Текст книги "Феодальное общество"

Автор книги: Марк Блок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 43 страниц)

По другую сторону Ла Манша мы встречаем те же самые явления, но на гораздо большей территории. Скандинавские названия или названия, измененные под влиянием скандинавов, мы находим в графстве Йорк, в местности, расположенной на юг от залива Солуэй и по морскому побережью Ирландии, названий становится меньше по мере углубления к югу и центру острова; продвигаясь по графствам Бэкин-гем и Бедфорд ближе к холмам и приближаясь на северо-востоке к равнине Темзы, мы встречаем всего несколько скандинавских групп.

Разумеется, не все деревни, названные на скандинавский лад, были совершенно новыми поселениями или деревнями с новыми жителями. Но, безусловно, были и деревни целиком скандинавские. Вот факты, которые это подтверждают. Колонизаторы, осевшие на берегах Сены в устье небольшой долины, назвали свое поселение «Холодный ручей», что на их языке звучало как Кодбек, и трудно поверить, что в этом поселении кто-то говорил по-французски. Многие деревни на севере Йоркшира называются Ingleby, «деревня англичан» (слово by, без всякого сомнения, скандинавское): название, лишенное смысла, если бы в те времена скандинавам не казалось странностью иметь на своих землях англичан. Видно и другое: когда поселение названо по какой-то местной особенности, но скандинавским словом, такое название мог дать только крестьянин. Такие случаи характерны для северо-восточной Англии. Что же касается Нормандии, то пожалеем еще раз об отсутствии серьезных исследований на эту тему, так как существующие не внушают большого доверия. Многие географические названия и в Англии, и в районе Сены двусоставные, и первая их часть – скандинавское имя собственное. То, что эти эпонимы были, очевидно, скандинавскими вождями-иммигрантами, вовсе не означает, что все их подданные тоже родились за морем. Кто скажет, сколько поколений бедолаг обихаживали своими трудами землю, прежде чем появился сеньор Астейн, назвав своим именем местечко Атентот в Ко, или сеньор Тофи, давший имя Тауторп в Йоркшире, и стали кормиться их трудами? С еще большим основанием мы говорим о наличии исконного населения под властью чужеземных вождей в тех случаях, когда в двусоставном названии не оба корня иностранные, как было в предыдущем случае, а один принадлежит местному языку: люди, называвшие землю сеньора Акона Акенвилъ, или забыли несродный им язык, или, что гораздо правдоподобнее, никогда не говорили на нем.

Особенности судопроизводства и социальная структура

Не все особенности судопроизводства имеют одинаковое значение в качестве свидетельств. Часть заимствований легко обяснить влиянием горстки чужеземных правителей. Поскольку ярлы в завоеванной Англии творили суд, они приучили своих подданных, в том числе и англичан, именовать законы словами, привычными для заморских пришельцев: lagu, law. Они разделили завоеванную территорию на округа по обычаю своей страны: wapentakes, ridings. Во время правления сеньоров-иммигрантов стало действовать совершенно новое законодательство. В 962 году, после победы королей Уэссекса, один из них, Эдгар, объявил: «Я хочу, чтобы среди датчан действовал гражданский закон, установленный в соответствии с их добрыми обычаями» (46). Графства, которые когда-то король Альфред был вынужден уступить викингам, до XII века числились «землями под датским законом» (Денло, Danelaw). Но территория с таким названием куда обширнее района, чья топонимика свидетельствует о преобладании скандинавского населения. Происходило это от того, что законы для каждого из округов устанавливались большим собранием местных законодателей и право решающего голоса было у власть имущих, вне зависимости от их происхождения. Если в Нормандии «верный» долгое время обозначался словом dreng, а свод гражданских законов до конца Средних веков носил отпечаток скандинавского законодательства, то это вовсе не означает, что там пребладало скандинавское население, поскольку словом «верный» пользовались дружины, и оно касалось узкого круга людей, а поддерживание общественного порядка было уделом герцога (47). Как мы увидим в дальнейшем, за исключением особенностей, касающихся иерархии военных классов, законодательство в Нормандии очень быстро потеряло национальную окраску. Сосредоточение власти в руках нормандских герцогов, которые с самого начала стали подражать нравам и обычаям высшего французского баронства, повело к тому, что в Нормандии были усвоены и французские юридические нормы, в отличие от Денло (земель под датским законом), где власть оставалась раздробленной.

