торфа, глины и камыша белый снег.

Прямо в лицо ей веял холод. Комната выстывала все больше и больше.

Холод кусал голое плечо девочки, так как ей пришлось выпростать одну руку и придерживать ею перину, чтобы она не сползала с младших детей. Сестренка начала ворочаться, она была самая слабенькая и больше всех зябла под этой периной, которая состояла, в сущности, из одной грубой наволочки. Старые перья давно перетерлись, а новые, которые накопились после убоя домашней птицы, Сэрине не позволяла трогать. Они предназначались для продажи.

Поуль захныкал. Дитте стянула со стула носильную одежду детей и набросила на перину сверху. С кровати матери раздался голос: «Лежите смирно!» Отец же встал, принес свой дорожный балахон и накрыл им всех детей сразу. Балахон был грязный, пыльный, но он грел!

– Просто беда, как дует сквозь стены, – сказал Ларc Петер, укладываясь снова в постель, – воздух в комнате совсем ледяной. Придется мне взять немного старых досок и обшить стены внутри.

– Лучше бы ты подумал о том, как бы выстроить новое жилье, на этот гнилой ящик не стоит тратить трудов.

Ларс Петер рассмеялся:

– Да, недурно было бы, но откуда взять денег?

– Кое-что у нас уже есть. И старуха скоро помрет. У меня такое предчувствие.

Сердце у Дитте шибко забилось. Бабушка скоро умрет?! Мать сказала это так твердо! Девочка стада напряженно прислушиваться к разговору.

– Ну, так что же? – спросил отец. – Много ли от этого переменится?

– Я думаю, старуха побогаче, чем с виду кажется, – тихо сказала Сэрине и, приподымаясь на локте, прислушалась: – Ты спишь, Дитте? – Девочка затаила дыхание.

– Знаешь? – снова заговорила Сэрине. – Мне думается, старуха зашила деньги в перину. Потому и не хочет расстаться с нею.

Ларс Петер громко зевнул.

– Какие деньги? – По голосу было слышно, что его клонит ко сну.

– Двести далеров, разумеется.

– А мы тут при чем?

– Да как же? Ведь она все-таки как будто мать мне!

Но деньги принадлежат девчонке, и мы вправе были бы взять их на хранение. Если старуха помрет, все добро ее пойдет с молотка… и в барышах окажется тот, кто купит перину – с двумя сотнями далеров в придачу. Лучше бы ты съездил к старухе и уговорил ее завещать все нам.

– Ты и сама можешь это сделать, – ответил Ларc Петер и решительно повернулся лицом к стене.

В комнате стало тихо. Дитте съежилась, прижав обе руки к губам, сердце ее стучало неровно, то часто-часто, то совсем замирало. От страха за бабушку она готова была закричать. Может быть, бабушка уже умерла! Дитте так давно не наведывалась к ней! Тоска терзала девочку.

Она потихоньку перекинула ноги через край постели и сунула их в тряпичные туфли.

Мать приподнялась:

– Ты куда?

– Мне надо… на двор, – ответила Дитте прерывающимся голосом.

– Накинь юбку: страшный холод, – сказал отец и немного погодя пробурчал, обращаясь к жене: – Не мешало бы тебе все-таки оставить ту посудину в комнате.

Девочка что-то слишком долго не возвращалась. Ларc Петер встал и выглянул во двор. Далеко-далеко на белеющей дороге виднелась убегавшая девочка. Мигом он натянул на себя брюки и куртку и кинулся за Дитте. Он видел ее вдали, – она неслась стрелою, он гнался за нею, бежал и звал, бежал и звал, его тяжелые деревянные башмаки грузно топали. Но расстояние между ним и беглянкой все росло. Наконец она скрылась из виду. Он постоял немножко, не переставая кричать ей вслед; голос его гулко разносился в ночной тишине. Потом он повернул обратно.

