Текст книги "Феодальное общество"

Автор книги: Марк Блок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 43 страниц)

В то же время роль поверенного необычайно возросла. В первую очередь, в качестве судьи. Наделенные иммунитетом церкви получили право судить и «кровные дела» и, вместо того чтобы отправлять преступников в графские суды, отныне сами пользовались грозным оружием верховного правосудия. Но поверенный был не только судьей. Среди смут и войн церковь нуждалась и в военачальниках, которые вели бы в сражение ее людей под святыми хоругвями. Государство перестало быть надежным защитником, и церковь нуждалась в защитниках, более близких и непосредственных, охранявших ее достояние, на которое постоянно покушались. Этих защитников она стремилась обрести в светских представителях, которыми снабдило ее законодательство великого императора. Поверенные, будучи профессиональными воинами, и сами, очевидно, стремились предложить или навязать свои услуги в исполнении обязанности, которая обещала быть и почетной, и прибыльной. В результате центр тяжести переместился: в документах, определяющих сферу деятельности поверенных или оправдывающих величину требуемых вознаграждений, главный акцент делается с этих пор на идее защиты. Изменился и социальный статус поверенных. Поверенный эпохи Каролингов был достаточно скромным чиновником. В X веке члены графских родов, первые среди «могущественных», уже не брезговали этой должностью, которая когда-то казалась много ниже их достоинства.

Однако распыление прав, ставшее участью многих средневековых институтов, не миновало и этот. Законодательство Каролингов, скорее всего, предусматривало для обширных территориальных владений наличие по одному поверенному на графство. Но очень скоро их число возросло. Надо сказать, что в Германии и Лотарингии, где эти учреждения оставались почти прежними, местные поверенные, которых часто называли помощниками, оставались, в сущности, представителями и зачастую вассалами главного поверенного церкви. Главных поверенных могло быть несколько, и между ними были распределены обязанности и доходы. Во Франции, как мы уже можем предположить, процесс дробления зашел гораздо дальше: дело кончилось тем, что каждый более или менее значительный церковный надел или группа наделов имели своего особого «защитника», нанятого из сеньоров среднего достатка по соседству. Главный же поверенный, на котором лежала обязанность защищать епископство или монастырь, был неизмеримо выше этих мелких местных «защитников» как по своим доходам, так и по социальному положению. Случалось также, что этот магнат, будучи поверенным того или иного религиозного сообщества, был в то же время и его «владельцем», что означало назначение его аббатом: несмотря на то, что он продолжал оставаться светским человеком, ему давали должность настоятеля. Это смешение понятий было необычайно характерным для людей средневековья, чувствительных не к юридическим тонкостям, а к соотношению реальных сил.

Поверенный обладал весьма значительным феодом, он соответствовал его должности, и этот феод позволял ему распространять управление и на церковные земли, что приносило весьма значительные доходы. В Германии чаще, чем в других местах, поверенный, становясь «защитником», продолжал оставаться судьей. Руководствуясь старинным правилом, которое запрещало представителям духовенства проливать кровь, германские Vogt почти полностью монополизировали на монашеских территориях верховное правосудие. Относительное могущество германской монархии и ее верность традициям Каролингов способствовали этой монополизации. И в Германии короли уже не назначали к этому времени поверенных, но от них по-прежнему зависела инвеститура, они вводили в должность, то есть давали право на власть и принуждение. Но если юридическая власть переходила непосредственно от короля своему вассалу, то каким образом духовные лица осуществляли свое право верховного суда? Если они его и сохраняли в редких случаях, то распространялось оно только на тех, кто находился в непосредственной зависимости: слуг или рабов. Во Франции, где не существовало никаких связей между королевской властью и поверенными, раздел сферы правосудия был более разнообразным, и этот беспорядок куда лучше германского порядка служил интересам духовенства. Но вместе с тем сколько «повинностей», говоря языком хартий, вменили настоящие или мнимые «защитники» церковным вилланам! И все-таки даже во Франции, где институт поверенных попал в руки бесчисленного множества сельских самодуров, особенно жестоких по отношению к церковным приходам, оказываемая защита не была такой бесполезной, как стремятся ее представить церковные историографы. Диплом Людовика VI, написанный, по всей видимости, в аббатстве, говорит о ней «как о крайне необходимой и весьма полезной» (349). Но обходились услуги защитников очень дорого. Защитники требовали разнообразной «помощи»: в сельскохозяйственных работах, в строительстве фортификационных сооружений; брали с поля или с очага, поскольку защищали в основном деревни – овес, вино, кур, деньги – список был поистине нескончаемым. Чего только не ухитрялись получать изобретательные поверенные с крестьян, не являясь даже их непосредственными сеньорами. По словам Сугерия, они «набивали себе рты крестьянским добром» (350).