Для того чтобы исследовать вопрос влияния скандинавов более глубоко, нужно обратить внимание на более мелкие социальные структуры, нежели графство или провинция, например, на английские города, большинство из них, как Лестер и Стамфорд, сохранили верность традиционному законодательству купцов и воинов, которое сложилось в них к моменту скандинавского вторжения, а также на небольшие деревенские общины как в Нормандии, так и в Англии.

Земли, обрабатываемые крестьянской семьей, назывались в средневековой Дании bol. Слово перебралось в Нормандию и впоследствии закрепилось в названиях некоторых мест – усадеб или хуторов, включавших в себя огород, фруктовый сад, службы. На равнине Кан и на большей части областей Денло одно и то же слово обозначает небольшие наделы, расположенные рядом, параллельно друг другу – delle в Кане, dale в Денло. Это совпадение, удивительное для не сообщающихся между собой краев, можно объяснить только общим для обоих влиянием. Округ Ко отличается от соседних с ним французских округов формой своих полей – они всегда квадратные и расположены без видимого порядка; эта особенность, похоже, следствие более позднего перераспределения земли по сравнению с соседями. В «датской» Англии хозяйственные перемены были настолько значительны, что повели к исчезновению первоначально существующей аграрной единицы hide, заменив ее на более мелкую charruee (48). Заняв место бывших сеньоров и став хозяевами рожденных на этой земле крестьян, новые властители захотели или смогли поменять где форму, а где название скромных крестьянских полей.

Но есть и другие сходства. Между социальными структурами областей Денло и Нормандии существует общая черта, которая обнаруживает глубокую родственность их учреждений. Вассальная связь между сеньором и его «человеком», существовавшая в других областях северной Франции как наследственная, очень прочная и жесткая, была совершенно неизвестна в Нормандии, может быть, она и начала формироваться перед Роллоном, но развития не получила. И точно так же северная и северо-западная Англия была известна как область крестьянских вольностей. Мелкие земледельцы, хоть и подпадали под юрисдикцию сеньориальных судов, но при этом сохраняли статус свободных людей; они но своей воле могли поменять сеньора, продать свою землю и несли четко обозначенные и менее тяжелые повинности, нежели те, что выпадали на долю их менее привилегированных соседей, живущих вне «датского края».

Отсюда мы можем сделать вывод, что в эпоху викингов режим вассальных отношений был совершенно неведом в скандинавских странах. И еще: что мешало малочисленным, по существу, завоевателям, жившим трудами многочисленных завоеванных, воспользоваться сложившимся институтом вассального подчинения? Думается, что если завоеватели в местах, где они обосновались, жили согласно привезенным с родины традициям, соблюдая независимость крестьян, то причиной этому то, что среди крестьянства было много скандинавов, и они, получив землю и сменив оружие на плуги, не желали обрести за морем подчинение, неведомое им на родине. Безусловно, преемники первых иммигрантов довольно скоро будут вынуждены принять существующие институты управления. Сеньоры-иммигранты последуют плодотворной практике пэров другой этнической группы. Как только скандинавы примут христианство, церковь, черпающая свои главные доходы в вассальных податях, будет всячески укреплять права сеньора. Так что ни Нормандия, ни Денло не обойдутся без прав сеньора. Но на протяжении нескольких веков вассальные связи там были менее жесткими и распространялись не на всех.

Таким образом, все подводит к следующему выводу. Мы исказили бы картину, если представили себе скандинавских иммигрантов по аналогии с французским окружением Вильгельма Завоевателя только правящим классом. И в Нормандии, и в северной и северо-восточной Англии с кораблей высадилось немало воинов-земледельцев, примерно таких, какие упоминаются в надписи на шведской памятной стеле. Устроившись на земле, отнятой у более ранних захватчиков, оставленной беглецами, заселив пустоши между исконно существующими поселениями, колонизаторы оказались достаточно многочисленными для того, чтобы построить новые или коренным образом перестроить старые деревни, распространить свою лексику и свои названия, существенно изменить не только аграрные навыки, но и устройство сельского общества в целом, общества, уже подорванного вторжением.

