Текст книги "Феодальное общество"

Автор книги: Марк Блок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 43 страниц)

Клятва вассала обязывала его «помогать» своему сеньору всем, чем только возможно, что подразумевало: мечом и советом. Но пришло время, когда вассал должен был помогать господину и своим кошельком. Денежная помощь обнажила то глубинное единство системы зависимостей, на которой держалось феодальное общество. И раб, и так называемый «свободный» держатель в сеньории, и подданный королевства, и, наконец, собственно вассал – любой, кто повиновался, должен был приходить на помощь своему господину, как только возникнет надобность. А бывает ли надобность больше, чем надобность в деньгах? Название той дани, которую был вправе собирать господин с подчиненных ему людей, – во всяком случае, во французском феодальном праве, – было одинаково вне зависимости от ступеней социальной лестницы. Говорили просто «помощь», или «талья» (taille), образное название, происходящее от глагола «отрезать», которым давали понять, что отрезается кусок достояния и превращается в налог (203). Но естественно, что при одинаковых названиях история каждого из этих поборов в разных социальных слоях была разной. Нас интересует в первую очередь талья, котрую платили вассалы.

Поначалу мы видим практику обыкновенных, более или менее добровольных подарков по исключительным случаям. Германия и северная Италия, похоже, так и остались до конца феодальных времен на этой стадии: знаменательный пассаж из «Саксонского Зерцала» говорит о вассале, который «служит сеньору и дарит ему подарки». В этих странах вассальные связи не стали настолько значимыми и прочными, чтобы сеньор после того, как его вассалы выполнят первоначальные обязательства, мог потребовать еще и дополнительной помощи и ее получить. По-иному обстояли дела во французском королевстве. Во Франции к концу XI века и началу XII века, то есть примерно в то же самое время, когда повсюду распространялась талья, собираемая с деревенских держателей, иначе говоря, когда денежный обмен стал более интенсивным, и значит, денежные нужды господ – более настоятельными, а кошельки плательщиков более тугими, распространился и новый побор среди вассалов, тоже называемый талья, о чем мы и имеем свидетельства. В 1111 году на одном анжуйском феоде насчитывается четыре тальи: на выкуп сеньора, если его взяли в плен; на рыцарское вооружение его старшего сына; на замужество его старшей дочери; и на покупку земли (204). Последний побор ввиду его слишком большой неопределенности очень скоро исчезает почти повсюду. Зато три первые, наоборот, остаются и закрепляются. К ним иногда прибавляются и другие: например, талья на крестовый поход или талья, которую собирал сеньор в том случае, если его собственный сеньор требовал с него тальи. Таким образом деньги, которые уже появились в обращении между связанными феодальными отношениями людьми -мы имеем в виду выплату рельефа, – проникли и в базовые отношения, которые изначально сводились к преданности и службе.

Была и еще одна дорожка, по которой в эти отношения проникали деньги. Например, человек не мог явиться на военную службу. В этом случае сеньор назначал штраф или компенсацию; иногда вассал вносил ее заранее. Эту сумму называли «тальей на войско» или тоже «службой», согласно характерному для Средних веков словоупотреблению, по которому компенсация зачастую перенимала название того обязательства, за которое его платили. По правде говоря, практика денежного откупа получила распространение только среди двух типов феодов: тех, что попали в руки религиозных общин, члены которых не могли носить оружия, и тех, которые впрямую зависели от могущественных монархий, – короли извлекали выгоду из всего, в том числе и из несовершенства вассальной системы пополнения войска. На остальных феодальных держаниях, начиная с XIII века, военные обязательства становились все менее суровыми, на них зачастую обходились без каких-либо компенсаций. Более того, даже денежная «помощь» часто переставала быть обязательством. Феод, перестав обеспечивать надежных слуг, не стал и обильным источником денежных доходов.