X век и первая половина XI были золотым веком поверенных, но только на континенте, поскольку Англия, далекая от традиций Каролингов, никогда не знала подобного института. Но затем церковь, обновленная грегорианской реформой, пошла в наступление. Договорами, судебными решениями, выкупами, доброхотными дарами кающихся и набожных она сумела вернуть себе свои владения и обязать поверенных исполнять строго определенные обязанности, к тому же весьма ограниченные. Но разумеется, уже полученные ими немалые доли церковного добра пришлось оставить за ними. Продолжали поверенные вершить суд не только на своих, но и на близлежащих землях, а также получать с этих земель доходы, хотя происхождение этих повинностей становилось для плательщиков все более непонятным. Однако нельзя сказать, что в результате передела власти между господами крестьяне что-то выиграли. Право на повинности было перекуплено, но повинности продолжали существовать, и крестьяне обогащали теперь епископов или монахов, а не мелкопоместных сеньоров по соседству. Зато церковь, принеся необходимые жертвы, избавилась от одной из наиболее серьезных опасностей, которая ей грозила.

Между тем мелкие и средние династии поверенных, вынужденные отказаться от источников доходов, которыми когда-то так широко пользовались и без которых многие рыцарские семейства никогда бы не выбились из бедности и безвестности, стали главными жертвами реформы. К концу второго периода феодализма местные поверенные практически перестали что-либо значить. Институт главных поверенных сохранился. Ими на протяжении всего этого времени были короли и самые крупные бароны. К этому времени мы видим, что монархии во всех странах вновь берут на себя защиту «своих» церквей. И если епископы, капитулы и монастыри решились отказаться от обременительных услуг своих мелких защитников, то только потому, что были уверены в своей безопасности и могли рассчитывать на реальную помощь крупных защитников – монарха или князя. Но и за покровительство крупных господ нужно было платить тяжелой службой и значительными денежными вкладами, которые год от года становились все больше. «Нужно, чтобы церкви были богатыми, – эти слова вкладывает в уста Генриха II Германского наивный фальсификатор XII века, -чем больше вложено, тем больше можно получить» (351). Владения церкви, неотчуждаемые и избавленные по самой своей сути от опасности раздела, были самыми стабильными в подвижном и подверженном постоянным переделам феодальном мире. Именно поэтому для крупных властей церковь была самым драгоценным инструментом, позволявшим им по-новому группировать свои силы.

Г л а в а IV. БЕСПОРЯДОК И БОРЬБА ПРОТИВ БЕСПОРЯДКА

Границы власти

Мы охотно говорим о феодальных государствах. Безусловно, это понятие не было совершенно чуждо умственному багажу образованных людей; мы встречаем в некоторых текстах даже старинное слово «республика». Наряду с обязательствами по отношению к своему непосредственному господину общественная мораль признавала существование обязательств и но отношению к более высокопоставленной власти. «Рыцарь, – говорит Бонизон де Сутри, – должен не щадить своей жизни, защищая жизнь своего сеньора, и ради защиты общественного достояния сражаться до смерти» (352). И все-таки понятие государства очень сильно отличалось от того, что вкладываем мы в него сегодня. Содержание его было гораздо более скудным.