Но в общем, во Франции влияние скандинавов ощущаюсь слабее и не было таким долгим, как в Англии, давая себя знать дольше других областей в земледелии как самой консервативной из отраслей. Данные археологии подтверждают сделанные выводы. Несмотря на плачевное несовершенство наших описей, нет сомнения, что следов нордического искусства в культуре Нормандии гораздо меньше, нежели в Англии.

Объясняется это многими причинами. В силу того, что скандинавы обжили во Франции гораздо меньшую территорию, влияние французов на них было гораздо сильнее. Более отчетливым было несходство исконной и привнесенной культуры, что не поощряло их взаимопроникновения, а вело к тому, что менее стойкая уподоблялась более сильной. Франция была по сравнению с Англией более населенной страной, и за исключением районов Румуа и Ко, страшно пострадавших от набегов, оставшееся на местах население было достаточно многочисленным. И наконец, до Франции добралось всего несколько волн викингов на протяжении достаточно короткого периода, и соответственно количество поселенцев было сравнительно невелико, даже учитывая не слишком большую обжитую ими территорию, тогда как в Англию викинги приплывали и приплывали на протяжении целых двух веков.

Пришельцы: проблемы происхождения

Итак, мы наблюдаем достаточно активное освоение новых территорий людьми, приплывшими с севера. Но из каких именно мест они приплыли? Даже современники не всегда это знали. Скандинавы, говорящие на различных диалектах, тогда легко понимали друг друга, и первые дружины, представлявшие собой собравшихся ради грабежа авантюристов, были очень разнородными. Между тем каждая народность имела свои собственные обычаи и традиции, и по мере того, как на родине северян формировались национальные государства, ощущение своих национальных особенностей становилось для них все более значимым. Среди завоевателей на полях сражений мы видим в первую очередь датчан и норвежцев. Видим, как эти братья-враги оспаривают друг у друга Гебриды, потом маленькие княжества на ирландском побережье – Йорк и Пятиградье. Видим, что английский король из Уэссекса берет на службу отряды датчан, сражаясь с войсками их соперников (49). Именно это противостояние, основанное на несходстве, и иной раз достаточно глубинном, национальных традиций, и подвигает нас к последовательному изучению колоний, с тем чтобы определить, кто же именно осел на этой земле.

Шведы среди завоевателей Англии появляются в царствование Кнута. Принимают они участие и в разграблении Франции: таков Гуд-мар, о котором памятная стела в провинции Сёдерманланд, сообщает, что умер он <на западе, в Галлии». И все-таки большинство их соотечественников предпочитали другие направления: куда ближе были восточные и южные берега Балтики, а добыча, которую обещали рынки, расположенные на берегах русских рек, была так соблазнительна, что привлекала их к себе в первую очередь. Норвежцы, освоив морскую дорогу, которая огибала Британские острова с севера, колонизировали острова, расположенные вдоль этого пути, включая и берега Ирландии. Именно отсюда, а вовсе не со Скандинавского полуострова они двинулись на завоевание Англии. И тогда становится понятным, почему именно они заселили графства западного побережья от залива Со-луэй до Ди. Если продвигаться вглубь острова, то достаточно многочисленные следы их пребывания обнаружатся западнее Йоркшира, и совсем немного на остальной территории этого графства и в Пятигра-дье, но в Пятиградье вперемешку с датскими поселениями. Датчан на этой территории гораздо больше, чем норвежцев. Большинство иммигрантов, заселивших английские земли, принадлежали самому южному из северных народов.

Письменные источники, касающиеся Нормандии по этому вопросу, необычайно бедны. Но, что еще хуже, они противоречат один другому: и хотя похоже, что сами нормандские герцоги считали себя по происхождению датчанами, древнескандинавская сага называет Роллона норвежцем. Источником уточнения остается топонимика и приемы земледельческой культуры, но до сих пор и то и другое недостаточно изучено. Нет сомнения, что присутствуют оба элемента: датский и южнонорвежский. Вопрос, в каких пропорциях, и как они размещены географически. В данный момент ответить на этот вопрос мы не можем, и если я осмеливаюсь указать на явное различие между полями в Ко и полями на равнине Кана, которое в конечном счете может свидетельствовать о различии живших там народностей: поля в Ко неправильной формы и напоминают норвежские, а поля в Нижней Нормандии вытянутые и напоминают датские, – если я указываю, но не превращаю хрупкую гипотезу в утверждение, то, в первую очередь, из-за самой дорогой для меня мысли, которую я хочу донести до читателя, – обаяние истории в том, что поиски никогда не кончаются.