Обычай не требовал от сеньора в ответ на клятву вассала тоже письменно или устно клясться. Обещания господина относятся к гораздо более позднему времени и дает он их всегда в исключительных случаях. Поэтому у нас нет достаточных данных для того, чтобы так же подробно, как обязательства вассала, изучить обязательства сеньора. Само обязательство защищать носит слишком обобщенный характер и его труднее детализировать, чем конкретные обязательства. «От всех существ живых и мертвых» будет защищен слуга своим господином. Прежде всего телесно. Но и имущественно тоже, особенно в том, что касается феодов. От своего защитника, который, как мы увидим, будет и его судьей, вассал ждет быстрого и скорого правосудия. Прибавим к этому выгоды, которые обеспечивал сильный в анархическом обществе, покровительствуя слабому. Разумеется, подобная помощь не могла не цениться. Но вместе с тем вассал, вне всяких сомнений, отдавал много больше, чем получал. Изначально феод в качестве платы за службу восстанавливай равновесие. Но по мере того, как феод превращался в наследственную вотчину, его первоначальное назначение было забыто; неравенство обязательств и компенсации становилось вопиющим, и желание вассалов, чувствующих себя обделенными, уменьшить свои тяготы становилось все настоятельнее.

Вассалитет, заместивший родство

Однако ограничиться сведением дебита и кредита в отношениях вассала и сеньора значит лишить картину жизненности и полнокровия. Вассальные отношения как отношения личной завимости появились на исторической сцене тогда, когда родственная солидарность стала недостаточно эффективной. Человек, не имеющий господина и за чью судьбу не отвечала родня, по англосаксонскому праву X века считался человеком вне закона (205). Вассал по отношению к господину и господин по отношению к вассалу на протяжении долгого времени являлись как бы дополнительными родственниками, но доброй воле принявшими на себя обязанности и права близких по крови. Одно из мирных уложений Фридриха Барбароссы гласит: если поджигатель найдет убежище в замке, то хозяин замка обязан его выдать, иначе его сочтут сообщником, но только «если хозяин замка не господин беглеца, не его вассал и не его родственник». И не случайно, что старинный нормандский судебник помещает статьи об убийстве вассала сеньором и сеньора вассалом в той главе, в которой рассматриваются самые страшные преступления, совершенные среди родственников. Восприятие вассальных отношений как родственных имело серьезные последствия как в области права, так и в области морали.

Первым долгом родни была месть.И точно так же она была первым долгом того, кто принес оммаж и кто его принял. Об этом свидетельствует в старинном германском комментарии простодушный перевод латинского слова «ultor», мститель, старинным верхне-немецким словом «mundporo», патрон (206). При разбирательстве дел в суде вассалитет продолжает восприниматься как почти что родственная связь. Английский судебник XII века гласит, что если не было свидетеля при убийстве, то никто не может выступать обвинителем перед судьей, кроме родственника убитого, его сеньора или вассала. Это обязательство одинаково относилось как к сеньору по отношению к вассалу, так и к вассалу по отношению к сеньору. Отличие было, и оно было вполне в духе той зависимости, какая пронизывала эти отношения. Если верить поэме «Беовульф», то дружинники убитого господина в древней Германии имели право на часть возмещения за кровь. В нормандской Англии не было такого правила. Сеньор имел право на часть компенсации, вносимой за убитого вассала, вассал из выкупа за убитого сеньора не получал ничего. За потерю слуга получали плату, за потерю господина нет.

Сын рыцаря редко рос в родительском доме. По обычаю, который соблюдался до тех пор, пока порядки феодальных времен оставались в силе, отец доверял воспитание сына в совсем еще юном возрасте своему сеньору или одному из своих сеньоров. Возле своего господина, исполняя обязанности пажа, мальчик обучался искусству охоты и войны, а впоследствии и правилам куртуазной жизни; историческим примером подобных нравов может служить юный Арну де Гин, воспитывавшийся у Филиппа Фландрского, а литературным – отрок Гарнье де Нантейль, так верно служивший Карлу Великому:

«Когда король отправлялся в лес, мальчик не хотел с ним расстаться;

То он нес лук господина, то держал ему стремя.

Король отправился на реку? Гарнье спешит за ним.

Он несет за ним сокола или ястреба, обученного на журавлей.

Когда король ложится спать, Гарнье садится у его изголовья

И услаждает его слух пением и музыкой».

В других обществах средневековой Европы тоже существовали подобные обычаи, призванные оживить и поддержать отношения между господами и слугами, которые из-за отдаления грозили распасться. Но ирландский «fosterage» служил скорее установлению связи ребенка с материнским кланом, и в редких случаях был данью педагогической славе ученых монахов. В Скандинавии, наоборот, верный слуга воспитывал сына своего господина; этот обычай был так укоренен, что Га-ральд Норвежский – повествует сага, – желая показать всем, что король Этельстан Английский находится у него в подчинении, не нашел ничего лучшего, как посадить ему на колени своего сына, сделав того названым отцом помимо воли.

