Текст книги "Феодальное общество"

Автор книги: Марк Блок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 43 страниц)

Идея, что несвободные и по аналогии самые бесправные из зависимых не должны знать другого суда, как только суд господина, настолько давно укоренилась в общественном сознании, что изглаживалась с большим трудом. В областях, которые были романизированы, она находила поддержку и в тех воспоминаниях или традициях, которые сохранились от институтов романской империи, – там в магистратах судили не равные, а более высокие по социальному положению. Мы снова видим наличие и противостояние противоположных друг другу принципов, сохранившихся в разных областных традициях, между которыми приходилось выбирать. В зависимости от места, а точнее, деревни, крестьянина мог судить коллегиальный суд, сеньор или только его представитель. Последний вариант, похоже, поначалу не был самым распространенным. Но на протяжении второго периода феодализма он стал самым распространенным. «Баронский суд», состоящий из свободных держателей, которые решали судьбу других свободных держателей; «обычный суд», на котором виллан, с этого периода окончательно попавший в категорию «несвободных», склонял голову перед решением сенешаля: таково было разделение, повлекшее за собой весьма серьезные последствия. В XIII веке английские юристы постарались ввести даже в первичную, на уровне поместий, структуру правосудия. Точно так же во Франции, несмотря на распространенную еще практику, доктрина, которую передает Бомануар, считает суд равных над равными исключительным правом благородных. Иерархия была самой характерной чертой той эпохи, и она пронизала все, даже систему правосудия.

Пережитки старого и ростки нового на пограничиях дробной системы судов

Как бы ни была раздроблена, как бы ни была подчинена феодальной иерархии система правосудия, было бы большой ошибкой считать, что в феодальном мире не сохранилось никаких институтов старого правосудия, связанного с государственным или общественным правом. Напротив, они сохранялись повсюду, другое дело, что степень их действенности была различной в разных странах. Именно теперь и настало время отметить национальные различия, на которые мы до этих пор не обращали внимания.

Несмотря на неоспоримую оригинальность английской системы судов, в целом она походила на судебную систему франкского государства. Начиналась она тоже с «сотен» и суда свободных судей. К X веку над сотенными судами появились графские суды, которые назывались shires. На юге графства территориально совпадали со старинными королевствами, вроде Кента или Уэссекса, на востоке с этническими группами: Суффолк («люди юга») и Норфолк («люди севера»), на которые искони делилась восточная Англия. Зато в центре и на севере страны графства совпадали с военно-административными округами, которые сложились гораздо позже, во время борьбы с датчанами и непременно вокруг укрепленной крепости, название которой и носили. Shire также имели свои суды, состоящие из свободных людей. Но функции этих судов было гораздо менее четкими, чем в империи Каролингов. Несмотря на усилия сохранить в ведении графских судов, в первую очередь, преступления против общественного порядка, они, похоже, стали той инстанцией, которая вмешивалась и рассматривала те дела, решить которые нижнее звено оказывалось не в состоянии. В силу этого для английской системы правосудия система «высших» и «нижних» судов осталась чуждой.

Точно так же, как на континенте, судебные учреждения государственного происхождения вступали в Англии в конкуренцию с судами сеньоров. Достаточно рано мы узнаем об ассизах, которые устраивает сеньор у себя в доме, в своей зале. Затем короли легализируют это положение. У нас есть свидетельства, что начиная с X века короли наделяют своих вассалов правом суда, которое именовалось правом sake and soke (sake соотносится с немецким существительным Sache, что означает «судебное заседание» или «процесс»; soke соответствует скорее всего немецкому глаголу suchen и означает «дознание» судьи, а значит, и ожидание от него решения). Эти дарованные королем права, которые были закреплены то за землей, то за определенной социальной группой людей, постепенно расширились и совпали с компетенциями англосаксонских сотенных судов, которые, как мы знаем, были очень обширны, иными словами, с самого начала их полномочия были гораздо больше, нежели те, которые предоставлял иммунитет в эпоху Каролингов, но примерно равны тем, которые иммунистам удалось отвоевать в X веке. Роль этих судов в обществе была так велика, что свободные держатели стали называться «sokeman», то есть «судимые» из-за того что подчинялись суду своего сеньора. Случалось, что некоторые церкви или некоторые магнаты получали право на вечные времена возглавлять сотенный суд; некоторым монастырям, правда, очень ограниченному их числу, было дано право судить все преступления, право, которое изначально принадлежало только королю.

