Текст книги "Феодальное общество"

Автор книги: Марк Блок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 43 страниц)

Все скандинавские страны точно так же, как Венгрия, заботясь о своей независимости, создали свою собственную церковную иерархию, которая подчинялась непосредственно Риму. Пастырям епископства

Бремен-Гамбург пришлось стать весьма тонкими политиками для того, чтобы, смирившись с неизбежностью и жертвуя всякий раз малым для спасения главного, все-таки пытаться сохранять верховное положение, по традиции принадлежавшее именно их епархии. Архиепископ Адальберт в 1043 году задумал создать обширную северную патриархию, в лоне которой под руководством преемников святого Ансгара будут существовать национальные скандинавские митрополии. Однако римская курия косо смотрела на обладающие властью промежуточные звенья и не торопилась одобрить этот проект, а хлопотать о нем Адальберту мешали бесконечные распри немецких баронов. В 1113 году в Лунде (датская Скания) была основана архиепископская кафедра, ее власть распространялась на все скандинавские страны. В 1152 году Норвегия получила свою кафедру, которая расположилась в Нидаросе (Тронхейм), возле могилы короля-мученника Олафа, которая стала настоящим палладиумом норвежцев. В 1164 году шведская митрополия расположилась неподалеку от того места, где когда-то в языческие времена находилось святилище королей Упсалы. Таким образом скандинавская церковь избавилась от подчинения немецкой церкви. Что же касается политики, то государям Восточно-франкского королевства, несмотря на их многочисленные вмешательства в династические войны Дании, так и не удалось на длительный срок обложить их в знак подчинения данью, не удалось и изменить в свою пользу границы. В конце концов, две большие германские ветви разошлись еще дальше и разделение их пойдет все энергичнее. Германия не была и не могла быть единой страной для всех германцев.

В поисках первопричин

Можно ли считать, что обращение в христианство отвратило скандинавов от стремления к дальним странствиям и грабежам? Можно ли усмотреть – как это иногда делалось – в набегах викингов религиозную подоплеку, считая, что ими двигал неукротимый фанатизм язычников? Нет. Все, что мы знаем о древних народах, говорит об их почтении к любым верованиям. Но, может быть, жизнеотношение викингов все-таки изменилось под влиянием новой веры? Морские странствия норманнов и их набеги будут непонятны, если не учитывать присущей им воинственности и страсти к авантюрам, которые вместе с тем совмещались и с мирными занятиями вроде торговли: тех же самых викингов мы видим в качестве расчетливых купцов на рынках Европы, в Константинополе, в портах дельты Рейна, видим, как обживают они промерзшую землю Исландии, но при этом для них для всех нет большей радости и чести, чем «бряцание меча» и «стук щитов», по свидетельству саг, записанных в XII веке, но созданных гораздо раньше и сохранивших подлинный голос викингов древнего времени; о том же свидетельствуют и памятные стелы, и надгробные камни, и кенотафы, стоящие на пригорках в скандинавских странах и привлекающие к себе внимание и сегодня ярко-красными руническими письменами на сером фоне. Эти руны не повествуют, как большинство греческих надписей, о мирной кончине у домашнего очага, они почти исключительно напоминают о героях, погибших в кровавых экспедициях. И вполне очевидно, что воспевание подобных доблестей плохо уживается с проповедями Христа, призывающего к кротости и милосердию. Но впоследствии у нас будет множество возможностей отметить, что у западных народов на всем протяжении Средних веков самая горячая вера в христианские таинства сочеталась без особых затруднений с пристрастием к насилию и добыче, то есть с органической предрасположенностью к войне. Безусловно другое, со времени обращения в христианство скандинавы общаются с такими же католиками, исповедуют один и тот же символ веры, воспитываются на одних и тех же религиозных легендах, отправляются в одни и те же паломничества, читают или принуждают себя читать при малой склонности к образованию те же самые книги, в которых, пусть в несколько измененном виде, присутствуют греко-римские традиции. Но мешала ли когда-нибудь общая культура западным народам воевать между собой?