Особенность феодального мира состояла в том, что одни и те же связи существовали как в нижних слоях общества, так и в верхних. В феодальном обществе большое значение придавалось чувству почтения и благодарности, всю свою жизнь мальчик должен был помнить, что он «воспитанник» своего господина – и слово, и явление возникают в Галлии в эпоху франков и встречаются еще под пером Коммина (207). Хотя, безусловно, и тут действительность зачастую не соответствовала правилам чести. Но можно ли было отказаться от столь полезного обычая, который, с одной стороны, оставлял в руках сеньора драгоценного заложника, с другой – воскрешал в каждом новом поколении вассалов тень той жизни в непосредственной близости от сеньора, которая наполняла человеческим содержанием вассальные отношения первых времен?

В обществе, где человек так мало принадлежал себе, брак, как мы уже знаем, представлял собой прежде всего возможность получения разнообразных выгод, а не изъявление личных чувств. Решение о браке принадлежало отцу. «Он хочет еще при своей жизни видеть женатым своего сына и покупает ему жену из благородных» – повествует без лишних околичностей старинное «Житие святого Алексия». Кроме отца, и чаще всего потому что его уже не было в живых, вопросом женитьбы занималась родня. И наравне с родней, если сирота был сыном вассала, его господин. А если шла речь о сыне сеньора, то его вассалы. В последнем случае, по правде говоря, участие оставалось на уровне принятого обычая: в любом ответственном случае барон был обязан посоветоваться со своими вассалами, и в случае брака своих детей тоже. По отношению к вассалу права сеньора были гораздо более определенными. Традиция этих прав тянулась к корням, из которых потом и возникли вассальные отношения. «Если личный воин (buccellarius) оставил только дочь, – гласит вестготский закон V века, – мы желаем, чтобы она оставалась под властью патрона, который найдет ей мужа, равного по положению. Если же она выберет себе супруга сама против воли патрона, то должна вернуть ему все имущество, которое ее отец получил от него» (208). Наследственное право – а оно уже присутствует в этом законе в зачаточной форме – было для сеньора дополнительным и, может быть, самым существенным основанием, чтобы самому устраивать брак в том случае, если наследство попадало в женские руки: в качестве мужа он выбирал своего человека, пусть даже незнакомого родне невесты. Власть сеньора в отношении браков своих вассалов осуществлялась в полной мере только во Франции и Лотарингии, родине феодальных порядков, и в странах, куда был ввезен феодализм. Нет сомнения, что не только семьи рыцарей претерпевали подобное вмешательство; другие сословия тоже находились в определенной сеньориальной зависимости, и бывало так, что короли чувствовали себя вправе распорядиться судьбой девушки, поскольку она являлась их подданной. Но по отношению к вассалам – иной раз к рабам, также находившимся в личной зависимости, – почти повсеместно считалось законным то, что по отношению к людям других сословий было бы сочтено насильственным злоупотреблением. «Мы не будем выдавать замуж девиц и вдов вопреки их воле, – обещает Филипп Август жителям Фалеза и Кана, – по крайней мере, тех, кому мы не давали целиком или частично военного феода» (в данном случае упоминается особый феод, получив который рыцарь должен был непременно иметь кольчугу). Добрый обычай требовал, чтобы сеньор согласовывал свои намерения с родственниками невесты; в Орлеане в XIII веке была сделана попытка наладить эти взаимоотношения с помощью закона, а в Англии король Генрих I издал по этому поводу любопытную хартию (209). Но если сеньор был могущественным, то он решал все единолично. В Англии при Плантагенетах это своеобразное опекунство выродилось окончательно, став возможностью экстравагантных торговых сделок. Бароны, в первую очередь, короли выдавали или продавали осиротевших женихов и невест тем, кто предлагал за них большую мзду. Или пугали вдову нежелательным браком и вынуждали ее откупаться от него за большие деньги. Как мы видим, несмотря на ослабление вассальных связей, вассалитет не избежал той опасности, которая сопутствует любой системе, основанной на личной зависимости, – опасности превратиться в механизм эксплуатации сильным слабого.