Список функций, которые в нашем сознании принадлежат государству, очень велик, но феодальное государство и не подозревало о подобных функциях. Образование принадлежало церкви. Точно так же, как социальная помощь, которая именовалась тогда милосердием. Все общественные работы были оставлены на усмотрение местных властей и относились к сфере принятых обычаев, что являлось разительным контрастом с римской традицией и унаследовавшим ее традиции государством Карла Великого. Правители вернулись к заботам об общественном строительстве только к XII веку, и то не все, а в отдельных, наиболее развитых областях: Генрих Плантагенет в Анжу построил плотины на Луаре; граф Филипп Эльзасский построил во Фландрии каналы. Нужно было ждать еще век, чтобы короли и князья, как когда-то Каролинги, стали участвовать в определении цен, робко вторгаясь тем самым в сферу экономической политики. По правде говоря, начиная со второго периода феодализма, об общественном благосостоянии пеклась всерьез власть весьма слабого звена, которое к тому же было чуждо собственно феодализму, – делали это города, как только в них возникли независимые коммуны, они занялись школами, больницами и регулированием экономики.

У короля, так же как у могущественного барона, было три обязанности: он должен был способствовать духовному спасению своего народа, покровительствуя благочестивым учреждениям и истинной вере; защищать свой народ от внешнего врага (к этой опекунской деятельности присоединялась и завоевательная, возникающая то как вопрос чести, то как стремление к власти), и заботиться о мире и справедливости внутри своей страны. Словом, король, в первую очередь, должен был уничтожать захватчиков, наказывать злодеев, воевать, пресекать, а вовсе не управлять. Нужно сказать, что и в таком виде королевский долг был достаточно тяжел.

И дело было не в том, что в те времена власть была принципиально слабой, дело было в том, что любая власть как внизу, так и наверху была одновременно и сильной, и слабой, в том, что она не могла оказывать воздействие постоянно, – власть то действовала, то не имела возможности действовать, и этот изъян очень мешал государю, когда его амбиции оказывались особенно велики, а сфера деятельности особенно широка. Что мы имеем в виду? А вот что. Когда, например, герцог Бретани в 1127 году признается, что не в силах защитить один из своих монастырей от своих же рыцарей, это не означает слабости центральной власти небольшого герцогства. Потому что и монархи, о могуществе которых хронисты говорят только в превосходной степени, проводили всю свою жизнь в борьбе с мятежниками. В феодальные времена было достаточно песчинки, чтобы власть перестала действовать. Мелкий феодал отказался подчиняться королю и заперся в своем замке, -император Генрих II три месяца осаждает замок (353). Мы уже знаем, каковы причины короткого дыхания: медленность и затрудненность социальных коммуникаций; отсутствие денег; необходимость в прямых контактах с людьми, для того чтобы осуществлялось управление. «В 1157 году, – сообщает Оттон Фрейзингенский, наивно полагая, что воздает хвалу своему герою Фридриху Барбароссе, – он вновь вернулся в Северные Альпы; его присутствие сразу принесло франкам (имеются в виду германцы) мир, отнятый у них в его отсутствие итальянцами». Прибавьте к этому обилие вассальных зависимостей, которые вступают в конкуренцию между собой. В середине XIII века французский сборник кутюмов признает существование случаев, когда вассал барона на законных основаниях может вести войну против своего короля, защищая правоту своего господина (354).