А Дитте продолжала нестись стрелою по озаренной луною дороге, каменно-твердой и похрустывавшей от мороза. Мерзлая земля обжигала девочке подошвы ног сквозь тряпичную обувь. В канавах и прудах тоже потрескивало: крак, крак! Над озером же словно гром гремел, и раскаты неслись к противоположному берегу. Это вода выталкивала кверху лед. Но Дитте не было холодно, сердце бешено колотилось, и она твердила, не переставая: «Бабушка умирает! Бабушка умирает!»

Около полуночи девочка добежала до моста, едва переводя дух и еле держась на ногах. Она остановилась под окном, чтобы отдышаться, и услыхала прерывающийся жалобный голос бабушки.

– Я тут, бабушка! – крикнула девочка и постучала в окно, громко плача от радости.

– Какая же ты холодная, дитятко, – сказала старуха, когда они обе лежали под периной. – Ноги у тебя совсем как ледышки. Погрей их у меня на животе.

Дитте плотно прижалась к ней и затихла. Но вдруг сказала:

– Бабушка! Мать знает, где у тебя деньги спрятаны – в перине.

– Я догадалась, дитятко. Пощупай-ка! – Старуха взяла ее руку и сунула себе за пазуху, – к рубашке был пришит маленький сверток. – Вот они где. Старая Марен умеет беречь то, что ей доверено. Ох-хо-хо, трудно жить на свете двум таким одиноким, как мы с тобой. Никому-то до нас дела нет, и всем мы мешаем – особенно своим кровным. Тебя они еще не могут запрячь в работу как следует, а меня уже заездили, – я никуда не годна больше, так-то!

В ушах Дитте речи бабушки звучали ласково и успокоительно. Ей стало так тепло и уютно, что она скоро уснула.

А старуха Марен еще долго жаловалась на судьбу.

XVIII

ВОРОН – ПТИЦА НОЧНАЯ

Зима выдалась суровая. Весь декабрь заносило снегом поля и наметало сугробы в ивняке перед Сорочьим Гнездом, единственным местечком в окрестности, сколько-нибудь защищенным от ветра.

Озеро замерзло, и можно было перебираться по льду с одного берега на другой. Живодер ходил туда в лунные вечера и деревянными башмаками вырубал вмерзших в лед чаек и уток, приносил их под своим балахоном домой и сажал их, обледенелых, обсыпанных снегом, на куски торфа у печки. Птицы оттаивали и потом долго стояли неподвижно на одной ноге, поджав под себя другую, и тоскливо глядели на огонь, пока Сэрине не уносила их в кухню, чтобы свернуть им шеи.

Печка в комнате топилась день и ночь, и все-таки обитатели Сорочьего Гнезда мерзли, – комнату невозможно было согреть. Сэрине с помощью хлебного ножа законопатила старым тряпьем щели между деревянным каркасом и оштукатуренною кладкою стен, но однажды из стены вывалилась целая глыба, и пришлось Сэрине заткнуть дыру периной. Под вечер вернулся Ларc Петер и вставил глыбу на место, а снаружи закрепил ее двумя досками. Крыша тоже почти не годилась. Крысы и куницы прогрызли ее во многих местах, и она стала совсем как решето, снег так и сыпался с нее на чердак. Словом, все разваливалось.

И каждый вечер в будни и по воскресеньям Сэрине приставала к мужу, требуя, чтобы он предпринял что-нибудь.

Но что предпринять?

–. Я не могу работать больше, чем работаю, а на воровство не способен, – говорил он.

– А как же другие устраиваются? Живут хорошо, тепло, уютно!

Как устраиваются другие? Ларc Петер понятия об этом не имел. Он никогда никому не завидовал, ни с кем своего житья не сравнивал. И вопрос этот впервые встал перед ним.

– Ты работаешь, работаешь без устали, а проку никакого, – продолжала Сэрине.

– Ты это серьезно говоришь? – спросил Ларc Петер, озадаченный и опечаленный.

– Да, серьезно. Или, по твоему, ты многого добился? Не топчемся ли мы все на том же месте, где начали?

Ларс Петер съежился от этих жестоких слов. Но Сэрине была права. Кроме самого необходимого, у них ни на что не хватало средств.