Связи и разрывы

Вассальный договор связывал двух человек заведомо неравного положения. Весьма красноречиво свидетельствует об этом старинный нормандский закон: если сеньор убил своего вассала или вассал убил своего сеньора, оба они караются смертью, но позорная казнь через повешение грозит одному вассалу (210). Несмотря на это неравенство и, сколь бы ни были неравны их обязательства по отношению друг к другу, вассал и сеньор составляли неразрывное единство; повиновение вассала зависело от обязательности сеньора. Еще в XI веке Фульберт Шартрский выделил и подчеркнул взаимообязателыюсть отношений слуги и господина, и именно это стало характерной чертой всего европейского вассалитета. Взаимность обязательств отличала вассалитет от античного рабства и от других форм свободно принятой зависимости, существующих в других культурах и цивилизациях, например, в Японии, или других, более близких к нам странах, граничащих с подлинно феодальной зоной. Сами обряды и ритуалы выявляют это различие: «битью челом» у русских, целованию руки господина у кастильских воинов противостоит оммаж – вложение рук в руки и поцелуй в губы, – который таким образом превращает сеньора, господина в подлинного соучастника заключаемого соглашения. Бомануар пишет: «Слуга обязан быть верным и послушным своему господину в той мере, в какой господин верен своему слуге».

Торжественный акт, создававший этот союз, обладал такой силой в глазах современников, что даже при самых обидных злоупотреблениях требовалось прибегнуть к некоему обратному ритуалу для того, чтобы разорвать его. По крайней мере, так было в древних королевствах франков. В Лотарингии и северной Франции обряд разрыва оммажа был отголоском, а может быть, воскрешением тех давних ритуалов, к которым прибегали салические франки, когда разрывали родственные связи. Сеньор, а гораздо чаще вассал, произнося вслух желание «отбросить» от себя партнера-предателя, с силой бросал на землю соломинку – иногда сломав ее – или оторвав полу своего плаща. Для того чтобы этот обряд обладал той же действенной силой, что и первый, и был способен разорвать созданную связь, нужно было, чтобы при нем присутствовали два свидетеля. Разорвавшему связь могла грозить опасность. После того как обычай превратился в правило, «бросание соломинки» постепенно позабыли и вместо этого посылали просто «отказ» в письменной форме или с помощью герольда. Наименее совестливые, но не наименее малочисленные сразу переходили к враждебным действиям, не посылая никаких «отказов».

Однако не нужно забывать и того, что в преобладающем числе случаев, кроме личной зависимости, существовала и еще одна весомая связь. Если вассальная связь будет разорвана, то какой будет судьба феода? Если связь расторгалась по вине вассала, то вопросов не возникало: феод возвращался к оскорбленному владельцу, и это называлось «commise». Лишение наследства герцога Генриха Льва Фридргаом Барбароссой, лишение Иоанна Безземельного его наследия Филиппом Августом – наиболее яркие примеры этого. Когда же ответственность за разрыв падала на сеньора, то проблема была куда более деликатной. С одной стороны, феод, данный как вознаграждение за службу, не мог оставаться у прекратившего служить, но с другой стороны, как обидеть невинного? Иерархическая лестница верных позволяла выйти из затруднения: права недостойного сеньора переходили к его непосредственному сеньору – разорвавшуюся цепочку прицепляли к верхнему звену, и пустота ликвидировалась. Но если феод был получен непосредственно от короля, то есть самого высшего звена, то проблема становилась неразрешимой. Впрочем, надолго разорвать вассальную связь с королем не представлялось возможным. Совсем иное решение возникло в Италии. Став жертвой предательства сеньора, вассал получал феод в качестве аллода, что еще раз подтверждало тот факт, что собственно феодальные отношения не проникли глубоко в это общество.