Лучшие умы понимали, что государство незыблемо. Капеллан Конрада II приписывает ему следующие слова: «Когда король умирает, не умирает королевство, оно – корабль, лишившийся капитана». Но жители Павии, к которым были обращены эти слова, похоже, придерживались более распространенного мнения и не понимали, в чем их можно винить, поскольку они разрушили императорский дворец во времена междуцарствия. «Мы служили нашему императору, пока он был жив, он умер, и у нас не стало больше короля». Предусмотрительные люди обычно просили у нового короля подтверждения тех привилегий, которые были дарованы предыдущим, а английские монахи в XII веке утверждали в королевском суде, что действие эдикта, вступившего в противоречие с древним обычаем, длится только на протяжении жизни автора (355). Другими словами, в общественном сознании абстрактная идея власти воплощалась в лице конкретного правителя. Самим королям было трудно возвыситься над узкими семейными интересами. Посмотрите, какие дает распоряжения Филипп Август, отправляясь в крестовый поход: если он умрет во время пребывания в Святой земле, то его сокровища, без которых немыслима королевская власть, он просил распределить следующим образом – половину сыну, а половину раздать как милостыню, но если сын уже умер к этому времени, то раздать все.

Однако не надо думать, что в те времена монарх решал и совершал поступки, исходя из своей личной воли. Такого не было ни в праве, ни на деле. По кодексу «доброго правителя», принятого повсеместно, любое серьезное решение монарх принимал, только спросив совета. Разумеется, не у народа. Населению и в голову не приходило, что его мнением непосредственно или через выборных представителей может кто-то интересоваться. Бог устроил мир так, что советниками являются могущественные и богатые. Принимая ответственное решение, король или герцог советовались со своими главными слугами и избранными верными, одним словом, со своим двором. Самые самостоятельные и гордые монархи всегда подчеркивали в своих грамотах, что совет, необходимый для принятия решения, состоялся. Император Оттон I сообщает, например, что закон, который должна была принять ассамблея, пока не может войти в силу, так как на ассамблее отсутствовало несколько грандов (356). Строгое или не строгое соблюдение этого правила зависело от соотношения сил. Но нарушать его или открыто пренебрегать им было неосторожностью: высокопоставленные «слуги» считали себя обязанными соблюдать только те законы, которые были приняты, пусть даже не с их согласия, но в их присутствии. В невозможности создать аппарат управления, который действовал бы вне личных контактов, и была глубинная причина раздробленности феодального общества.

Насилие и стремление к миру

Картина феодального общества, особенно в первый период его существования, будет весьма далека от реальности, если заниматься только правовыми институтами и забыть о живом человеке, живущем в состоянии постоянной и тягостной незащищенности. Сегодня ощущение присутствующей в мире грозной опасности смягчено для нас тем, что она касается не отдельного человека, а коллектива и присутствует не впрямую, а как противостояние вооруженных государств. Опасность, грозящая людям Средневековья, не была, в первую очередь, и экономической, – той, что обрушивается на неудачливых и бедных, – опасность угрожала каждый день и угрожала каждому. Она грозила имуществу, грозила жизни. Этой опасностью были войны, убийства, злоупотребление силой – нет страницы в нашем исследовании, на которой не возникли бы их грозные тени. Для того чтобы собрать воедино причины, по которым насилие стало характеристикой социальной системы на протяжении целой эпохи, нам будет достаточно нескольких слов.

«Когда Римская империя франков погибнет, разные короли будут занимать августейший престол, но довериться каждый подданный сможет только мечу», – так под видом пророчества оплакивал в IX веке монах из Равенны крушение имперской мечты Каролингов. А это означает, что современники прекрасно понимали, что происходит: несостоятельность государства, вызванная долгой анархией, способствовала и поощряла разгул зла. Разрушению старых структур власти помогали нашествия, сеявшие повсюду убийства. Но насилие коренилось глубже, оно было заложено в самой структуре социума и ментальноеT.

На насилии зиждилась экономика; во времена, когда мена и обмен были редкими и трудными, единственным доступным средством для обогащения считалось угнетение и насилие. Целый класс господ-воинов жил именно так, и монах-писец в одном из документов мог спокойно вложить в уста мелкого сеньора следующие слова: «Я отдаю эту землю, свободную от поборов, пошлин, талий, любых повинностей и всего того, что рыцари привыкли отнимать силой у бедняков» (358).

