Текст книги "Полоса точного приземления"

Автор книги: Марк Галлай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

– Ладно, потом доспорите. Тоже мне, лингвисты, вопросы языкознания их заедают!.. Андрей, выпустим механизацию. В два приема. Сначала во взлетное положение. Давай!

Пошла на выпуск механизация крыла. От возросшей подъемной силы самолет потянуло вверх – летчики называют это вспуханием.

Литвинов подобрал обороты двигателей, чтобы установилась скорость снижения пять метров в секунду – такая же, какая будет в заходе на посадку.

С самолета сопровождения, идущего на параллельном курсе слева, видно, как огромная машина полого заскользила вниз, ощерившись закрылками, предкрылками, щитками, наподобие прицеливающейся сесть хищной птицы. Впрочем, это сходство было не только внешним: металлическая птица занималась сейчас именно тем же самым – заблаговременно, вдали от земли прицеливалась, как будет садиться.

Понемногу, малыми порциями, переходя от одной скорости к другой, на двадцать – тридцать километров в час меньшей, летчики пробовали поведение самолета: как слушается рулей, не появляется ли какая-нибудь тряска, по-прежнему ли плотно сидит в воздухе?.. Нет, кажется, все в порядке. Конечно, с уменьшением, скорости приходилось действовать штурвалом и педалями все более размашисто, но это было в порядке вещей. И запасов рулей хватало: до их полных отклонений оставалось еще далеко.

Пробу на каждой очередной скорости летчики заканчивали тем, что мягким движением штурвала на себя гасили снижение – так же, как это предстояло сделать перед самой землей на посадке. И тут машина слушалась безукоризненно.

По мере того как уменьшалась скорость, менялось что-то в самом ощущении полета.. Тише шуршал обтекающий кабину экипажа воздух, мягче покачивался в такт дыханиям воздуха самолет.

Так, в несколько ступенек, дошли до скорости триста двадцать. Ничего существенно нового она не принесла… Штурвал – на себя, стрелка прибора-вариометра с отметки «снижение 5 метров в секунду» поднимается к отметке «ноль», в течение нескольких секунд самолет летит, медленно тормозясь, по горизонтали… Когда-то это называлось: «посадка на облако» – даже если никакого облака поблизости не было.

– Ну что ж, можно считать: сели, – комментирует результат проделанной имитации посадки штурман.

– Не кажи гоп. Считать, что сели, будем, когда сядем, – ворчит Лоскутов. Разумеется, он – человек передового мировоззрения. Не суеверен, ни в бога, ни в черта, ни в такие категории, как «сглазить», не верит. Но все-таки…

– Сядем, сядем… – обещает Литвинов, прибавляя двигателям оборотов, чтобы вновь выйти в область средних, не очень близких к минимально допустимым, скоростей. – Убрать механизацию и шасси.

Запросили разрешения командного пункта и пошли со снижением к аэродрому.

– «Окно» будем включать? – спросил штурман.

– «Окно»? По заданию не записано. Там сказано: основные пилотажно-навигационные…

– А оно разве не основное? – осторожно осведомился Кедров.

– При такой погоде, пожалуй, все-таки нет.

– Тогда, выходит, мы и авиагоризонты не должны были включать. По погоде они тоже не нужны…

Очень не хотелось Литвинову сейчас, пока первый вылет опытной машины еще не закончен, вступать в дискуссии, тем более на тему об «Окне», да еще не с кем-нибудь, а с Кедровым!.. Но его избавил от такой необходимости Лоскутов:

– А оно не задействовано, ваше «Окно». Обесточено… Вы что, забыли?.. Большие потребители будем к электросистеме по одному с третьего полета подключать. Так по программе.

Вопрос с повестки дня был снят.

Но мысли Литвинова, до того занятые только выполнением задания, выпавшего сегодня на его долю («Это же за всю жизнь считанные разы бывает: первый вылет на опытной машине, да еще такой!»), обратились к «Окну».

Литвинов посмотрел на приборную доску.

Вот он, экран «Окна»! Все-таки установили эту станцию на том самом воздушном судне, для которого она предназначалась! Установили на первом же опытном экземпляре – установят, видимо, и на всех последующих.