Представление о едином и всемогущем Боге и совершенно иная в связи с этим картина загробной жизни, конечно же, нанесли тяжелый удар характерной для викингов вере в мистическую власть судьбы и славу, – вере, в которой не один из них находил оправдание своим страстям и которые так ярко отражены в древней нордической поэзии. Но можно ли считать, что этих новых представлений достаточно для того, чтобы скандинавские правители отказались следовать путями Роллона и Свейна, отказались нанимать воинов и искать славы?

Честно говоря, сформулировав проблему так, как мы ее сформулировали, мы сразу допустили ошибку. Невозможно понять, почему явление завершилось, не определив причин, из-за котоорых оно возникло. Обходя эти причины, мы пытаемся облегчить себе задачу, так как не знаем доподлинно, почему викинги пустились в свои дальние плавания, точно так же, как не знаем, почему они их прекратили. Разумеется, мы можем назвать множество причин, из-за которых лежащие южнее земли, зачастую более плодородные и обжитые, могли соблазнить жителей Севера. История крупных вторжений германцев, история предшествующих передвижений северных народов не была ли длительным стремлением к солнцу? Древней была и традиция нападения и грабежей со стороны моря. Удивительно согласно Григорий Турский и поэма «Беовульф» передают нам воспоминание об экспедиции, которую осуществил около 520 года один из королей ётов к берегам Фризии; воспоминания о других попытках того же рода не дошли до нас, очевидно, только из-за отсутствия письменных источников. Несомненно другое: к VIII веку отдаленные экспедиции стали необыкновенно многочисленными.

Можно ли объяснить это тем, что к этому времени плохо защищаемый Запад стал более доступной добычей, чем раньше? Это объяснение плохо согласуется с другими одновременно происходящими событиями: заселением викингами Исландии и возникновением варяжских княжеств вдоль русских рек. Трудно себе представить и другое: будто бы меровингское государство в период своего упадка было защищено лучше, чем монархия Людовика Благочестивого и его сыновей. Нет, все-таки ответ на этот вопрос следует искать в истории северных стран.

Сравнение кораблей IX века с более ранними находками показывает, что за период, предшествовавший появлению викингов, скандинавские моряки значительно усовершенствовали конструкцию своих драккаров. Нет сомнения, что без этих технических усовершенствований дальние путешествия через моря и океаны были бы невозможны. Но можно ли предположить, что норманны отправились вдаль от родных берегов только ради удовольствия испробовать свои более совершенные корабли? Скорее наоборот, они их усовершенствовали для того, чтобы иметь возможность переплыть на другой берег моря.

Своеобразное объяснение дает Дудон из аббатства святого Кантена, историк норманнов во Франции: он считает, что причиной их миграций было перенаселение скандинавских стран, а виною перенаселения была полигамия. Отметем сразу последнюю причину: гаремы были только у вождей, да и демографическая наука не установила, что полигамия способствует увеличению деторождения. Народам, ставшими жертвами нашествий, свойственно говорить в первую очередь о неизмеримом численном превосходстве противника, они наивно полагают, что это оправдывает их поражение – средиземноморцы так описывали нападение кельтов, римляне – германцев. Но на этот раз версия Дудона заслуживает большего доверия, так как он получил ее не от побежденных, а от победителей, и в ней есть безусловное правдоподобие. Переселение народов с II по IV века, которое в конечном счете приведет к уничтожению Римской империи, повело к тому, что скандинавский полуостров, балтийские острова и Ютландия обезлюдели. Оставшиеся на месте племена на протяжении нескольких веков расселялись без всяких затруднений. Однако к VIII веку они, безусловно, стали ощущать нехватку земли в силу особенностей своего сельского хозяйства.

Первые отправившиеся на Запад викинги не искали ни земли, ни постоянного местожительства, они искали добычи, которую могли бы привезти домой. Привезенная добыча могла возместить нехватку земли. Благодаря грабежу в более южных странах вождь, стесненный и обеспокоенный уменьшением своих полей и пастбищ, мог поддерживать привычный образ жизни и одаривать своих дружинников теми щедрыми дарами, которые обеспечивали ему необходимый престиж в их глазах. В более бедных слоях населения эмиграция избавляла семьи от лишних едоков, оставляя у семейного очага только младших. Думается, в Швеции было немало крестьянских семей наподобие той, о которой нам сообщает памятная стела XI века: из пяти сыновей только старший и младший остались на родине, трое остальных погибли в дальних краях – один на Борнхольме, второй в Шотландии, третий в Константинополе (31). И наконец, очевидно, очаг своих предков вынуждала покидать еще и родовая месть, бывшая в обычае у скандинавов. Сокращение незанятых территорий затрудняло поиск новых мест поселения внутри страны; преследуемый часто обретал безопасность только в море или за морем, куда уже были проторены пути. Он тем охотней садился на корабль, чем более могущественным был его преследователь и чем большее количество земель находилось под его властью. Путешествия за море увенчивались успехом. Сделавшись не только привычными, но и выгодными, они стали привлекать уже не одних потерпевших или изгнанников, но и охотников поживиться; спустя недолгое время опасное, но приносящее добычу плавание стало и ремеслом, и спортом.