Но эта передача компетенций, как бы часто она ни происходила, полностью не уничтожила старинного коллегиального правосудия. Там, где сотенный суд находился в руках барона, по-прежнему собирались судящие, как собирались они в те времена, когда главенствовал над ними представитель короля. Не прекращалась деятельность и графских (окружных) судов, которые продолжали действовать точно так же, как в старые времена. Безусловно, самые высокопоставленные и богатые не искали их решений, не появлялись на них и свободные крестьяне, которых судил сам сеньор, но при этом в графском суде непременно должны были участвовать представители от каждой деревни: священник, помощник сеньора и еще четыре человека. За исключением самых могущественных и самых бесправных все остальные подлежали ведению графских (окружных) судов. Сеньориальные суды и особенно королевские, которые после нормандского завоевания расцвели пышным цветом, всячески теснили графские суды, мало-помалу сводя их роль на нет. Компетенции графских судов со временем предельно сузились, но и при этом нельзя было с ними не считаться. И вот почему: именно на уровне графства, или, если речь шла о более крупной административной единице, на уровне сотни привыкли собираться самые активные представители народа, они закрепляли законы и обычаи живущей на данной территории группы людей, от их имени отвечали на всякого рода опросники, что означало готовность нести ответственность в случае необходимости за совместно допущенные ошибки; и так будет продолжаться до того дня, пока представители графских судов, собравшись все вместе, не положат начало тому институту, который со временем разовьется и станет Палатой общин. Нет сомнения, что парламентский режим Англии родился вовсе не в «дебрях германских лесов». Это очевидно хотя бы по тому, что на нем лежит неизгладимый отпечаток той феодальной среды, которая произвела его на свет. Парламентская система Англии обладает теми особенностями, которые сразу отделяют ее от «государственных» систем континента; более того, сотрудничество различных социальных слоев, допущенных к власти, столь характерное для политической структуры средневековой Англии, свидетельствует о том, как глубоко укоренилось на островной почве правосудие, осуществляемое свободными людьми, столь характерное для древних обычаев варварских времен.

Блок М. «Феодальное общество» / Часть III

Что касается германской системы правосудия, то кроме бесконечного разнообразия местных обычаев на ее развитие повлияли два очень существенных фактора. Во-первых, «право феодов», которое так и не совместилось с «правом земли», поэтому вассальные суды развивались рядом и параллельно с более древними юридическими учреждениями. И во-вторых, в германском обществе, гораздо более иерархизирован-ном, чем другие, намного дольше сохранялось убеждение, что быть свободным означает непосредственно зависеть от государственного правосудия; это общественное убеждение повело к тому, что графские (они же окружные), а также сотенные суды – хотя их компетенции относительно друг друга не были четко определены и разделены – продолжали активно действовать. Так было по крайней мере в юрских областях Швабии и Саксонии, краях, где было много аллодов, и, значит, не все территории были охвачены сеньориями. От судящих или эшевенов обычно привыкли требовать некоторого земельного владения. Иногда, и нужно сказать, что почти повсеместно, обязанности и полномочия эшевенов считали наследственными. В результате почтение к старинному принципу правосудия, предполагавшему, что свободных людей судит суд, состоящий из таких же свободных людей, привело в конечном счете к правосудию, которое находилось в руках своеобразной олигархии.

Франция, точно так же, как северная Италия, были теми странами, где правосудие было наиболее сеньориализировано. При этом в северных районах отчетливо видны также следы каролингской системы судов. Однако старая система способствовала тому, чтобы иерархизиро-валась – на нижние и высшие суды – новая система, а так же ее внутренняя организация. Сотенные суды или voirie исчезли очень быстро и окончательно. Характерно, что полномочия верховного правосудия стали именоваться chatellenie (полномочиями замка), то есть теми, что находились в ведении сеньора; иными словами, общественное сознание словно бы признало единственным источником правосудня сильную руку, источник и символ реальной власти. Но нельзя при этом утверждать, что от старинных графских судов вообще ничего не осталось. В больших княжествах князю обычно удавалось оставить за собой право судить за «преступления с кровью», но, как правило, это было характерно для очень обширных княжеств, таких, как Фландрия, Нормандия, Беарн, граф же судил чаще всего аллодистов, рассматривал дела, где одной из тяжущихся сторон являлась церковь, которая лишь частично входила в феодальную иерархию, а также занимался делами рынков и общественных дорог. Именно графские суды и являлись зародышем той власти, которая противостояла дроблению и распылению судебных полномочий.

