Текст книги "Пара Ноя"

Автор книги: Мария Свешникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

Коля утешал себя тем, что Тесей, сын Посейдона, чтобы повергнуть Минотавра, и не такие лабиринты исследовал.

В помещение, где не было никаких камер, вместе с генерал-майором вошли еще два подполковника, очевидно, того же возраста, что и Коля.

– Здравия желаю! Генерал-майор Михайлов. Мансуров, спасибо, что пришли, – испещрил он его колюще-режущим взглядом. Как бы оспин на лице не осталось.

– Здравия желаю, генерал-майор! Рад нашему знакомству.

– Евгений Петрович доложил, что вы нашли новые сведения по делу, которое находилось в нашей юрисдикции. Расследование было заморожено три года назад. Вы зачем-то сунули нос в это дело, хотя доступа у вас не было. Всех взбаламутили. Я все верно говорю? – Басовитый голос звучал как у полководца перед битвой, сухо и громко, предвещая, по мнению Коли, летальный исход его затеи. Лохматые брови Михайлова сдвинулись к переносице. Седые виски были аккуратно подстрижены, а форма сидела на нем идеально. Коле хотелось вжаться в стул, как провинившемуся школьнику, сорвавшему лабораторную работу по химии неудачным опытом.

«Тьфу ты, сейчас пойдут марксизмы и вагинизмы», – ругнулся про себя Коля.

– Расследование я проводил в личных целях. – Гонимый эриниями Коля проглотил свой детский страх перед суровыми мужчинами в форме МВД. Когда он был мальчиком, они с мамой приходили к зданию папиной работы на Петровке, он вышагивал оттуда совсем не тем человеком, которым был дома. Однажды он вышел в парадной форме и накричал на Колю за небольшое пятно на рубашке. Сказал, что такой мальчик позорит семью. Потом, дома, уже в халате, папа смягчился и стал опять добрым и спокойным. Так укоренился страх перед парадной формой. Он пропал со временем, к концу учебы в школе милиции, когда все это стало неотъемлемой частью его собственной жизни, но сейчас, как через окно, выглянул сквозь его карие глаза.

– Хм. – Генерал-майор дернул левой бровью. – Ладно, опустим выговор. Дело в том, что нашей структуре было бы интересно продолжить расследование по некоторым делам. Личность Захарова до сих порождает много проблем, он хоть и закрыт, но его люди продолжают и без него. И раз уж можно твое нарушение использовать во благо расследованию, Мансуров, придется закрыть глаза на вопиющий факт превышения служебных полномочий.

– Какая информация могла бы помочь? – Коля расправил плечи, чувствуя: дела налаживаются для него. Он сможет осуществить свой план.

– Мне передали папку. – Один из майоров подал огромную кипу бумаг, помещенных в пластиковую темно-синюю обложку, которую Коля позавчера оставил у Евгения Петровича. – Для нас тут почти ничего нового. А вот тот факт, что Егорова взяли, всколыхнул отдел. Нам известно, что наворованные деньги Захарова хранятся в криптовалюте, но найти их следы долгое время не получалось. Егоров уже засвечивался, его не брали сначала потому, что рассчитывали выйти на рыбу покрупнее. Но он так никуда и не привел. Потом, когда уже подготовили материалы для того, чтобы предъявить ему обвинения, он скрылся в Европе, и операция по задержанию застопорилась.

Коля кивал, выслушивая речь, которая лилась ровно, без спешки, хорошо поставленным голосом, который невозможно было слушать невнимательно.

– Наша кибербезопасность долгое время разводила руками. На деньги Захарова есть виды. Я хочу сказать, что часть этих средств – государственные, а часть принадлежит частным лицам, но очень высокопоставленным, если вы понимаете, о чем я. Захаров был на короткой ноге с олигархами, политиками да и вообще со всеми, у кого в карманах не свистел ветер. Птичка попалась, но толку от этого нет.