Насилие было частью права: поначалу как ссылка на обычай, который давностью лет оправдывал любую узурпацию и признавал ее законной, затем как укоренившая традиция, вменявшая в обязанность человеку или небольшой группе людей самим вершить правосудие. Семейная кровная месть, послужившая причиной стольких кровавых драм, была не единственной формой личного правосудия, нарушавшего общественный порядок. Если физически или материально пострадавшему человеку мировые судьи отказывали в непосредственном возмещении ущерба имуществом обидчика, подобный отказ был чреват многими последствиями.

Насилие существовало и в нравах, люди Средневековья, неспособные обуздывать свои порывы, нервные, но мало чувствительные к зрелищу страдания, мало ценящие жизнь, поскольку она воспринималась только как переходный этап к вечности, считали почетным и достойным животное проявление физической силы. «Всякий день, – пишет около 1024 года Брушар, епископ Вормсский, – убийства, как среди диких зверей, совершаются среди зависимых монастыря Сен-Пьер. Набрасываются друг на друга опьяненные вином, гордостью или без причины. На протяжении года тридцать пять рабов, совершенно ни в чем не повинных, было убито другими церковными рабами; и убийцы не раскаиваются в них, они ими гордятся». Спустя почти что век английский хронист, воспевая мир и покой, которые сумел установить в своем королевстве Вильгельм Завоеватель, говорит прежде всего о двух вещах, которые, по его мнению, лучше всего характеризуют полноту этого мира: отныне ни один человек не может убить другого, какой бы ущерб тот ему ни лричинил; отныне можно проехать всю Англию, имея при себе полный пояс золота, и не подвергнуться нападению (359). Наш хронист простодушно обнаруживает корни двух самых распространенных зол – месть, которая по понятиям того времени служила достаточным моральным оправданием любого поступка, и неприкрытый разбой.

Но от этих злоупотреблений страдали все, и правители лучше других понимали, какие несчастья они влекут за собой. На протяжении всех этих неспокойных времен люди молят о самом драгоценном и самом недоступном из «даров Господних» – о мире. Разумеется, мире внутри страны. Для короля, для герцога нет выше похвалы, чем титул «мирный». Слово это имеет два смысла: не только тот, кто не лезет на рожон и поддерживает мир, но и тот, кто его устанавливает. «Да установится в королевстве мир», – молятся в праздники. «Благословенны будут миротворцы», – повторяет Людовик Святой. Забота о мире была присуща любой власти, и порой она выражалась в очень трогательных словах. Так, например, король Кнут, о котором придворный поэт говорил: «Ты был еще молод, о принц, но и тогда вдоль дороги, по которой ты ехал, горели людские жилища», с годами издал немало мудрых законов, вот один из них: «Мы желаем, чтобы каждый юноша старше двенадцати лет клялся, что никогда не станет воровать и не станет сообщником воров» (360). Но поскольку официальные власти не могли обеспечить желаемого, то под влиянием церкви, вне сферы действия официальных властей, стали возникать попытки добиться столь чаемого всеми мира.

3. Мир и Божье перемирие (361)

Сообщества мира зародились на епископских соборах. Чувство человеческой солидарности было обострено у духовных лиц, поскольку они представляли себе христианский мир как мистическое тело Спасителя. «Пусть не убивает христианин христианина, – провозглашают в 1054 году епископы провинции Нарбонн, – ибо убить христианина значит пролить кровь Христа». В реальной жизни церковники также обостренно чувствовали свою уязвимость. Именно поэтому своим особым долгом они почитали покровительство как всем духовным лицам, так и всем слабым – miserabiles personae, – опеку над которыми поручало им каноническое право.