Правда, нынешнее «Окно-2» – это уже не то «Окно». Идеи Картужного все-таки удалось реализовать. Всякая по-настоящему хорошая идея обладает свойством размножаться почкованием: обязательно порождает новые хорошие идеи. Одна за другой пошли плодотворные предложения и от расправившего плечи, в прошлом опального теоретического отдела КБ, и от опытного, изобретательного Терлецкого, и даже от большого скептика, но и великого мастера экономных, лаконичных конструктивных решений Маслова, и, разумеется, от самого Вавилова, который всегда с удовольствием отрывался от того, что именовал «дипломатиш-политиш», чтобы заняться своим основным делом. «Должен же Главный конструктор хоть иногда быть действительно конструктором!» – повторял он. И в месяцы, последовавшие за совещанием, которые Терлецкий постановил «впредь именовать поворотно-историческим», Главный конструктор «Окна», что называется, в охотку поработал за кульманом.

Конечно, довести поведение электронной отметки до полного идеала, как и следовало ожидать, не удалось. Облака – субстанция материальная. Словом, картинка и на экране станции «Окно-2» тоже вела себя в облаках не идеально: искажалась, плавала, дергалась, но несравненно меньше, чем было на первой станции. День и ночь!.. Конечно, хотелось бы лучшего, но в этом отношении все надежды возлагались на «ту», будущую, совсем новую станцию. А пока, так или иначе, работать было можно. Марат сам полетал с «Окном-2» и убедился: да, можно! Да и другие летчики, повторно (Аскольдов сказал: «по-новой») привлеченные к облету, кто быстрее, кто медленнее, но приспосабливались.

Летчики приспосабливались. За это Литвинов не мог не воздать должное Кедрову. С помощью теоретиков вавиловского КБ он в конце концов сформулировал приемы работы с «Окном», которые вполне пригодились и для «Окна-2». Научил им других летчиков. И пусть работать и с новым «Окном» приходилось изрядно – ничто на свете бесплатно не дается. В полном соответствии с проклятием, наложенным в свое время господом богом на Адама и всех его сколь угодно дальних потомков, летчики, заходя на посадку в облаках при помощи «Окна» (даже «Окна-2»!), работали в поте лица своего. И вылезали из кабины, выжатые до дна. Но сажали самолет там, где надо, – в полосе точного приземления!

…Литвинов посмотрел на экран «Окна». Сколько нервных клеток – побольше, чем на иные полные испытания опытного самолета, – ухлопал он на эту, будь она неладна, станцию.

Самолет спустился в слои воздуха, уже успевшие прогреться. Стало слегка побалтывать. В боковые форточки кабины было видно, как упруго, ритмично – будто лебединые крылья – колеблются плоскости вместе с подвешенными под ними бочками двигателей… Как это все-таки красиво – самолет в воздухе!

Земля разрешила проход над стартом. До аэродрома – белых полос на свежей, изумрудно-зеленой, еще не успевшей выгореть траве – километров пятнадцать.

– Пройдем с ветерком? – оживился Кедров.

– Никак нет. Пока без ветерка, – разочаровал его Литвинов. – Обжали машину до четырехсот восьмидесяти, значит, пройдем на четырехстах пятидесяти.

Марат знал настораживающую статистику летных происшествий при разного рода показах, демонстрациях, празднествах. Почему-то на них всякие неприятности случаются чаще, чем даже в самых серьезных испытательных полетах. Объяснить это трудно, но факт остается фактом. Может быть, дело тут отчасти в том, что вся атмосфера показа – сколько людей смотрит! – подталкивает летчика на то, чтобы сделать все по самому верхнему пределу. А иногда – и на то, чтобы этот предел превзойти. Но ведь верхний предел потому и называется верхним…

«А Кедров, видать, еще горяч. Все-таки его еще учить и учить! Пока повзрослеет… – подумал Литвинов, уловив в себе что-то вроде греховного удовлетворения от констатации этого обстоятельства. – Но силен! Ничего не скажешь. Испытатель будет классный… Правильно в общем-то Лорд сказал…»

Когда страсти вокруг станции «Окно» поутихли – другие дела, другие события, недостатка в которых на испытательном аэродроме не бывает, потеснили их, – Аскольдов, сидя в летной комнате, неожиданно вернулся к старой теме:

– Выходит, с этой вавиловской станцией Марат оказался все-таки прав.

– Как смотреть, – заметил Нароков. – Если в том смысле, что без доработки станция, какая сначала была, не годилась, прав… Железно прав… Но если шире – в смысле общего подхода к таким проблемам, – был свой резон и у его… – Нароков чуть запнулся, – у его оппонентов.

– В чем же резон?