– А я так и не знаю подробностей, как его взяли. – Если причины ареста Марченко были ему досконально известны, то на чем конкретно спалился Захаров – слепая зона, серое пятно, засекреченное в архивах.

– Ну, оно и незачем в подробностях. А вот что Соловьев тут кривое содержание Егорова организовал, вот это проблема, которую нам с вами следует решить.

– Насколько кривое? – пытался понять Коля, какое количество проблем ему придется разруливать.

– Кирилл знал, что за ним придут, организовал скрытую съемку задержания. Его адвокат такую шумиху в прессе поднял. А Егоров, на секундочку, – еще гражданин Евросоюза. Но если мы его отпустим, он растворится вместе с капиталом Захарова. А мы, как вы понимаете, этого ему позволить не можем.

– Что от меня требуется?

– В общем, Мансуров. Ты жаждал набиться на свидание к Марченко. Собственно, я хочу тебе это организовать.

– Было дело. – Коля почувствовал на себе суровый взгляд и машинально съерничал. – Так точно, генерал-майор!

– Поедешь к нему. Объяснишь, кто такой. Прям вот как есть. Скажешь, что друг жены Вараксина и что у тебя мотивы личные. И что погоны свои используешь, рискуя головой. Надо, чтобы он доверял, проникся прям.

Коля промолчал. Просто слушал, пытаясь контролировать дыхание и сердечный разбег в ожидании разъяснений. При таком раскладе ему точно не получится действовать по своему усмотрению, придется все докладывать и сверяться с инструкцией на каждом шагу.

– И дальше?

– Аккуратно уговоришь сотрудничать с нами. Соловьев сейчас заступает на новую должность. Если Марченко решит откупиться и выйти по УДО, дело пойдет через Соловьева – это важный момент. Как показывает практика, Соловьев беспринципный, и тот факт, что он сам кого-то засадил, не мешает выпустить этого же человека за деньги. Я ставлю все на то, что он не откажет. А чтобы Марченко смог сделать предложение, от которого оборотень в погонах не откажется, ему надо отслюнявить безбожно крупную сумму. Ну, в общем, все как ты и хотел, Мансуров. С Вараксиным сами решайте с Марченко. Он в целом уже всем мешает.

Коля немного расслабился.

– То есть вы таким образом хотите поймать на взятке Соловьева и иже с ним?

– Он заноза в заднице, а если занозу вовремя не вынуть – будет абсцесс. Он нам не раз уже мешал в наших расследованиях, но сцапаешь его именно ты. В смысле, тебе зачтется. Это ж по твоей части, безпека пусть ментами занимается, нам такое даже как-то не к лицу.

– Да, но тогда Марченко сядет обратно.

– Ну, это было бы логично. Но мы сделаем для него поблажку и оставим его на условном сроке. Как ты понимаешь, ему не надо знать, чем он рискует. Про операцию с Соловьевым – это не его собачье дело. По ходу дела разберемся.

– А как лично вы повлияете на то, чтобы он не сел обратно? Это не юрисдикция ФСБ.

– Но мы же не изолированы от мира! Мы вот на охоте недавно были с вашим дядей Женей. У него тоже зуб на Соловьева. Так что…

– Ну хорошо, допустим. А что с деньгами? То есть мы рассчитываем, что он добровольно отдаст деньги?

– Отдаст. Потому что владельцам бабла известно будет, у кого они, и зуб на него будет серьезный. Бежать ему некуда, потому что невыездной будет по УДО. Но долги ему не все придется раздавать. Про чьи деньги нам неизвестно, те он оставит себе. Это выгодно. По сути, ему делиться больше ни с кем не надо. Оставит себе, что останется.

Коля громко выдохнул, потупив взгляд. Не удержался от эмоций. Он с трудом представлял, как можно будет провернуть эту схему. Представлял все сложности коммуникаций с озлобленным, сидящим на нарах вором.