Уроки

Не может не удивлять, что горстка разбойников, расположившись на одном из провансальских холмов, держала в напряжении чуть ли не на протяжении целого века огромный гористый район, частично блокируя жизненно важные для христианского мира дорога; что еще дольше небольшие кавалерийские отряды степняков грабили западный мир как им вздумается; что из года в год, начиная с царствования Людовика Благочестивого и до первых Капетингов, а в Англии до Вильгельма Завоевателя, с приплывших с севера кораблей безнаказанно высаживались на германских, галльских и британских берегах грабители, которым местное население было вынуждено платить огромную дань, а потом и отдать в их распоряжение земли. Но так же, как для врача развивающаяся болезнь делает явной подспудную жизнь организма, для историка победное шествие бед, обрушивающихся на общество, служит симптомом состояния этого общества.

Подкрепление к сарацинам из Френе приходило но морским дорогам, их флот доплывал и до охотничьих угодий, облюбованных для себя викингами. Преграждение пути захватчикам было бы самым верным средством против разбоя. Подтверждением этому действия испанских арабов, не пустивших в средиземноморские воды викингов, а впоследствии победы флота, наконец-таки созданного королем Альфредом, и в XI веке очищение Средиземного моря от пиратов моряками итальянских городов. Но поначалу власть имущие христианского мира обнаружили полную неспособность к самозащите. Разве мы не видели, что хозяева провансальского побережья, где сегодня гнездится столько рыбацких деревушек, обращались за морской помощью к далеким грекам? Не будем ссылаться на то, что у провансальских сеньоров не было военных кораблей. Искусство мореходства находилось тогда на таком уровне, что вполне можно было переоборудовать в них рыбачьи и купеческие барки, прибегнув к услугам конопатчиков, чтобы сделать их более неуязвимыми; что касается матросов, то их было в избытке. Но похоже, что Запад в это время совершенно отошел от мореходства, и эту странную несостоятельность открыли для нас все те же морские нашествия. Города на провансальском побережье, при римлянах располагавшиеся на берегах бухточек, к этому времени передвинулись вглубь суши (51). Алкуин в письме, которое он написал королю и сеньорам Нортумбрии после первого нападения викингов, говорит «никогда мы не видели подобных мореходов», и эти слова заставляют задуматься (52). Ведь речь-то шла только о том, чтобы переплыть Северное море! И когда спустя век король Альфред решил справляться с врагом его собственным оружием, часть моряков ему пришлось нанимать во Фризии, где население с давних пор специализировалось по части каботажа вдоль северного побережья, что совершенно разучились делать их соседи. Настоящее английское мореходство было налажено только Эдгаром, его правнуком (959-975) (53). Галлия еще неспешней училась смотреть поверх своих скал и песчаных дюн. Показательно, что по большей части словарь французских морских терминов состоит из очень поздних заимствований то из скандинавского, то из английского.

Когда же сарацины, норманны или отряды венгров оказывались на территории страны, остановить их было необыкновенно трудно. Надежная структура управления возникла лишь там, где люди жили очень скученно. А в те времена даже в самых благоприятных для жизни районах плотность населения в сравнении с современными мерками была очень мала. Пустоши, ланды, леса представляли собой возможность всяческих неожиданностей. Болотистые заросли кустарников, позволившие бежать королю Альфреду, с таким же успехом могли прятать и разбойников. По существу, трудности были точно такими же, с какими сталкивались наши офицеры, которые охраняли границы Марокко или Мавритании. Прибавим к этому еще и отсутствие властных структур, которые могли бы контролировать эти обширные территории.