Законодательство Каролингов определило те злоупотребления, которые позволяли вассалу вполне оправданно покинуть своего господина. Память об этом законодательстве не исчезла. В поэме «Рауль де Камбре» «воспитанник» Бернье, несмотря на множество причин для ненависти, остается с Раулем и отворачивается от него только тогда, когда тот ударяет его. В капитуле Каролингов сказано: «Вассал не смеет покинуть своего сеньора, получив от него хотя бы одно су... если только этот сеньор его не поколотит». Этот же предлог всплывает в одном куртуазном романе во время любопытной дискуссии, полной феодальной казуистики, затем мы находим его во многих французских судебниках в XIII веке, а в начале XIV века он признан как существенный парламентом первых Валуа (211). Что же касается других оснований для разрыва, то все они оставались под вопросом. Законы прошлого дожили до феодальных времен в виде трудноформулируемых традиций. С произволом, порождаемым подспудными моральными пристрастиями, которыми стали когда-то действовавшие юридические нормы, должны были бы справляться суды, располагай они четкими законами. И суды, которые рассматривали тяжбы между вассалами и сеньором, находились. Например, сеньориальные, где, собственно, заседали сами вассалы и которые были созданы для того, чтобы разбирать несогласия между сеньором, их господином, и слугами, их ровней; была и высшая инстанция: сеньор, которому сеньор-обидчик приносил оммаж. В некоторых краях, например, в Бигоре, были рано записаны сложившиеся обычаи, там пытались создать процедуру, благодаря которой разрыв вассала с сеньором признали бы законным (212). Однако главная беда феодальной системы состояла в невозможности создать адекватные ситуации и эффективные юридические законы. В общем, человек, права которого были нарушены или казались ему нарушенными, мог пойти на разрыв, но исход конфликта зависел от соотношения сил. Его положение можно было бы сравнить с браком, в котором заложена возможность развода, но не определены мотивы, по каким он возможен, и нет инстанции, которая бы зафиксировала этот развод.

Глава VII. ПАРАДОКСЫ ВАССАЛЬНЫХ ОТНОШЕНИЙ

Разноречивые свидетельства

Кроме частных проблем, которых так много в истории европейского вассалитета, существует еще и большая общечеловеческая проблема, превосходящая все мелкие и частные: что же все-таки объединяло это общество? Что было главной силой, которая подвигала людей на действие и воодушевляла сердца? Первое впечатление, которое возникает при изучении документов, двойственно, и наша задача разобраться в этой двойственности и противоречиях.

Для того чтобы составить антологию восторженных похвал, воспевающих отношения вассала и сеньора, долго сидеть в архивах не придется.

Прежде всего их прославляют как удивительные отношения. Самый распространенный синоним «вассала» – «ami», «друг», а еще более частый – «dru», старинное слово, очевидно, кельтского происхождения, которое также означает «друг», но с оттенком, что этот друг выбран, потому что «dru» иной раз обращено и к любимой женщине, но никогда к родственникам, в отличие от «ami». Слово «dru» общее для галло-романского и германского языков и встречается в текстах на том и на другом языке на протяжении достаточно долгого времени. В 858 году епископы Галлии говорят Людовику Немецкому: «В смертный час не помогут тебе ни жена, ни дети, не спасет тебя дружина вассалов и друзей». Сердечная привязанность – взаимна, слуга обожает господина, а господин обожает слугу. «Жирар стал «абсолютным слугой» Карла Великого, – говорит один из героев французской эпической поэмы, – и получил его дружбу и благоволение». «Литература!» -вполне возможно, вскричат историки, привыкшие лишь к сухому языку хартий. Но подобное встречается не только в литературе. Монахи Сен-Сержа передают слова одного анжуйского дворянина: «Я – господин этой земли и отдал ее как феод из дружбы Жоффруа, который владел ею». А как не принять во внимание стихи из «Doon de Мауепсе», в которых так просто и искренно выражена любовь, не предполагающая жизни друг без друга:

Если моего господина убьют, хочу быть убитым и я. Повешен? И меня повесьте рядом. Брошен в огонь? Хочу сгореть в огне. Утоплен? Вместе с ним и меня бросьте в воду.

Эта взаимная привязанность проникнута безграничной преданностью и, как говорится в «Песне о Роланде», «ради нее легко терпеть и жар, и холод». «Я буду любить то, что любишь ты; твои враги – это мои враги». Первый долг настоящего вассала – это с мечом в руке умереть за своего господина; судьба эта завиднее всех, потому что она сродни судьбе мученика и открывает дорогу в рай. Кто так говорит? Поэты? Да. Но и церковь тоже. Один рыцарь под угрозой смерти убил своего сеньора. «Ты должен был умереть вместо него, и твоя верность сделала бы тебя Божьим мучеником», – объявляет ему епископ решение ли-можского собора в 1031 году (214).