Как начало, так и конец норманнских нашествий невозможно объяснить состоянием политической власти в тех странах, которые подвергались нападениям. Нет сомнения, что империя Оттона имела больше возможностей по сравнению с государством последних Каролингов для того, чтобы защитить свои побережья; Вильгельм Бастард и его преемники в Англии тоже могли бы стать опасными противниками приплывающих викингов. Однако ни те, ни другие ничего не делали для того, чтобы защититься от набегов. В то же время невозможно поверить, что Франция середины X века и Англия при Эдуарде Исповеднике стали для викингов более труднодоступной добычей. Скорее процесс укрепления скандинавских королевств до поры до времени способствовал увеличению миграции населения: на морских дорогах оказалось множество осужденных и неудачливых претендентов на власть, но как только положение стабилизировалось, охотников странствовать стало меньше. Со временем и кораблями, и дружинами стало распоряжаться государство, пристально следя за всеми передвижениями и путешествиями. Короли не поощряли самостоятельных экспедиций, поскольку подобные предприятия питали дух смутьянства и непокорства, обеспечивали преступникам легкое бегство, а заговорщикам давали возможность собрать необходимые для их замыслов деньги, как повествует об этом «Сага о святом Олафе». Говорят, что Свейн, став королем Норвегни, наложил запрет на плавания за море. Вожди дружин мало-помалу привыкли к более размеренной жизни, утоляя свои горделивые притязания службой на родной земле государю или его противнику. Что касается новых земель, то более активно стали осваивать необжитые земли внутри страны. Кнут и Харальд Суровый Правитель попытались вести завоевательные войны, но в нестабильном еще государстве королям было трудно собрать войско, военная повинность была организована очень громоздко. Последняя попытка датского короля напасть на Англию во времена Вильгельма Завоевателя закончилась прежде, чем суда подняли якорь: король был низложен в результате дворцового переворота. Впоследствии норвежские короли расширяли свои владения за счет островов на западе: от Исландии до Гебридов. Короли Дании и Швеции вели долгие войны со своими соседями: славянами, литовцами, финнами, считая их карательными, так как пиратские набеги всех этих народов не давали покоя всей Балтике. Но нельзя не сказать, что эти войны, то завоевательные, то религиозные, по-прежнему напоминали те разбойничьи набеги, от которых в свое время страдали берега Шельды, Темзы и Луары.

Глава III. ПОСЛЕДСТВИЯ И УРОКИ ЭПОХИ НАШЕСТВИЙ

Потрясения

Последние нашествия нанесли Западу трудно заживающие раны. Скандинавы не щадили городов, и, хотя многие из них после ограблений и запустения заселились опять и были даже отстроены заново, их экономическая жизнь налаживалась очень медленно, так как они были очень ослаблены. Кое-каким из них не повезло вовсе: два главных порта империи Каролингов на северных морях – Дорстед в дельте Рейна и Квентовик при впадении реки Канш – навсегда остались один – захолустным поселком, второй – рыбацкой деревенькой. Речные дороги перестали быть безопасными: в 861 году парижские купцы во время своего плавания были захвачены скандинавами и увезены в рабство. Но больше всего пострадали деревни, иной раз от них в самом деле не оставалось ничего. Так в Тулонэ после набегов викингов из Френе крестьянам пришлось поднимать землю заново, все межевые знаки были снесены, и по свидетельству летописи, «каждый обработал столько земли, сколько хватило сил» (32). В акте от 14 сентября 900 года идет речь о Вонте, небольшом поместье в долине реки Эндр, и деревне Мартиньи, расположенной на Луаре в провинции Турень, которую так часто грабили викинги. В Вонте «пятеро рабов могли бы обработать всю землю, если бы не войны». В Мартиньи в держании у крестьян было семнадцать наделов, но, к сожалению, некому больше за эти иаделы платить. Только шестнадцать семей осталось на семнадцати участках, а каждый участок из них обрабатывали две или три семьи. У многих мужчин «нет ни жены, ни детей». И как рефрен повторяется все та же скорбная фраза: «Люди могли бы кормиться землей, если бы был мир» (33). Но опустошения были делом не только грабителей, единственным оружием, которым зачастую боролись с захватчиками, был голод. В 894 году отряд викингов был вынужден укрыться в крепости Честер, и тогда, по свидетельству летописи, английские королевские войска «увели из округи весь скот, сожгли хлеба и пустили пастись лошадей вокруг города, чтобы они уничтожили всю траву».