Но кроме графских (окружных) судов были и другие инстанции, которые также противостояли дроблению. Воспрепятствовать ему стремились две мощные, общие для всей Европы силы, обе они были на тот момент не слишком действенными, но у обеих было большое будущее.

Первой из них была королевская власть. То, что король есть главный судья всех своих подданных, ни у кого не вызывало сомнений. Проблема была в реальных следствиях этого общепризнанного мнения, иными словами, в действительной власти короля и его конкретной деятельности. В XI веке суд Капетингов судил только тех, кто непосредственно зависел от короля и его церквей, в исключительных случаях и с гораздо меньшим успехом он выступал как вассальный суд, куда обращались крупные феодалы короны. Германский королевский суд, созданный по образцу суда Каролингов, напротив, разбирал множество весьма важных и существенных дел. Но даже если королевский суд был достаточно действенным и активным, то, будучи зависимым от одной конкретной личности, а именно государя, он не мог охватить всех подданных. Даже если король, разъезжая по своей стране в целях наилучшего ею управления, вершил суд, как это было в Германии, и суд этот считался наивысшим. Королевская власть могла бы считаться значимым элементом системы правосудия только в том случае, если бы она с помощью специально назначенных судей или специально направленных представителей могла наличествовать в каждом уголке страны. Так было в Англии при нормандских и анжуйских королях, а немного позже и при Капетингах в момент радикальной перегруппировки сил, которая означала окончание второго периода феодализма. И английские короли, и в особенности французские нашли себе необходимую точку опоры в самой вассальной системе. Феодальная система, из-за которой право судить было разделено среди стольких рук, сама же породила средство против этой раздробленности.

В эту эпоху никому не приходило в голову, что с делом, которое было решено в суде, те же самые противники могут пойти в другой суд. Другими словами, любая судебная ошибка не подлежала пересмотру.

Но что если один из тяжущихся считал, что суд преднамеренно вынес неправильное решение? Или что ему было отказано в решении вообще? Ничего не мешало обиженному подать жалобу на членов суда более высоким властям. Подобный шаг был совершенно иным, нежели проигранный процесс, и если обиженный выигрывал дело, то дурные судьи подвергались наказанию, а их приговор, разумеется, пересматривался. Подобные жалобы – они существуют и у нас – встречались и в варварские времена. Но эта жалоба могла быть подана только в ту инстанцию, которая была выше всех судов свободных людей, а значит, в королевский суд, что означало: на практике такие случаи были чрезвычайно редкими из-за своей труднодоступноеT. Режим вассалитета открыл новые возможности. У каждого вассала первым судьей был сеньор, наградивший его феодом. Отказ в правосудии был таким же нарушением закона, как многие прочие. К нему применяли общие правила, и жалобы поднимались по ступеням лестницы вверх от оммажа к оммажу. Между тем и эта процедура была не простой, более того, она была даже опасной, так как правота зачастую доказывалась поединком. Но во всяком случае, феодальный суд, куда отныне приходилось обращаться, был гораздо более доступным, нежели королевский, и если, в конце концов, жалоба все-таки доходила до короля, то происходило это последовательно. Что же касается подобных жалоб, то со временем среди высших классов они становились все более привычными.

Иерархия зависимостей устанавливала прямые контакты между главами ступеней, благодаря чему феодальная система вассалитета становилась тем объединяющим общество механизмом, которого были лишены монархии старого типа. В древних монархиях большинство людей, именовавшимися подданными, не имели никакой возможности обрести помощь государя.