Ни сарацины, ни норманны не превосходили вооружением своих противников. В могилах викингов самые лучшие мечи отмечены маркой франкских мастеров. А в скандинавских сагах часто упоминаются «мечи из Фландрии». И там же герои охотно надевают «валлийские шлемы». Венгры, степняки и охотники, были, без сомнения, лучшими наездниками и лучниками, нежели жители Европы, но они терпели поражение в регулярном сражении. Словом, преимущества завоевателей имели не технический, а социальный характер. Венгры, как впоследствии монголы, самим своим образом жизни были приспособлены к войне. «Когда два отряда равны численностью и силой, победа останется за тем, который больше привык к кочевой жизни», – замечает арабский историк Ибн-Хальдун (54). Для древнего мира это был почти что непреложный закон, по крайней мере до той поры, пока оседлые не смогли поставить себе на службу более совершенную политическую организацию и техническое оснащение. Кочевник, по существу, был прирожденным солдатом, готовым в любую минуту отправиться в поход со всем своим привычным обиходом: лошадью, оснащением, провиантом, помогало ему и врожденное чувство ориентации в пространстве, совершенно чуждое человеку оседлому. Что же касается сараци-нов и викингов, то и их отряды были изначально предназначены для военных действий. Как могло противостоять этим рвущимся в бой отрядам собранное наспех со всех концов уже атакованной страны войско? Из рассказов английских хронистов видно, насколько подвижным было here, датское войско, и насколько неуклюжим и малоподвижным fyrd – англосаксонское, от которого трудно было дождаться успешных действий в силу того, что в нем постоянно менялся состав, поскольку воинов после недолгой службы отпускали так же ненадолго домой. Все эти несуразности были особенно явственны в начале нашествий. Но викинги мало-помалу стали превращаться в колонизаторов, а венгры на берегах Дуная в крестьян, и новые заботы сковали их подвижность.

А как же класс профессиональных воинов, который возник на Западе благодаря системе вассальной зависимости и феодов? Неспособность этого созданного для войны социального механизма организовать действенную и надежную защиту, к сожалению, свидетельствует о его внутренних несовершенствах.

Согласны ли были эти профессиональные военные воевать? «Все бегут» – записывает в 862 году или около того монах Эрментер (55). Дело было в том, что первые завоеватели наводили ужас даже на самых подготовленных к войне людей; подобный панический эффект отмечают многие этнографы: примитивные племена, в том числе и воинственные, ударяются в безудержное бегство, увидев чужаков (56). Профессиональные воины того времени храбро встречали привычную опасность, но, как это свойственно людям неразвитым и грубым, пасовали перед неожиданным и неведомым. Монах из Сен-Жермен-де-Пре, описывающий по свежим следам появление на Сене драккаров викингов в 845 году, взволнованно замечает: «Никогда, никогда не слышали ни о чем подобном, никто о таком даже и не читал» (57). Впечатлительность питалась витающими в воздухе легендами и ожиданием конца света. Ремигий Осерский передает, что бесчисленное число людей считали венгров народом Гога и Магога, несущим весть об Антихристе (58). Еще более распространной была идея о том, что все эти несчастья – кара Божия. Письма Алкуина, которые он посылает в Англию после разграбления Линдисфарна, по существу, являются призывом к покаянию и воспеванием добродетели, ни о какой организации сопротивления в них нет и речи. Но только для начального периода характерна подобная отъявленная трусость. Со временем отваги стало больше.

Суть в том, что сеньоры, когда шла речь об их жизни или имуществе, были вполне способны вступить в бой, но они не были способны на методическую организацию защиты, и очень мало кто из них понимал связь между частными и общими интересами. Эрментер не ошибался, когда среди причин скандинавских побед называл наряду с малодушием и «оцепенением» христиан еще и их «раздробленность». Разве один из королей Италии не вступил в сделку с опасными разбойниками из Френе, а другой, Беренгарий I, разве не взял на службу венгров? Король аквитанский Пипин II принял на службу норманнов. А парижане в 885 году отправили викингов в Бургундию. Жители порта Гаэта долгое время сотрудничали с сарацинами из Монте Ардженте и только за золото и земли согласились оказать помощь лиге, которая собралась с тем, чтобы прогнать их. Эти факты, равно как и многие другие, выявляют не что иное, как господствующий в то время менталитет. Но пытались ли все-таки христианские государи бороться? Пытались, но довольно часто предпринимаемые ими попытки оканчивались так же, как закончилось в 881 году предприятие Людовика III, который, желая преградить дорогу на Нормандию, построил замок на берегу Шельды и «не мог найти никого, кто бы его охранял». Относительно королевского войска можно повторить слова одного парижского монаха, который произнес их по поводу восстания 845 года, и, возможно, даже не без некоторого оптимизма: «Из тех, кого призвали, пришли многие, но не все» (59). Еще красноречивее пример Отгона Великого, самого могущественного государя тех времен, который так и не смог собрать отряд, который взял бы приступом и покончил с разбойничьим гнездом в Френе. Если в Англии короли Уэссекса вплоть до последнего энергично и успешно сражались с датчанами, если в Германии Оттон воевал с венграми, то в остальных странах с врагами удачнее боролись местные власти, которые мало-помалу сформировались из мелкопоместных сеньоров: они были ближе к населению и дальше от величавых королевских амбиций.