По сравнению со всеми другими слоями населения положение крестьян было самым безнадежным. Между Соной и Луарой, возле Мозеля отчаявшиеся крестьяне сбивались в отряды и с неистовством набрасывались на пришельцев. Неумелых воителей уничтожали без всякой жалости (34). Но от опустошения деревень страдали не одни крестьяне. Горожане, даже если стены городов надежно защищали их, страдали от голода. Беднели сеньоры, жившие на доходы от своих земель. Нищала церковь, вследствие чего – как это было и после Столетней войны – пришли в упадок монастыри, а вместе с ними как монашеская жизнь, так и интеллектуальная. Больше других стран пострадала Англия. В предисловии к «Правилу пастырскому» Григория Великого король Альфред, который перевел это «Правило» для англичан, жалуется на «горькое время, когда ради того, чтобы уберечь землю от огня и разграбления, церкви вынуждены были жертвовать своими сокровищами и книгами» (35). Его голосом жаловалась вся церковная англосаксонская культура, еще недавно озарявшая своим светом Европу. Но главная беда была в том, что люди повсеместно обессилели. По мере того как восстанавливалась безопасность, люди возвращались к мирной деятельности, но их стало гораздо меньше, земли гораздо больше, и, когда-то тщательно обработанная, она теперь зарастала бурьяном. Целинные земли, которых оказалось теперь в избытке, были освоены только спустя век.

Но ущерб не ограничился материальными убытками. Хотелось бы указать и на моральный ущерб. Пережитый людьми шок был особенно чувствителен, так как гроза пришлась на относительно мирные времена, по крайней мере, в Империи франков. Хотя, разумеется, мир в Империи Каролингов не был ни давним, ни полным. Но память человеческая коротка, а стремление к иллюзиям неисчерпаемо. Подтверждение сказанному – история укрепления Реймса, которая с иебольшими изменениями повторялась чуть ли не с каждым городом (36). История эта следующая: архиепископ реймескии получил от Людовика Благочестивого разрешение использовать камни построенной древними римлянами городской стены на перестройку собора. «Монарх, – пишет Флодоард, – в те годы наслаждался миром и, гордясь могуществом своего царства, даже не помышлял о вторжении варваров». Не прошло и пятидесяти лет, как варвары вернулись, и горожанам пришлось поспешно возводить новые городские стены. Укрепления, которыми принялась оснащаться Европа, были зримым знаком переживаемого ею страха и подавленности. Разбой в эти времена становится привычным явлением, и возможность такового оговаривается даже в заключаемых договорах. Подтверждением тому договор об аренде земли в окрестностях Луккн в 876 году, который предусматривает отсрочку арендной платы, если «язычники сожгут или ограбят дома или мельницу» (37), а восемнадцатью годами раньше король Уэссекса объявляет в своем завещании, что «деньги на милостыню», которую он поручает раздать в свои землях, должны быть выделены в том случае, если «на этих землях останутся люди и скот, и она не превратится в пустыню» (38). В самых разных концах Европы возносятся очень похожие и одинаково горячие молитвы, их сохранили для нас несколько богослужебных книг; в Провансе молились: «Пресвятая Троица... избавь твой христианский народ от обид язычников» (в этих местах язычниками, без сомнения, именовались сарацины), в северной Галлии просили: «От свирепых норманнов, что опустошают наши царства, избавь нас, Господи!», в Моде-не умоляли святого Джеминьяно: «Против стрел венгерцев будь нашим защитником» (39). Представим себе на секунду душевное состояние верующих, которые каждый день присоединяются к этим молитвам. Жизнь в постоянной тревоге не проходит безнаказанно. Хотя, разумеется, за тени, что омрачали души в те нелегкие времена, были ответственны не только сарацины, венгры, норманны, но и они тоже в немалой степени.