Несмотря на вселенский характер матери-церкви и оказываемую впоследствии помощь движению мира реформированным папством, поначалу движение было чисто французским, а если быть совсем точным, то аквитанским. Зародилось оно скорее всего около 989 года неподалеку от Пуатье на соборе в Шарру, и к этому движению вскоре присоединились синоды, располагавшиеся от Испанской марки до Бер-ри или, возможно, Роны. В двадцатых годах XI столетия оно распространяется в Бургундии и на севере королевства. Прелаты Арльского королевства и аббат Клюни пропагандировали его в 1040-1041 годах среди епископов Италии. Но, похоже, без большого успеха (362). Лотарингия и Германия всерьез присоединились к нему только к концу XI века. Англия не присоединилась вообще. Особый путь развития Англии объясняется спецификой ее социальной структуры. Когда в 1023 году епископы Суассона и Бовэ создали сообщество мира и предложили своему собрату из Комбре присоединиться к нему, тот, будучи в церковном подчинении метрополии Реймса, расположенного во Франции, и вместе с тем подданным императора, отказался. «Неудобно епископу вмешиваться в дела, которые по праву принадлежат королю», – заявил он. В Империи вообще, и у имперских епископов в частности, идея действенного государства была жива, им казалось, что оно вполне способно исполнять свой долг и обязанности. Точно так же в Кастилии и Леоне должен был произойти династический кризис, который ослабил монархическую власть, для того чтобы главный архиепископ Компостелло, Диего Джельмирес решил и у себя создать сообщества, подобные тем, которые существуют у «римлян и франков». Во Франции же бессилие монархии обнаруживало себя на каждом шагу, но больше всего в анархически настроенных областях юга и центра, издавна привыкших к достаточно независимому существованию. В этих местах не возникло таких крупных герцогств, как Фландрия или Нормандия, единственным выходом было или помочь себе самим, или погибнуть в беспорядке и хаосе.

Разумеется, не было и речи о том, чтобы покончить с насилием как таковым, церковники надеялись положить ему хотя бы предел. Попытка состояла в том, чтобы взять под особую защиту людей или какие-либо учреждения, что и называлось «Божьим миром». Под страхом отлучения собор в Шарру запрещает проникать в церковь силой, грабить церкви, забирать у крестьян скот, бить духовных лиц, если они безоружны. Затем эти запреты разрослись и были уточнены. Их читали сеньоры в качестве клятвы. В 990 году синодом в Пюи впервые были взяты под защиту купцы. Более или менее детально были разработаны списки запрещенных действий: запрет был наложен на разрушение мельниц, разорение виноградников, нападение на человека, идущего или возвращающегося из церкви. Предусматривались и некоторые исключения. Часть этих исключении были вызваны нуждами войны. Так, например, клятва Бовэ разрешает убивать скот крестьян в случае необходимости питаться сеньору или его свите. Другие исключения делались из почтения к ггринуждениям, читай, насилиям, без которых не мыслилось существование власти и которые считались законными. В 1025 году сеньоры, собравшись в Ансе на Соне, клялись: «Я не буду обирать крестьян, не буду убивать их скот, если они живут не на моих землях». Третьи исключения объясняются юридическими традициями или моральными нормами, которые были привычны и соблюдались повсеместно. Специально оговаривалось или признавалось по умолчанию право на месть после совершенного убийства. Помешать сильным втягивать в свои распри бессильных и слабых, запретить месть, если мщение вызвано спорами из-за земли или долгами, как говорит собор Нарбона, а главное, положить предел разбою – таковы были притязания церкви, и выглядели они весьма внушительно.