– Ведь нам столько всего нужно, и все так дорого, – оправдывался он. – Торговли никакой! Приходится быть довольным, если сводишь кое-как концы с концами.

– Надоело слушать «доволен» да «доволен»! Можем мы прожить одним твоим довольством? Знаешь, почему люди прозвали наше жилье Сорочьим Гнездом? Потому что никогда нам не жить по-людски, – по их мнению.

Ларс Петер снял с гвоздя шляпу и вышел. Он расстроился и отправился искать утешения у своей скотины. С животными да с детьми он умел ладить, а со взрослыми никак не мог сговориться. Видно, и впрямь ему чего-то не хватает, если все считают его чудаком за то лишь, что он всегда весел и спокоен.

Как только он вышел из кухни во двор, Большой Кляус, заслышав шаги хозяина, заржал ему навстречу. Ларc Петер подошел к нему и провел рукою по спине своего коняги. Да, скорее всего конь напоминал остов судна, перевернувшегося килем кверху. Сущий скелет, одна кожа да кости. Неказист был, что и говорить. И рысью похвастаться не мог. Люди едва удерживались от смеха, глядя на эту пару – хозяина с конем. Ларc Петер все это знал. Но они с Кляусом давно уже делили и горе и радость; коняга не был разборчив, брал, что дают – как и его хозяин.

Ларс Петер не очень дорожил мнением людей; но теперь его забрало за живое, и он чувствовал потребность как-то постоять за себя и за своих. В хлеву рядом с Большим Кляусом помещалась корова, старая, со слюнявой мордой. Правда, за нее немного бы дали сейчас на рынке; от скудного корма она едва держалась на ногах и больше полеживала. Но весною она отгуляется на траве. И для семьи такого бедняка она достаточно хороша – особого ухода за собою не требовала и доилась большую часть года. А какое жирное молоко давала! Ларc Петер отшучивался, когда люди подсмеивались над его коровой. Он говорил, бывало, что «с ее молока можно по три раза снимать устой, и все-таки останутся чистые сливки!» Просто-напросто он любил свою корову за то, что она давала здоровую пищу его малышам.

В углу хлева был отгорожен закут для поросенка. И тот, услыхав шаги и голос хозяина, поджидал, когда он подойдет и почешет ему спину. У поросенка была грыжа, и Ларсу Петеру подарили его на одном хуторе, только чтобы сбыть с рук. Это был настоящий заморыш, которым никак нельзя похвастаться. Однако, на взгляд Ларса Петера, поросенок развивался хорошо, особенно если учесть, что кормили его неважно: небось, никто не побрезгует поросенком, когда он превратится в ветчину! Недаром поглядывает на него Сэрине!

Поля отдыхали под пеленой глубоких снегов; Ларc Петер различал под снегом всякий бугорок, всякую ложбинку. Его поле было песчаное, давало скудный урожай, но Ларc Петер любил свою землю такой, какой она была. Любовался полем, как любуются чертами дорогого лица, и, как не мог бы он позволить себе порочить свою мать, так не мог сказать ничего плохого и про свое поле. Однако сейчас, стоя в дверях овина и задумчиво глядя в поле, он не чувствовал обычной радости, с какою обозревал по воскресным дням свои владения. Сегодня в голове у него все как-то смешалось, и он плохо соображал.

А Сэрине каждый день приставала к нему со своими планами. То следовало купить у матери Хижину на Мысу и перенести сюда, – ведь дубовый сруб мог простоять еще много лет. То – пока еще не поздно – взять старуху к себе на дожитие; тогда все ее добро достанется им. Вечно мысли Сэрине кружились около матери и ее имущества.

– Подумай, а что, если она перейдет жить к кому-нибудь другому и оставит все чужим людям! Или просто загубит деньги Дитте? Ведь старуха совсем в детство впадает!

Она вела себя как одержимая, и Ларc Петер старался ей не перечить.

. – Дитте, ведь это правда, что бабушке больше всего хотелось бы переехать к нам? – начала приставать Сэрине и к дочери, ожидая от нее поддержки: девочка ведь с ума сходила по бабушке.