Г л а в а II. ТРАДИЦИОННАЯ ВЛАСТЬ: КОРОЛЕВСТВА И ИМПЕРИИ

География королевств

Над сеньориями, родственными кланами, деревенскими коммунами, дружинами вассалов и просто вассалами возвышались в феодальной Европе разнообразные институты власти; на протяжении достаточно долгого времени их деятельность была, прямо скажем, мало эффективной, но роль и задачи оставались неизменными: поддерживать по мере возможности основы порядка и объединять это дробное общество. Главной властью или претендующей быть таковой была королевская или императорская, опирающаяся на идущую из глубокой древности традицию. Ниже располагались новые власти, не обладающие таким древним прошлым: герцоги, владевшие обширными территориями, бароны, владельцы замков. Мы начнем наше исследование с института, у которого наиболее долгая история.

После распада Римской империи на Западе образовались многочисленные королевства, управляемые германскими династиями. От этих «варварских королевств» по более или менее прямой линии наследования и произошли почти все королевства феодальной Европы. Четкая преемственность прослеживается в англосаксонской Англии, которая к IX веку была разделена на пять или шесть королевств – число их, правда, уменьшилось, – законных наследников тех государств, которые были когда-то основаны завоевателями. Мы уже знаем, что скандинавы в конечном счете удержались только в одном Уэссексе, расширив его за счет захвата соседних территорий. Правитель Уэссекса в X веке уже привычно именует себя «королем всей Британии», или, что встречалось гораздо чаще и на протяжении гораздо более долгого времени, «королем англов» или «королем англичан». За границами этого «королевства англов» во времена нормандского завоевания существовали поселения кельтов. Среди множества мелких княжеств были вкраплены деревеньки бретонцев из страны Галлии. На севере клан вождей-скоттов, то есть ирландцев, подчинил себе как кельтские племена, живущие в гористой местности, так и германские или германизированные. Что ни год прибавляя к своим владениям по кусочку земли, они создали в конце концов обширное королевство, которое будет называться национальным именем завоевателей: «Шотландия».

На Иберийском полуострове несколько благородных готов, во время мусульманского завоевания нашедших убежище в Астурии, выбрали себе там короля, основав королевство. Наследники основателя не раз делили между собой свое владение, увеличили свои владения во время Реконкисты и к началу X века перенесли столицу в Леон, город на равнине, находящейся к югу от гор. На протяжении того же X века военное командование, расположившееся восточнее, в Кастилии и зависящее поначалу от Астуро-Леонского королевства, отделилось от него, и его глава в 1036 году объявил себя королем. Спустя еще сто лет такого же рода раскол на западе породит Португалию. Тем временем баски центральных Пиренеев, известные под названием наваррцы, живут обособленно в своих долинах. Где-то в конце 900 годов и у них возникает королевство, в 1037 году от него отделится крошечная монархия, которую назовут по реке, омывающей ее территорию, «Арагон». Севернее низовий Эбра франки образуют марку, она получит название графство Барселонское и вплоть до царствования Людовика

Святого будет считаться феодом французского короля. Из этих королевств с подвижными из-за постоянных разделов, брачных контрактов и завоеваний границами сложится со временем Испания.

На севере от Пиренеев одно из варварских королевств, а именно королевство франков, очень разрослось благодаря усилиям Каролингов. Смещение Карла Толстого в ноябре 887 года, за которым 13 января следующего года последовала его смерть, стало свидетельством того, что последняя попытка сохранить единство территории этого обширного государства потерпела крах. Новый король восточной части Ар-нульф вовсе не из прихоти или каприза не спешил принять предложение епископа Реймсского царствовать и над западной частью. Наследие Карла Великого оказалось его преемникам не по силам. Произошел раздел, и примерно в тех же самых границах, что и первый, Верден-ский, в 843 году. Королевство Людовика Немецкого, состоявшее когда-то из трех объединенных диоцезов на левом берегу Рейна – Майн-ца, Вормса и Шпайера – и обширных немецких областей восточнее реки, когда-то подчиненных двум франкским династиям, было восстановлено в 888 году в пользу единственно выжившего потомка Арнульфа Ка-ринтийского. Это и было «Восточной Францией», Восточно-Франкским королевством, которое мы, невзирая на анахронизм, уже можем без опаски называть Германией.