– А в том, что если не одну такую ситуацию взять, а, скажем, сто, двести, триста… Их ведь летные испытания все время подкидывают… Так вот, если их все взять, то, наверное, в нашем деле, как в спорте, не очень рассудочный, а такой вот атакующий, оптимистический, даже, если хочешь, нахрапистый подход, чтобы через не могу прорваться к выигрышу, даст больший процент удач.

– Но и неудач тоже, – заметил Федько.

– Допускаю. Но в целом должен получиться выигрыш. В масштабе отрасли. На испытаниях, конечно. Боже упаси – в нормальной эксплуатации!.. Как считаешь, Лорд?

– Я считаю, – веско сказал Федько, – я считаю прежде всего, что Марат был прав! По существу… И на совещании том сработал как надо. Перешагнул через себя… И общее мнение повернул. Хотя, конечно, к этому моменту и условия сложились… Ведь тот же Вавилов, да и все другие, целиком ставку на Кедрова не потому сделали, что очень им это нравилось. Не так уж они просты… У них тогда других вариантов перед собой не было. Оставалось либо на станции крест ставить, либо на кедровскую линию надеяться: как-нибудь, даст бог, осилят летчики. Или – или!.. А прорезались новые идеи, показали свою жизнеспособность, – они сразу…

– Не сказал бы, что очень сразу. Эти идеи и Картужному, и Терлецкому, и теоретикам лбами прошибать пришлось… И Шумов поддержал – артиллерия резерва Главного командования!

– Я и говорю: показали жизнеспособность. Прошибание лбами сюда входит. И Шумов поддержал – когда? Когда стало, что поддерживать… Так что тут сама жизнь заставила. Ход событий. А не заставила бы сейчас, обязательно заставила бы потом. Покупатели станцию в сыром виде не приняли бы. Будь спокоен: завернули бы! Если король голый, так рано или поздно кто-то обязательно скажет, что голый…

Федько немного помолчал и продолжил:

– Но этот кто-то должен найтись. А то, если каждый будет ждать: другой скажет, а мне лично это не обязательно… Да и вообще, раньше – всегда лучше, чем позже. Так что, хоть жизнь и сама заставила, но она всегда это чьими-то руками делает. В данном случае – руками Марата.

Против роли исполнителя предначертаний самой жизни Литвинов не возражал. Тем более что Федько закончил непривычно для него развернутые умопостроения теми же словами, какие незадолго до того произнес Шумов:

– А в общем, что говорить: молодец!

– Тут спору нет. Старый конь борозды не испортит! – поддержал его Нароков…

«Старый конь!..» – вспомнил этот разговор Литвинов… Не такой уж безукоризненно ровной получилась борозда, пропаханная им, «старым конем», за долгие месяцы испытаний этого чертова «Окна»! Но в конечном счете он ее все-таки выправил. Как надо. Хотя не сразу… Этот гордый уход в сторону – не лучшее из воспоминаний!.. Не зря говорил Белосельский: «Метод проб и ошибок…» А в общем, что сделано, то сделано. Заднего хода тут нет. Остается одно: учтем на будущее…

А это будущее уже наступило. Оно только и делает, что непрерывно, каждую минуту, каждую секунду нашей жизни наступает. То, что прошло, остается позади. Остается, добавив багажа воспоминаний – и горьковатых и согревающих. И опыта – единственной вещи на свете, не имеющей заменителей.

Метод проб и ошибок… Единственно надежный… Лишь бы число ошибок не очень приближалось к числу проб – это условие Белосельский тоже никогда не забывал упомянуть…

Вот и граница аэродрома. Высота – двести. Скорость – четыреста пятьдесят.

Чуть тронув штурвал, Литвинов направил самолет точно вдоль взлетно-посадочной полосы. Выглянув через выпуклое остекление кабины за борт, он посмотрел вниз. На краю летного поля разноцветными коробочками пестрело добрых два десятка автомашин. А проплывавшие чуть сбоку крыши ангаров были полны забравшихся на них людей. Вылет новой машины! Еще бы не выйти посмотреть на него! Сколько бы народу тут ни собралось, посторонних-то среди них нет.

Самолет, приглушенно шурша турбинами, проплыл над аэродромом, развернулся, блеснул на солнце широко разнесенными белыми стрелами крыльев, и пошел, постепенно гася скорость, по «коробочке» вокруг аэродрома.

– Приехали, – сказав радист.

– Не кажи гоп! Надо еще сесть! – повторил Лоскутов.

– Выпустить шасси. Приготовиться к посадке, – сказал Литвинов. Для него шли те самые минуты, ради которых есть смысл летчику жить на белом свете.