Связь эта такова, что отречься от нее – смертный грех. «С тех пор, как народы Англии стали христианами, – пишет король Альфред, – за большинство проступков они назначили милосердные выкупы, кроме предательства слугой своего господина, не решившись проявить милосердие за такое чудовищное преступление... так же, как не оказал милосердия Христос тем, кто обрек его на казнь». «Не может искупить грех слуга, убивший своего господина, – вторит ему спустя два века в той же, но уже феодализированной по образцу Европы Англии, судебник, называемый «Закон Генриха Первого», – ждет его смерть в жесточайших мученьях». В Геннегау (Эно) рыцарь, убивший в бою юного графа Фландрского, своего абсолютного сеньора, отправился к папе испрашивать себе прощения. То же происходит и с легендарным Тангей-зером. Понтифик приказывает, чтобы ему отрубили руки. Тангейзер бестрепетно подставляет их, и папа отменяет свое наказание, заменив его другим: оплакивать в заточении до конца дней свое преступление. «Он – мой господин, – скажет в XIII веке сир Ибелин, которому предложат убить императора, ставшего его злейшим врагом, – что бы он ни делал, мы храним ему клятву верности» (215).

Эта привязанность ощущалась настолько крепкой, что ее образ проецировался на все другие человеческие привязанности, куда более древние и, казалось бы, более почитаемые. Семейные связи уподоблялись вассальным. «В тяжбах родителей против детей и детей против родителей, – поучает судебник графского двора в Барселоне, – принимая решение, нужно смотреть на родителей словно на сеньора, а на детей как на их слуг, вложивших руки им в руки». Когда провансальская поэзия стала культивировать куртуазную любовь, то образцом совершенной преданности влюбленного была преданность вассала. Произошло это тем более естественно, что обожатель зачастую был ниже по положению той дамы, о которой вздыхал. Уподобление зашло так далеко, что поэты стали употреблять странный оборот, ставший обращением к возлюбленной: Bel Senhor, «мой прекрасный сеньор», в мужском роде, как обращались бы к своему господину; только под таким псевдонимом мы знаем одну из красавиц, которой Бертран де Борн обещал свое непостоянное сердце. На своей печати рыцари гравировали порой руки, вложенные в руки своей Дульцинеи. И эта символика, вместе с почтительностью, – вполне возможно, воскрешенная романтизмом, весьма склонным к археологическим изысканиям, – дожила и до наших дней, и мы до сих пор требуем оммажа, превратив его в знак вежливости. Даже религиозное чувство окрасилось тонами, позаимствованными у вассальных отношений. Попасть в руки дьяволу значило сделаться его слугой; наряду с печатями влюбленных, сцены передачи себя в услужение нечистому представляют собой самые лучшие воспроизведения оммажей, которые мы имеем. Для англосакса Сине-вульфа ангелы – «thegns» Господа; для епископа Эберхарда Бамберг-ского Христос – вассал Бога-отца. Но самым знаменательным подтверждением того, что дух вассального менталитета пронизал абсолютно все, были изменения, которые проникли даже в церковный обряд: вместо молитвенной позы древних орант с воздетыми вверх руками весь католический мир принял позу «отдающего себя под покровительство» со сложенными ладонями (216). В тайниках своей души добрый христианин видел себя перед Господом как вассал, преклонивший колени перед господином.