Вместе с тем нельзя сказать, что все эти потрясения носили только негативный характер. Они изменили и порой весьма радикально те силовые линии, которые сформировали западную цивилизацию.

После вторжения викингов на территорию Галлии население расселилось по-иному, и, если бы мы имели более точные сведения об этом, мы четче видели бы и последствия. Начиная с царствования Карла Лысого, власти пытаются вернуть на прежние места, правда, без большого успеха крестьян, убежавших от викингов. Можно ли думать, что все до единого жители Лимузена, о которых хроники неоднократно сообщают, что они искали спасения в горах, вернулись обратно? И в Бургундии равнины опустели в гораздо большей степени, нежели предгорья (40). Деревни, что одна за другой исчезали с лица земли, вовсе не все были сожжены и разрушены, многие были просто покинуты своими жителями ради более надежного убежища. И, как всегда, повышенная опасность вела к готовности жить более скученно. Мы гораздо больше знаем о передвижении по стране монахов, чем простых жителей. По дорогам скитаний монахи несли с собой не только святые мощи, но и свои религиозные традиции, свои легенды о святых; пересекаясь, знакомясь друг с другом, католики постепенно формировали некую общность, единый католический мир. Великий исход бретонских реликвий многих познакомил с бретонской агиографией, и верующие, изумленные их необычайными чудесами, охотно приняли бретонских святых.

Но самые значительные перемены как политические, так и культурные произошли в Англии, где чужаки хозяйничали дольше, чем в других местах, и на более обширной территории. Ослабление поначалу сильных королевств: Нортумбрии на северо-западе и Мерсии в центре, повело к тому, что самым сильным стал расположенный на юге Уэс-секс, его короли превратились, как говорит одна из хартий, в '«императоров всей Британии» (41); их наследие прибрали впоследствии к рукам Кнут и Вильгельм Завоеватель. Южные города: Винчестер, Лондон с этих пор будут привлекать к себе внимание своими богатствами, так как в их великолепных замках будут храниться подати, собранные со всей страны. Аббатства Нортумбрии славились как очага учености, в одном из них жил Беда Достопочтенный, в другом учился Алкуин. Грабежи датчан и постоянные расправы Вильгельма Завоевателя, который то предотвращал бунт, то наказывал бунтовщиков, положили конец интеллектуальной гегемонии Нортумбрии. Случилось и худшее: часть северных земель навсегда перестали быть английскими. Завладев Йоркширом, викинга отрезали от остальной англоязычной страны земли вокруг нортумбрийской крепости Эдинбург, и живущие на них англичане стали подданными горцев-кельтов. Двуязычное королевство Шотландия сформировалось в результате скандинавского нашествия.

Языковые заимствования и топонимика

Ни сарацины, ни венгры за пределами дунайской равнины не смешивали сколько-нибудь заметно свою кровь с кровью жителей старой Европы. Участие скандинавов в жизни европейских стран не ограничилось одними грабежами: обосновавшись в Англии и нейстрнйской Нормандии, они, без сомнения, брали в жены местных девушек и те рожали от них детей. Частыми были подобные случаи или редкими? Антропологическая наука не в силах ответить на этот вопрос. Значит, нужно искать его, используя косвенные свидетельства.