В Западно-Франкском королевстве Карла Лысого, которое и стало собственно Францией, почти что одновременно были провозглашены королями два крупных сеньора: герцог Сполето, происходивший из франкского семейства, Ги, и маркграф Нейстрии, вполне возможно, саксонец по происхождению, Эд. В распоряжении второго было гораздо больше служащих ему, он прославил себя войнами против норманнов, и без труда взял верх над герцогом. Границы нового государства были почти что теми же, что и после Верденского договора. Следуя поначалу по границам графств, государственная граница неоднократно пересекала Шельду, затем подходила к нижнему течению Мааса, там, где он сливается с Семуа, и далее следовала в нескольких лье от этой реки по ее левому берегу. Затем граница подходила к реке Соне чуть ниже Пор-сюр-Сон и далее следовала по Соне, удалившись от нее на восток только возле Шалона. Южнее Макона граница сдвигается от Соны-Роны, оставляя в ведении соседа все графства, расположенные на западном берегу этих рек, и вновь идет по реке уже в дельте до самого моря вместе с малой Роной.

Между государствами Людовика Немецкого и Карла Лысого оставалась полоса, начинающаяся от северных Альп и тянущаяся по итальянскому полуострову до Рима, в 843 году бывшая государством Ло-таря. Потомков по мужской линии этот государь не оставил, и его наследие в конечном счете отошло Восточно-Франкскому королевству. Но происходило это постепенно.

Наследником старинного Лангобардского государства стало Итальянское королевство, занимающее север и центр полуострова, кроме Венеции, относящейся к Византии. Судьба этого королевства будет необыкновенно бурной. Множество семейств оспаривали право царствовать в нем: герцоги Сполето, жившие на юге, и жившие на севере хозяева альпийских ущелий, откуда так легко и соблазнительно было обрушиваться на равнины, – маркизы Фриуля и Ивре; короли Бургундии, которые контролировали проходы через Альпы, короли или графы Прованса, герцоги Баварии. Многих из этих претендентов папа помазанием превратил в императоров, так как после первого раздела империи при Людовике Благочестивом владение Италией предполагало покровительство Риму и римской церкви, а значит, как необходимое условие обладание самым высшим и древним титулом. Претендовали на Италию и другие близкие соседи оставленного без правителя государства, а именно государи Восточно-Франкского королевства. Королей Западно-Франкского королевства от притязаний на Италию и имперских амбиций уберегало расстояние, которое их разделяло. В 894 и 896 годах Арнульф, гордый своим происхождением от Каролингов, добрался до Италии и заставил признать себя королем, а затем был помазан в императоры. В 951 году один из его преемников, Оттон I, саксонец по происхождению, чей дед, вполне возможно, сопровождал Ар-нульфа в походах через Альпы, последовал по проторенной дороге. Он был провозглашен королем лангобардов в старинной столице Павии и вернулся в эту страну лишь десять лет спустя. На этот раз он позаботился о том, чтобы его итальянские подданные стали более послушными, и дошел до Рима, где с благословения папы стал «августейшим императором» (2 февраля 962 года). С этих пор законными правителями Италии вплоть до новейших времен – за исключением коротких кризисных периодов – будут немецкие государи. В 888 году необыкновенно могущественный человек, баварец по происхождению, а по имени Рудольф Вельф стал во главе крупного военного правительства, которое создали Каролинги в предыдущий период на территории между Юрой и Альпами, именуя ее Трансъюранским герцогством: позиция чрезвычайно важная, так как именно этот правитель контролировал несколько главных внутренних проходов империи. Рудольф тоже надеялся выловить в мутной воде корону и ради нее выбрал себе эту как бы «нейтральную полосу», располагавшуюся между западными и восточными «франками», которую впоследствии будут совершенно справедливо называть «лежащая между двух». То, что его коронация произойдет в Туле, достаточно явственно свидетельствует о характере его притязаний. Однако он оказался слишком далеко от своего герцогства, и ему недостало преданных людей. Разбитый Арнульфом, он сохранит королевский титул и удовольствуется тем, что присоединит к своему герцогству большую часть церковной провинции с центром в Безан-соне.