Но если существуют особо почитаемые лица и предметы, то почему бы не существовать дням, в которые запрещено насилие? Уже капитулярий Каролингов запрещал мстить по воскресеньям. Эта идея была подхвачена впервые, кажется, в 1027 году скромным синодом диоцеза, собравшегося в Руссильоне, «неподалеку от Тулонжа»; вряд ли кто-либо из собравшихся знал свод законов Каролингов, просто идея носилась в воздухе, и этот запрет, который обычно присоединяли ко многим другим, стал пользоваться большим успехом. Достаточно рано перестали ограничиваться одним днем перерыва. На севере (в Бовэ, в 1023 году) кроме воскресного запрета появился пасхальный запрет. «Божьи перемирия» – так стали называть эти периодические перерывы в военных действиях, которые постепенно стали распространяться на все большие праздники, и на три дня в неделю (начиная с вечера среды), которые предшествовали воскресенью и подготавливали его. В результате для войны оставалось меньше времени, чем для мира. Но никакой закон, как бы хорош он ни был, ни от чего не спасет, оставаясь мертвой буквой.

Все первые соборы, как, например, в Шарру, ограничивались тем, что предусматривали в качестве наказания за неисполнение различные церковные санкции. Но в 990 году епископ Пюи, Ги собрал на лугу представителей своего диоцеза, рыцарей и вилланов и попросил принести клятву, что они будут соблюдать мир, не будут притеснять церковь и бедных, отнимая у них добро, что вернут им все, что отобрали... Они отказались. Прелат, как только упала ночь, приказал подойти войскам, которые собрал втайне. Поутру он предпринял новую попытку принудить строптивцев к клятве и предоставить заложников, что, «по воле Божией, и свершилось» (363). Таким образом было заключено, надо сказать, не совсем добровольно, первое «соглашение о мире». За ним последовали другие, вскоре ни одно большое собрание, посвященное ограничению злоупотреблений, не обходилось без коллективного примирения и коллективной клятвы вести себя достойно. Вместе с тем эти так же коллективно выработанные клятвы становились все более конкретными. Иногда принесение клятвы сопровождалось предоставлением заложников. Необычность этого мирного движения состояла в том, что союзы давших клятву, состоявшие, в первую очередь, из крупных и мелких сеньоров, стремились охватить им все народонаселение.

Но оставалась проблема наказаний для тех, кто не хотел приносить клятву или нарушал ее. Церковные наказания далеко не всегда достигали цели. Что же касается других наказаний, которые пытались ввести эти собрания: возмещение ущерба жертве и штрафы, то они не действовали, поскольку не было власти, которая могла бы их потребовать.

Похоже, что поначалу прерогативы наказания были переданы уже существующим властям. Нарушение «мира» было подсудно, и судил за него «местный сеньор», обязанный блюсти мир, поскольку сам давал клятву; ответственность сеньора поддерживали, как мы это видим по совету в Пуатье в 1000 году, предоставленные им заложники. Но был ли смысл возвращаться к системе, которая уже показала себя недееспособной? В результате «сообщества мира» из объединений, которые должны были связать между собой множество людей общим стремлением к добродетели, с фатальной неизбежностью превратились в органы наказания. Вполне возможно, что в результате этого процесса появились и новые судьи, – так было по крайней мере в Лангедоке, -которые занимались преступлениями против общественного порядка. Но, что было совершенно точно, многие из этих сообществ превратились в отряды охраны порядка: собственно, дело свелось к осуществлению на практике старого принципа – за коммуной, которой угрожали, признавалось право ловить разбойников. При этом было очевидно стремление оказывать уважение существующим властям: совет в Пуатье отдает виновного в руки его собственного сеньора, чтобы тот привел его к раскаянию, если сеньор не преуспеет в этом, в руки других сеньоров, которые также связали себя клятвой. Вновь созданные лиги, безусловно, состояли из людей с уже устоявшимся социальным опытом. Случай сохранил для нас текст, который содержит сведения о союзе, созданном в 1038 году архиепископом Бурга Эмоном. Клятву приносил каждый житель диоцеза старше пятнадцати лет своему кюре. Кюре с хоругвью приходских церквей возглавляли отряды набранных таким образом рекрутов. Не один замок был разгромлен и сожжен этой народной армией, но настал день, когда плохо вооруженных воинов и, как говорят, их кавалерийские отряды на ослах, разгромил сир де Де-оль на берегах Шера.