– Ну что кочевряжишься? – спросил генерал-майор, видя неуверенность Коли.

– Марченко не подпишется на то, чтобы стучать полиции. Представьте, что ему Захаров потом устроит, когда выйдет.

– А Захаров не выйдет.

Ну что же, каковы жертвы, таков и оракул.

Глава 26

Когда Яна продрала наконец глаза, ее ждал поздний завтрак с хачапури и грузинским овощным салатом, щедро сдобренным измельченным грецким орехом. Жена Георгия, Гиули, предложила также и вина, но Яна с удивленной улыбкой отказалась. На это женщина ответила, что гости в отпуске часто начинают день с прохладного оранжевого вина, и она ничего предосудительного в этом не видит.

Отрывая и макая хвостики «лодки» в желток с сыром и жадно поглощая углеводы, Яна наблюдала за Максимом, который не отлипал от телефона, отвечая на звонки, и при этом расхаживал по территории, с неподдельным удовольствием и интересом рассматривая каждую травинку. Вскоре вернулись с прогулки Крис с дочкой.

– Вам чего не спится? Где вас носило? – с набитым ртом поприветствовала их Яна.

– А мы пытались пробежку совершить, но что-то тяжко. Давно не бегала. – Крис похлопала себя по животу, на который часто жаловалась, хоть он был абсолютно плоским.

– Вы не сильно устали? Гио обещал нас сегодня свозить в монастырь недалеко от Мцхеты.

– Джвари? – без энтузиазма поинтересовался Максим, отчаянно уставший от туристической Грузии.

– Нет, – с набитым ртом промямлила Яна.

– А в какой? – Максим открыл у себя на телефоне карту, чтобы решить, хочет ли составить им компанию.

– Шио-Мгвимский монастырь, нам обещали еще склоны, усеянные маками. Как раз сейчас цветут. – Яна испытывала неведомую доселе тягу приобщиться к ноосфере Вернадского, стать ближе к Творцу, поговорить с обезличенным абсолютом. Впервые она была близка к тому, чтобы удариться в веру и даже вступить в какую-нибудь секту. Но пока можно и проторенными путями.

– О, это дело хорошее. Надеюсь, не поздно туда ехать. – Максим, будучи самым верующим человеком во всей структуре МВД России, обрадовался идее.

Они набились в небольшую машину Гио, как кильки в банку с томатным соусом. Максим уже с утра принял на грудь, а за руль своей машины никого, кроме себя, не пускал. Гио вез их за город по ровной гладкой дороге (немцы обзавидовались бы), а затем тропинками и ухабистыми грунтовками к монастырю. Ехать было не так далеко, но он не спешил, виляя и внимательно всматриваясь в обочины, с которых могли выскочить дети или рогатый скот. Вокруг Джвари, расположенного по соседству, часто гуляли ослы, развлекающие туристов.

До монастыря они добрались, когда медная монета солнца еще не начала падать ниц. Яна всю дорогу переживала, что приедут они только к вечеру и никого не застанут.

Максим ринулся вперед, на территорию монастыря, и поздоровался с какими-то мужчинами, видимо простыми рабочими, заслышав русскую речь. Складывалось ощущение, что он знает здесь все и всех – так быстро и радостно приобщился к новой жизни, хоть ему и не предстояло жить здесь. Поговорив с работягами, Максим вернулся к девушкам, которые озирались по сторонам, даже не вспомнив про камеры в новых телефонах. Яна обомлела от величия построек, уцелевших с допотопных времен, не растерзанных варварами и коммунистами.

– С исповедью придется подождать: говорят, сегодня какие-то гости приехали, вроде как верховное духовенство. Некому ваши грехи отпускать, все дегустируют кровь господню, – развел руками Гио, извиняясь.