Примерно с 940 года норманны, поселившиеся на берегах Сены вокруг Руана, перестали говорить только на своем языке. Зато норманны Нижней Нормандии говорили только на родном языке, возможно, потому что она была заселена более поздней волной эмиграции; родной язык в этом герцогстве оставался настолько значимым, что герцог-правитель считал необходимым обучить ему своего наследника. Именно в это время мы отмечаем наличие достаточно влиятельных языческих группировок, которые сыграли немалую роль в смуте, последовавшей после смерти герцога Вильгельма Длинный Клинок, убитого в 942 году. До начала XI века у «ярлов Руана», по словам саги, сохранялась верность «памяти о родстве» с вождями Севера (42), и поэтому жители этих мест были двуязычными, сохраняя свой скандинавский язык. Иначе как объяснить следующие факты: в 1000 году родственники виконтессы Лиможской, которую на пуатевенском побережье захватила дружина викингов и увезла «за море», обратились, желая ее освободить, к герцогу Ричарду II; этот же герцог в 1013 году взял к себе на службу дружины Олафа, а на следующий год его подданные под Дублином сражались в войске датского короля (43). Но вскоре после этого периода языковая ассимиляция скандинавов все-таки произошла, способствовали ей как христианизация, так и смешанные браки, которые продолжали заключаться то чаще, то реже в разные периоды; Адемар Шабанский писал о ней как о законченной примерно в 1028 году (44). Что же касается владений Роллона, то романский диалект Нормандии, а с его помощью и французский язык, позаимствовали из скандинавского всего лишь несколько терминов, и все они – мы сейчас не берем земледельческую терминологию – касаются навигации или топографии побережья: например, le havre – гавань или бухточка. Приобретя романизированную форму, эти слова остались в языке живыми, поскольку сухопутному народу невозможно было найти в своем языке слова, обозначающие части корабля или особенности строения побережья.

Изменение языка Англии пошло по другим направлениям. На острове скандинавы не так ревностно держались за свой язык, как на континенте, и учили англосаксонский, но, изучая, они переиначивали его на свой лад. Кое-как приспосабливаясь к чужой грамматике, осваивая большую часть лексики, скандинавы примешивали к разговору немалую толику своих слов. Тесно общаясь с эмигрантами, привыкло к этим словам и местное население. Желание сохранить собственный язык, собственный стиль не было в данном случае ведущим; даже те писатели и поэты, которые были заведомо привержены традициям своего народа, широко заимствовали чужие слова, примером тому заимствования из языка викингов в героической песне, воспевающей славных воинов Эссекса, павших в 991 в битве при Молдоне против тех же викингов, «смертоносных волков». Для того чтобы найти заимствования, не нужно листать специальные терминологические словари, – они живут в языке как самые употребительные слова: существительные – небо (sky), друг (fellow); прилагательные – низкий (low), больной (ill); глаголы – звать (to call), брать (to take); местоимения – например, личные третьего лица множественного числа; равно как и другие слова, которые кажутся нам сейчас английскими из английских, родились на самом деле гораздо севернее. Миллионы людей, говорящие в двадцатом веке на одном из самых распространенных на земном шаре европейских языков, совсем по-иному выражали бы свои каждодневные нужды, если бы к берегам Нортумбрии не пристали бы драккары «морских людей».

Но как был бы не прав историк, если бы, сравнив обилие заимствований в английском и скудость их во французском, счел бы это свидетельством обилия скандинавов в Англии и малого их числа во Франции. Влияние изживаемого языка на жизнеспособного конкурента не зависит впрямую от количества носителей, которым он служил средством выражения. Главную роль тут играют чисто лингвистические факторы. Если романские диалекты Галлии были отделены пропастью от древнескандинавских языков, то староанглийский в эпоху викингов был, наоборот, им близок, так как происходил от общих с ними германских корней. Одни слова были сходны во всех этих языках и смыслом и формой; другие, обладая одинаковым смыслом, были как бы возможными вариантами одной и той же формы. В случае, когда скандинавское слово заменяло английское, на него не похожее, это чаще всего означало, что в английском уже было сходное со скандинавским семантическое поле, куда органично вставало заимствование. Но разумеется, формирование нового языка не происходило бы, не живи скандинавы в Англии и не поддерживай они постоянных контактов с исконными обитателями.