Вместе с тем трудно было бы предположить, что обязанности вассала не входили в противоречие с какими-либо другими обязанностями, например, подданного или родственника. Но всякий раз, когда это случалось, побеждали вассальные обязательства. Не только на практике, но и по правовым нормам. Когда в 991 году Гуго Капет вновь вернул себе Мелен, виконт, который защищал от него крепость, был повешен вместе со своей женой: не столько за бунт против своего короля, сколько за более страшное преступление – предательство клятвы верности, данной графу, своему непосредственному господину, который находился в стане короля. Зато окружение Капета просило пощады для всех остальных рыцарей замка: они стали участниками мятежа потому, что были вассалами виконта, и им ничего не оставалось, кроме как «доблестно служить», пишет хронист. Иными словами, верность господину главенствовала над верностью государству (217). Даже кровные узы, которые были безусловно более древними и священными, нежели обязательства перед государством, отступали на второй план по сравнению с долгом лично зависимого. «Можно, – гласит в Англии закон короля Альфреда, – взять оружие и защитить своего родственника, если он несправедливо обижен, но только, если обидчик не его сеньор; выступать против сеньора мы запрещаем». В знаменитой истории из англосаксонской хроники речь идет о членах одного рода, которых развела вендетта двух сеньоров, между которыми были поделены их оммажи, и эти родственники были вынуждены воевать друг с другом. Они смиренно приняли выпавшую на их долю участь: «Никто из близких не дорог нам так, как наш возлюбленный лорд», – говорят они. Важное признание. Вторит ему в середине XII века в уважающей законы Италии фраза из «Книги феодов»: «Против всех должны помогать вассалы сеньору – против своих братьев, сыновей и отцов» (218).

Дальше этого дело не шло, англо-нормандский судебник гласит: «Нет повелений выше повелений Господа Бога и католической веры». Но так мыслило духовенство. Рыцарство требовало большей самозабвенноеT. « Рауль – мой сеньор, и пусть он предает страшнее, чем Иуда, он мой сеньор» – эту тему варьировали множество раз множество произведений. Встречалась она и в жизни. «Если у аббата будет тяжба в королевском суде, – написано в английском договоре по поводу феода, – вассал будет держать его сторону даже против самого короля». Заключительная фраза свидетельствует о том исключительном уважении, которое сумела внушить монархия королей-завоевателей. Зато первая часть с непосредственностью, доходящей до цинизма, говорит, что обязанности быть верным придается главное значение, и никому и в голову не приходит, что существует еще и закон. Впрочем, стоит ли обременять себя подобными размышлениями? «Что мне за дело, если мой сеньор не прав, – говорит Рено де Монтобан, – грех будет на нем». Тот, кто предан целиком и полностью, своей самозабвенностью снимает с себя и всякую ответственность (219).

Мы процитировали самые разные свидетельства, относящиеся к разным временам и взятые из самых разных текстов. Неужели древние летописные свидетельства, юридическая литература и поэзия были настолько далеки от действительности, что свидетельства их ничего не стоят? Чтобы развеять эти сомнения, обратимся к Жуанвилю, бесстрастному, – если таковые бывали, – свидетелю, который жил при Филиппе Красивом. Я уже цитировал этот пассаж: один воинский отряд необыкновенно отличился в бою; чему же тут удивляться? Почти все воины в нем были или родней, или «абсолютными вассалами» капитана.

Но вот и оборотная сторона всего того, о чем мы только что говорили. Та же самая поэма, которая так высоко ставит вассальные добродетели, представляет собой долгий рассказ о битвах, которые ведут против своих сеньоров вассалы. Иногда поэт проклинает их. Чаще ограничивается повествованием. И нет никакого сомнения, что подобными распрями была полна неспокойная и трагическая действительность. Думается, что поэтические картины бледнее того, что на самом деле происходило в действительности. Борьба крупных феодалов с королями; войны могущественных баронов со своими собственными слугами-вассалами; увиливание от военной службы, слабость вассальной армии, неспособной с первых дней своего существования справиться с завоевателями, – об этом и тому подобных фактах и событиях мы читаем на каждой странице истории феодализма. Вот, например, о чем свидетельствует документ конца XI века, в котором монахи монастыря Сен-Мартен-де-Шан, озабоченные выплатой арендной платы за мельницу, оговаривают все возможные помехи для этого, и, в частности, разорение мельницы в результате войны, которую затеют ее хозяева, два мелкопоместных дворянина. Выражено это опасение следующим образом: «если случится, что они учинят войну своим сеньорам или кому-нибудь еще». Иными словами, в те времена первым приходил на ум в качестве возможного врага именно господин. Но надо сказать, что поэты были гораздо суровее к предательству, чем жизнь. Легенда рассказывает, что Герберт де Вермандуа, который так подло предал Карла Простоватого, своего господина и короля, погиб, как погиб Иуда, повиснув на дереве. Но из истории мы знаем, что умер он в очень преклонных годах и умер от старости.