Как бы ни было поучительно изучение последних нашествий, извлеченные уроки не должны заслонять для нас главного: нашествия прекратились раз и навсегда. До этих пор приходящие извне орды, приносимые ими опустошения и передвижение народов были основой истории Запада, как, впрочем, и всего остального мира. Но с этих пор для Запада с ордами покончено. Для Запада, но не для всего остального мира. Монголы и турки впоследствии только потревожат западные границы. Безусловно, и на Западе будут свои внутренние потрясения, но отсутствие инородных вмешательств, отсутствие вторжений извне будет способствовать последовательно нарастающему культурному и социальному развитию. Сравните совсем иную судьбу Индо-Китая, где в XIV веке великолепие кхмеров было уничтожено аннамитским или сиамским вторжением. Можно привести пример и более близкий – Восточная Европа, которую чуть ли не до нового времени угнетали степные народы и турки. Спросим себя, какая судьба была бы уготована России без половцев и монголов? И да позволено будет нам думать, что эта удивительная льгота, эта привилегия, которую мы делим разве что с Японией, стала фундаментальным – в самом глубинном, самом прямом смысле этого слова – фактором европейской цивилизации.

Книга вторая

УСЛОВИЯ ЖИЗНИ И ДУХОВНАЯ АТМОСФЕРА

Г л а в а I. МАТЕРИАЛЬНЫЕ УСЛОВИЯ И ХАРАКТЕР ЭКОНОМИКИ

Два феодальных периода

Устройство управляющих обществом учреждений можно по-настоящему объяснить, лишь зная данную человеческую среду в целом. Иллюзорная работа, которую мы проделываем, превращая существо из плоти и крови в разные призраки, вроде homo oeconomicus, philosophicus, juridicus, полезна только в той степени, в какой мы не поддаемся ее соблазнам. Вот почему, хотя в этой серии уже есть книги, посвященные различным аспектам средневековой цивилизации, нужно полагать, что описания, сделанные в них под углом зрения, отличным от нашего, не освобождают от необходимости напомнить здесь основные черты исторического климата, характерного для европейского феодализма. Стоит ли добавлять, что, помещая этот очерк почти в начале книги, я вовсе не считаю, будто категории фактов, которые тут будут вкратце очерчены, обладают невесть какой первостепенной важностью. Когда сопоставляешь два частных феномена, относящихся к различным рядам (например, особый тип поселения и некие формы юридических групп), неизбежно возникает щекотливая проблема причины и следствия. Но если мы, сравнивая две цепи по природе несхожих явлений и рассматривая их эволюцию на протяжении веков, скажем: «Вот тут все причины, а вот там – все следствия», то подобная дихотомия будет уж вовсе лишена смысла. Разве общество, как и дух человека, не является сплетением непрестанных взаимодействий? И все же у любого исследования есть своя собственная ось. Анализ экономики или психологии, конечные пункты, с точки зрения изысканий, иначе ориентированных, – отправной пункт для историка социальной структуры.

В этой предваряющей картине, сознательно ограниченной в смысле темы, придется останавливаться лишь на самом существенном и наименее сомнительном. Об одном же намеренном пробеле надо все же сказать пару слов. Поразительный расцвет искусства в феодальную эпоху, по крайней мере с XI в., не только создал в глазах потомства неувядающую славу этой эпохе в жизни человечества. Искусство служило тогда языком для выражения наиболее возвышенных форм религиозного чувства, равно как и для столь характерного взаимопроникновения священных и мирских сюжетов, самыми наивными свидетельствами чего остались некоторые фризы и капители в церквах. Но, кроме того, искусство очень часто служило как бы прибежищем для духовных ценностей, которые не могли проявиться иным образом. Умеренность, к которой эпос был совершенно неспособен, следует искать в романской архитектуре. Точное мышление, которого не могли достигнуть нотариусы в своих грамотах, царило в работе строителей сводов. Однако отношения, связывающие пластическое выражение с другими аспектами цивилизации, пока еще слишком мало изучены, слишком, как нам кажется, сложны и слишком часто характеризуются отставанием или отклонениями; поэтому здесь придется не затрагивать проблем, создаваемых столь тонкими связями и столь вопиющими, на первый взгляд, противоречиями.