В нормативный английский язык заимствования попали через диалекты северной и северо-восточной Англии. А если не попали, то остались в этих диалектах. Именно в этих районах, а точнее, в Йоркшире, Камберленде, Вестморланде, северной части Ланкашира и Пятиградья (Линкольн, Стамфорд, Лестер, Ноттингем и Дерби) приплывшие из-за моря ярлы создали самые значительные и долговременные поселения. В этих же местах скандинавы в основном пользовались и землей. Англосаксонская хроника отмечает, что в 876 году вождь викингов, обосновавшийся в Йорке, отдал край Дейра своим дружинникам, «и отныне они его возделывали». И далее в 877 году «после жатвы датское войско вошло в Мерсию и завладело частью ее». Интересно то, что языковые заимствования полностью подтверждают факт кресть-яиствования викингов, о котором упоминают хроники, ведь только крестьяне, живущие бок о бок друг с другом, могли позаимствовать слова, обозначающие самые обиходные и насущные вещи: хлеб (bread), яйцо (egg), корень (root).

Тесное общение двух народов подтверждается и изучением имен собственных. На протяжении X и XI веков при выборе имен для своих детей аристократы руководствовались прежде всего престижем иерархической моды, так как в этот период традиция передачи семейных имен была утрачена полностью, крестные еще не передавали своих имен крестникам, а верующие отцы и матери не называли детей в честь святых. После нормандского завоевания в 1066 году имена скандинавского происхождения, до этого очень распространенные среди английской аристократии, исчезают почти на целый век: все, кто претендовал на своего рода социальную избранность, единодушно от них отказываются. Гораздо дольше скандинавскими именами пользуются крестьяне и даже горожане, что, вполне возможно, свидетельствует о стремлении приблизиться к касте победителей. Так было в графствах Линкольн и Йорк до XII века, а в графстве Ланкастер до самого конца средневековья. Трудно предположить, что эти имена носили только потомки викингов, скорее наоборот, их употребление в деревнях было следствием подражания и смешанных браков. Но и подражание, и браки возникали только потому, что большое количество эмигрантов поселилось рядом с исконными обитателями, чтобы разделить с ними их скудную жизнь.

Что касается нейстрийской Нормандии, то, не имея в своем распоряжении специальных исследований на эту тему, вполне естественно предположить, что и там происходили те же самые процессы, что и в наболее обжитых скандинавами графствах Англии. За исключением нескольких имен нордического происхождения, как, например, имя Осборн, которое сохранялось среди нормандских аристократов вплоть до XII века, в целом скандинавская знать приняла французские имена. Пример этому подал сам Роллон, окрестив родившегося в Руане сына именем Гильом (Вильгельм). С этих пор ни один из герцогов не возвращался к родным заморским традициям: по всей видимости, они не хотели выделяться среди других вельмож королевства. Зато точно так же, как в Англии, люди попроще оставались верными исконным традициям, о чем свидетельствует определенное число нормандских фамилий, произошедших от скандинавских имен. Ономастика утверждает, что наследственные семейные фамилии сформировались не раньше

XIII века. Этот факт говорит о том, что и в Англии, и в Нормандии существовало крестьянское население, но в Нормандии его было меньше, и размещалось оно на более обширной территории.

Различные географические названия в этих местах позволяют утверждать, что викинги, которые опустошали эти края, потом сами же заселяли пустоты. Хотя в Нормандии трудно различить, принадлежит ли данное название скандинавам или саксонцам, колонизировавшим этот край задолго до них, – саксонцы, безусловно, были в Нижней Нормандии, – но в большинстве случаев естественнее предположить, что названия скандинавские.

Что же касается других областей Франции, то, внимательно изучив список земель, принадлежавших в конце эпохи Меровингов монахам обители св. Вандрия в районе Нижней Сены, мы можем извлечь из него два следующих заключения: первое – все галло-романские или франкские названия не изменились из-за последующего владения этими землями норманнами; второе – многие из названий невозможно идентифицировать, так как во время норманнского нашествия деревни были или уничтожены, или впоследствии названы по-другому (45). Не вызывают сомнения в существовании поселений викингов скандинавские названия, сгруппированные в какой-то из местностей. В районе Румуа и Ко есть такие группы: несколько рядом стоящих деревень с названиями, звучащими по-скандинавски. Существуют и другие мелкие группки на большом расстоянии друг от друга, например, между Сеной и Риль, вдоль леса Лонд – название леса тоже нордическое, -напоминающие о распашке нови колонизаторами, сроднившимися и с жизнью леса. Судя по всему, завоеватели стремились держаться тесной группой и не слишком удаляться от моря. В районах Вексена, Алан-сона, Авранша нет следов скандинавских поселений.