– Очень жаль, что о таком не предупреждают на сайте учреждения. – Яна расстроилась, хоть и не шибко: все равно побывать в таком древнем намоленном месте – уже невероятная удача. Тут не шикают, заслышав беседы на территории, не смотрят с оскалом на отсутствие головного убора и не впаривают свечи в оптовых масштабах.

Яна старалась уйти куда-то в тенистую глушь, чтобы под сенью шелестящей листвы остаться наедине с собой, а лучше – наедине с Богом, который наверняка еще давно сбежал сюда из Москвы, устав от душных пробок и пышногрудых эскортниц, что выпрашивают у Богоматери новый кабриолет. Вдруг здесь наконец ее параллельные прямые с Всевышним пересекутся?

Прогуливаясь в тени пышных крон высоких деревьев, Яна обрадовалась пустым дорожкам, где никто не встречался на ее пути. Она растворилась в собственных мыслях, стараясь отгонять тоску и жалость к себе, питая свое сердце положительной энергией. Внезапно она наткнулась на мужчину в рясе. Это мог быть монах, но он поздоровался, и Яна сделала вывод, что перед ней священник из здешнего храма.

Так как поздоровался он на грузинском – наверное, русского не знал, – на Янино тихое «здравствуйте» не ответил. Может, просто не расслышал. Мужчина в рясе направлялся в сторону, где остался ждать Гио. Может, он как-то поможет с коммуникациями и все же организует исповедь, раз уж сабантуй в монастыре завершен.

Преследуя мужчину, Яна молилась о том, чтобы тот не свернул никуда с дорожки и дошел до Гио. Молитвы сработали, и все вышло именно так. Может, стоило помолиться о чем-то другом и не размениваться на дурацкие просьбы, раз уж Бог встретился ей на дорожке?

– Георгий, то есть Гио, помогите! Это же священник, да? Видите, вон идет мимо. – Яна обогнала фигуру в рясе и подскочила к единственному своему товарищу, знающему грузинский. – Он, наверное, не говорит на русском, можете попросить его исповедать меня? Пожалуйста!

– Ну, сейчас попробуем. Он вроде даже трезвый.

Мужчины в рабочей форме поздоровались с почтенным мужчиной, даже слегка поклонились ему. Гио шепнул что-то одному из них, и тот неуверенным шагом заковылял вслед за священником, очевидно побаиваясь к нему обращаться. Священник наклонился к рабочему, выслушал и обернулся к Яне. Добродушной, блаженной улыбкой пригласил ее приблизиться к нему.

– Я грузинского только не знаю. Вы не говорите по-русски? – Яна обратилась к священнослужителю, пока они шли к храму с исповедальней.

Тот лишь молча улыбался.

Яна требовательно уставилась на Гио, после чего они со священником отчеканили друг другу пару фраз. Он оказался настоятелем церкви.

– Что ответил? – не унималась Яна.

– Ему не нужно знать русский, чтобы быть посредником. Говорит, что будет слушать не слова, а душу.

Видимо, души раньше всех заговорили на допотопном диалекте эсперанто. И необязательно для этого посещать всенощные бдения или полуночные мессы. Неспроста в диалоге Гио и настоятеля церкви Яна разобрала имя Мартина Лютера. Он первый ополчился на торговлю индульгенциями и не признавал никаких таинств, кроме крещения и евхаристии. Это она помнила из биографии Бетховена, который исповедовал лютеранство. Поп обрадовал Яну, она и сама понимала: он только посредник, а не собеседник. Может, его присутствие и не требуется вовсе, чтобы быть услышанной, но так все же надежнее.

Они оказались в аскетичном с виду храме. Его внутреннее убранство резко отличалось от любого, даже самого провинциального, захудалого храма в глухой российской деревне. Все-таки РПЦ не позволяет себе терять лицо. А этому храму было все равно, он был великим и без обилия позолоты. Так как последний раз его восстанавливали уже в XIX веке, в архитектуре не чувствовалось Средневековья. Голый бедный камень снаружи здания немного перекликался с готикой, но внутри это было такое же бедноватое барокко.