Было бы все же грубой ошибкой рассматривать «феодальную цивилизацию» как нечто цельное во времени. К середине XI в. наблюдается ряд весьма глубоких и всеобщих изменений, которые, несомненно, вызвало или сделало возможными прекращение последних нашествий; но в той мере, в какой эти изменения были его результатом, они проявились с запозданием в несколько поколений. Разумеется, то был не разрыв, а смена направления, которая, несмотря на неизбежную разновременность, в зависимости от страны и рассматриваемого феномена, охватила одну за другой почти все кривые социальной жизни. Короче, было два последовательных «феодальных» периода с весьма различными ведущими тональностями. В дальнейшем мы постараемся наметить как общие черты, так и различия в этих двух фазах.

Первый феодальный период: население

Мы не можем и никогда не сможем определить в цифрах, пусть приблизительных, численность населения наших стран в течение первого феодального периода. Плотность его наверняка сильно различалась по областям, и эти различия постоянно увеличивались из-за социальных потрясений. Наряду с подлинной пустыней иберийских плато -пограничная зона христианства и ислама была унылой no man's land («ничейная земля»), – даже наряду с древней Германией, где медленно заполнялись бреши, пробитые миграциями предыдущего периода, земли Фландрии или Ломбардии представляли собой зоны относительно благополучные. Хотя эти контрасты, равно как их отголоски во всех нюансах цивилизации, бесспорно существенны, основная черта эпохи -повсеместное и резкое снижение демографической кривой. На всей территории Европы было куда меньше людей не только по сравнению с периодом, начинающимся XVIII в., но даже с временами после XII в.; также и в провинциях, прежде находившихся под властью римлян, население, по всем данным, было гораздо более малочисленным, чем в период расцвета империи. Даже в городах (а население самых крупных из них не превышало нескольких тысяч душ) между домами там и сям вклинивались пустоши, сады, даже поля и пастбища.

Ничтожная плотность населения еще снижалась из-за неравномерного его распределения. Понятно, что в сельских местностях природные условия, а также социальные навыки способствовали сохранению глубоких различий между заселенностью разных зон. В одних местах семьи, по крайней мере некоторые, селились подальше одна от другой, каждая в центре своего земельного владения – так было в Ли-музене. В других, например в Иль-де-Франсе, почти все жители, напротив, были сосредоточены в селах. В целом, однако, давление господ и особенно забота о безопасности служили серьезными помехами для слишком большого рассеяния. Смуты раннего средневековья способствовали возникновению многолюдных поселений, где жили очень скученно. Но между этими поселениями повсюду пролегали пустынные земли. Даже под пашни, доставлявшие селу пропитание, надо было выделять, по отношению к числу обитателей, гораздо более обширные пространства, чем в наши дни. Ибо земледелие являлось тогда великим пожирателем территорий. На мелко вспаханных и, как правило, плохо унавоженных нивах колосья были тощие и росли негусто. А главное, никогда не подготовлялся под посев весь участок целиком. Самые передовые методы чередования культур предписывали, чтобы каждый год половина или треть возделываемой земли отдыхала. Часто бывало и так, что чередование пара и посевов проводилось беспорядочно, и поэтому дикой растительности всегда предоставлялся более длительный отрезок времени, чем культурным растениям; поля в таких случаях отвоевывались у целины лишь на время, причем на короткое. Так в самом сердце населенных мест природа постоянно стремилась взять верх. А вокруг, окаймляя селения и проникая в них, простирались леса, кустарники и ланды, огромные дикие пространства, где человек не то чтобы вовсе отсутствовал, но где он, угольщик, пастух, отшельник или изгой, мог существовать, лишь решившись на долгое отчуждение от подобных себе.