Севернее безансонской провинции достаточно большая часть наследства Лотаря оставалась вакантной. Эту область, не имевшую собственного географического названия, стали называть именем князя, который был сыном Лотаря, носил такое же имя и какое-то время правил там, а именно Лотарингия: эта обширная территория с запада граничила с Францией по той линии, о которой говорилось выше, на востоке ее граница шла по Рейну, отклонившись лишь однажды на 200 километров, с тем чтобы отдать Восточно-Франкскому королевству принадлежащие ему три диоцеза на левом берегу. На земле Лотарингии находились крупные аббатства, богатые епископства, здесь протекали реки, по которым ходили купеческие корабли, но кроме своих богатств Лотарингия пользовалась особым почетом, будучи колыбелью дома Каролингов и центром когда-то великой империи. Память о династии законных королей была, очевидно, настолько жива в этих местах, что помешала возникнуть какой-нибудь новой местной династии. Но поскольку и здесь хватало своих честолюбцев, им пришлось ограничиться тем, что они сталкивали между собой две пограничные с ними монархии. Поначалу Лотарингия подчинилась Арнульфу, который в 888 году был единственным коронованным потомком Карла Великого, но когда Арнульф посадил в Лотарингии королем одного из своих незаконнорожденных сыновей, ее жители стали проявлять непокорность; после 911 года линия Каролингов в Германии окончательно угасла, и власть в этой области стали оспаривать между собой соседние герцоги. Несмотря на то, что в жилах последующих государей Восточно-Франкского королевства уже не текла кровь Каролингов, они считали себя законными преемниками Арнульфа. Что же касается государей Западно-Франкского королевства, то в случаях, когда они были Каро-лингами, а было это с 898 по 923 год и с 936 по 987, то могли ли они не пытаться отвоевать наследие предков, располагавшееся на Маасе и Рейне? Вместе с тем Германия была гораздо сильнее Франции, и, когда с 987 года Капетинги заняли во Франции место старой династии, они уже не преследовали целей, чуждых их семейной традиции, не имея к тому же поддержки в готовых служить им людях на местах. На долгие века, а частично и навсегда, Лотарингия, если брать ее северо-восточную часть – Ахен, Кельн, Трир, Кобленц – вошла в состав Германии.

Провинции, окружающие Трансъюранское герцогство – Лионская, Венская, Прованс, альпийские диоцезы оставались на протяжении двух лет вообще без короля. Вместе с тем там сохранялась память о нем и люди, верные некоему честолюбцу по имени Бозон, который, несмотря на законность власти Каролингов, сумел в 887 году создать там независимое королевство. Его сыну Людовику, потомку к тому же, благодаря своей матери, императора Лотаря, удалось законно короноваться в Валенсии в конце 890 года. Но созданное этим семейством королевство не было самоценным. И Людовик, которому в 905 году выкололи глаза в Вероне, и его родственник Гуго Арльский, который на протяжении многих лет после случившейся трагедии правил от имени слепого, рассматривали эти земли, лежащие между Роной и горами, только как исходный пункт для соблазнительного завоевания Италии. В 928 году Людовик умер, и Гуго был провозглашен королем Лангобардского королевства, однако он более или менее добровольно позволил Вельфам распространить свое влияние почти до самого моря. Так что примерно с середины X века королевство Бургундия – так обычно называли государство, основанное Рудольфом, – простиралось от Базеля до Средиземноморья. И примерно с того же времени эти слабые, плохо защищенные королевства стали объектами притязаний со стороны немецких государей. В конце концов, после многочисленных уловок и хитросплетений последний в своем роду Вельф не без неприязни признал своим преемником немецкого государя, умер он в 1032 году. Однако Бургундия, которую с XIII века начинают именовать Арльским королевством, уподобилась не Лотарингии, ставшей частью старинного Восточно-Франкского королевства, а Италии, сохранив определенную самостоятельность. Так что в этом случае можно говорить о союзе трех разных королевств, собранных под единым управлением.

Таким образом, в феодальную эпоху уже закладываются основные контуры политической карты Европы, проблемы раздела ее доживут и до наших дней, и мы будем проливать из-за них то потоки чернил, то потоки крови. Но, наверное, самое интересное и удивительное в намечающейся карте европейских государств то, что при крайней подвижности их границ число их остается на удивление стабильным. Если в древней империи Каролингов то и дело появлялись новые княжества и правители и точно так же быстро исчезали, в новых условиях ни один из местных «тиранов», после Людовика Слепого и Рудольфа, не отваживался присвоить себе титул короля, не отваживался и ущемить в правах подданного короля или его вассала. Это было наиболее красноречивым свидетельством того, что традиция королевской власти, гораздо более древняя, нежели феодализм, была жива по-прежнему. Более того, королевская власть надолго переживет феодализм.