Подобные объединения неизбежно вызывали острую враждебность, и не только среди тех, кто был кровно заинтересован в существовании беспорядка. Они вызывали враждебность потому, что противостояли иерархии: сеньорам-грабителям они противопоставляли вилланов, поощряли людей защищаться самим, не дожидаясь покровительства и помощи от установленной власти. Добрые времена Каролингов еще не изгладились из памяти людей, они не забыли гильдий или братств, которые учредил Карл Великий с целью борьбы с разбоем. Однако запрет этих вновь возникших братств был связан не только с тем, что они воскресили традицию, присущую германским язычникам. Более существенной причиной была другая: государство, которое базировалось, с одной стороны, на существовании общественных обязанностей, а с другой, стремилось обратить себе на пользу связи личной зависимости, не могло допустить, чтобы охранительные функции принадлежали бесконтрольным группам людей, чаще всего состоящих, как мы видим по капитуляриям, из крестьян. Бароны и сеньоры эпохи феодализма были не менее ревнивы к своим правам, чем магнаты других эпох. Это ревнивое отношение очень ярко характеризует случай, произошедший в Аквитании, – один из последних всплесков движения Божьего мира, являвшегося уже на протяжении двух веков не церковным, а светским.

В 1182 году один плотник из Пюи после того, как увидел несколько видений, основал «братство мира», движение, которое очень быстро распространилось по всему Лангедоку, Берри и даже дошло до Осера. Их эмблемой стали белые капюшоны с концами, похожими на шарф, концы перекидывали за спину, оставляя на груди изображение Божьей матери и вьющуюся вокруг надпись – «Агнец Божий, принявший на себя грехи мира, даруй нам мир». Плотник говорил, что капюшон с надписью передала ему сама дева Мария. Родовая месть была запрещена среди членов братства. А если один из братьев все-таки совершал убийство? Брат убитого, если он тоже был членом «носящих капюшоны», целовал убийцу поцелуем примирения и вводил его в свой дом, где тот должен был разделить с семьей трапезу в знак забвения свершившегося. В «миролюбивых», – как они любили себя называть, не было ничего «толстовского». Они вели против наемных войск настоящую войну, и часто очень успешную. Но спонтанно возникающие выступления очень скоро обеспокоили сословие сеньоров. Мы видим, как один и тот же монах из Осера в 1183 году осыпает похвалами достойных служителей порядка, а в следующем 1184 обливает грязью их непокорную «секту». По словам другого хрониста, «миролюбивых» обвиняли в том, что они «стремятся разрушить институты, которые управляют нами по воле Божией, и упразднить должности могучих этого мира». Прибавим, что неконтролируемая деятельность заведомо необразованных мирян-ясновидящих, – неважно, о ком шла речь: плотнике Дюране или Жанне д'Арк – всегда внушали тревогу и небезосновательную хранителям веры, которые видели в ней опасность для благочестия. Соединенные силы баронов, епископов и наемников раздавили миролюбцев из Пюи, их движение кончилось так же плачевно, как в предыдущем веке охранительное движение в Берри. Поражения были лишь красноречивыми симптомами более глубинной несостоятельности этих движений. Ни лиги, ни советы не были способны создать ни настоящей полиции, которая бы следила за порядком, ни системы правосудных органов, без которых невозможен настоящий мир в обществе, а значит, они не могли установить тот порядок, к которому так стремились. «Род человеческий, – пишет Рауль Безбородый, – уподобился собаке, которая вернулась к собственным испражнениям. Возникло упование. Оно не исполнилось». Но в других сословиях мечта о мире, которой не было суждено сбыться, оставила глубокий след, который давал себя знать в самых разных формах.