Природа королевской власти и ее традиции

Короли древней Германии обычно считали, что ведут свое происхождение от богов. По выражению Иорнанда, они и сами были похожи на «асов или полубогов», так как по наследству им передавалась та мистическая благодать, благодаря которой их народы во время войны могли рассчитывать на победу, а во время мира на плодородие полей. Римские императоры также были окружены ореолом божественности. Благодаря этому двойному наследию, из которых главным было, конечно, первое, королевская власть в феодальный период по-прежнему воспринималась как священная. Способствовало этому и христианство, позаимствовав из Библии древнееврейский или древнесирийский обряд восшествия на престол. В государствах, ставших преемниками империи Каролингов, в Англии и в Астурии короли при коронации получали из рук прелатов не одни только традиционные символы их нового достоинства, главным из которых была корона; этой короной они отныне должны были украшать себя во время больших торжеств и торжественных судов, которые так и именовались «коронные суды», как значится в одной из хартий Людовика VI Французского (337). Кроме этого, епископ, новый Самуил, умащал новых Давидов, касаясь различных частей тела, освященным маслом; благодаря этому обряду в католическом богослужении человек или предмет переходил из про-фанной области в сакральную. Правда, нужно сказать, что этот обряд* был по своим последствиям обоюдоострым. «Тот, кто благословляет, выше того, кто получает благословение», – говорил святой Павел. Не следовало ли из того, что помазание короля осуществляло духовное лицо, главенство духовной власти над светской? Именно такого мнения придерживалось большинство церковных писателей. Осознание опасности, какой чреват этот обряд, объясняет отказ первых государей Восточно-Франкского королевства от церемонии помазания. Однако их преемники очень скоро в этом раскаялись. Могли ли они оставить своим западным соперникам привилегию обладать престижной харизмой? Церковная церемония вручения символов власти – кольца, меча, знамени, короны – правда, значительно позже, – воспроизводилась и во многих других герцогствах: Аквитании, Нормандии, Бургундии, Бретани. Однако характерно, что ни один феодал, каким бы могущественным он ни был, никогда не осмеливался простереть свои притязания на священнодействие, то есть на помазание елеем. «Помазанников Божиих» мы встречаем только среди духовных лиц и королей.

Печать сверхъестественного существа, лежавшая на королях, – помазание подтверждало ее наличие, а вовсе не было причиной ее появления, – остро ощущалась средневековыми людьми, привыкшими постоянно замечать вмешательство небесных сил в свою обыденную жизнь. И конечно, священная царственность королей была в глазах обычных людей чем-то совершенно иным, нежели благодать, какой обладали католические священники. Возможности священников были определены раз и навсегда: только они и никто другой могли обращать вино и хлеб в тело и кровь Христову. Короли не получали силы вершить таинства и не являлись, в прямом смысле слова, пастырями. Но не были они при этом и мирянами. Очень трудно выразить суть представления, если эта суть не подвластна логике. Но мы дадим о ней хотя бы приблизительное понятие, сказав, что короли, не будучи облаченными священным саном, «способствовали», по выражению одного писателя XI века, священнодействию. Отсюда и вытекало важное следствие: когда короли пытались управлять церковью, они управляли ею в качестве своеобразных «церковников», и именно так смотрели на их действия окружающие. Во всяком случае, миряне. В церковной среде это мнение царствовало не безраздельно. В XI веке грегорианцы прозорливо и бескомпромиссно ополчатся на него, настаивая на различии временного телесного и вневременного духовного. В различении этих категорий Руссо и Ренан приучили нас видеть главное новшество христианства. Но грегорианцы не столько различали эти две категории, сколько стремились поставить «господина над телами» ниже «господина над душами»: «луна есть только отражение солнца, источника всяческого света». Нельзя сказать, чтобы они преуспели в своих усилиях. Должен был пройти не один век, прежде чем короли стали в глазах своих подданных обычными смертными.