Встав перед аналоем, священник положил на голову Яне епитрахиль и подал знак, что можно начинать.

– Разрази меня гром! – не зная, с чего начать, изрыгалась гневной хулой на себя Яна. – Моя жизнь разрушилась. Я хотела убить собственного мужа. Я украла пистолет у человека, который спас мне жизнь, и поехала убивать мужа. И этим выстрелом я бы уничтожила нас троих. Мы как три стороны одного треугольника, стоит разорвать один катет – фигура потеряет форму. Смысл, если хотите. До этой весны я жила и думала, что я нормальный, даже хороший человек. Вроде не обманываю, не ворую. А по факту говно я, а не человек. Блудница. Даже не так. Блудница-убийца. – Яна закусила губу. – Эгоистичная, гневливая блудница-убийца, не чтящая ни мужа своего, ни отца, ни Господа Бога.

Священник жестом показал, чтобы она продолжала, чувствуя боль, что свербила в связках, пытаясь проскользнуть словами и покинуть тело.

– Я не могу совладать с собственной похотью. С ненавистью, что разъедает меня изнутри. С жаждой отомстить мужу. И одновременно я не могу справиться… – Яна сделала паузу, ждала ответа, какой-то реплики от священника, но он все так же участливо и внимательно слушал, не понимая ни слова.

Сначала Яна выдавливала из себя слова, как недозревший прыщ, еще не оплывший гнойной головкой. А потом на нее снизошла покаянная благодать, будто вставили реечный расширитель для грудной полости, и вся чернь, обвившая сердце, наконец сочилась наружу, а не вовнутрь. И не было ни возмущенных нотаций, ни требований отбивать поклоны. Батюшка просто положил в какой-то момент свою мягкую старческую пятерню ей на макушку – и дамбу прорвало, хлынули слезы любви, жестоко умерщвленной, изодранной в клочья, но любви. Яна плакала по Никите. Тому, которого для нее больше не существовало.

– Я не могу справиться с тем, что до сих пор люблю мужа. Того, который был со мной. И при этом влюбилась. Я была еще замужем, но влюбилась в другого. Одного я любила как спасение от самой себя. Второго – как спасение от первого. По факту я никого не любила? – отправила она свой вопрос ввысь, куда-то под купол.

Гио осторожно приближался сзади, чтобы перевести, если будет нужно. Священник развел руками и взглядом покосился на икону Христа Спасителя.

– Господь всемогущий, всепрощающий, прими мою исповедь! Я раскаиваюсь. Я правда во всем раскаиваюсь. Подвожу черту, жирную линию под всей своей прошлой жизнью и готова дальше жить по законам Божьим. Если ты меня простишь… А если нет – то разрази меня гром. Тогда нет смысла топтать эту землю и переводить кислород на меня. Что скажешь? – обратилась она к куполу, пытаясь узреть там неопалимую купину, в которой Моисей узрел Творца.

Гио подошел к священнику и шепнул ему что-то на ухо, тот озарил своей улыбкой мудрого старца помещение и ответил ему на грузинском.

– Бог все прощает, если покаяние искренно, – успокоил Гио Яну. – Прощение Божие очистит душу. Просто впусти Его в свое сердце, прими Его прощение.

После исповеди, опустошенная, Яна с облегчением вышла на улицу, подставляясь свежему ветру. Максим ждал ее, а может быть, просто прогуливался и наслаждался видами гористой местности: маки раскрасили просторы в багряно-красный.

– Ну как оно? Теперь душа чище слез девственницы?

– Типа того. Знаешь, мир стал немного другим для меня. Цвета ярче, что ли. – Она присела рядом на склоне.

– Это ты просто наревелась, промыла физраствором зенки.

– Я словно и мозг промыла. Как будто четче понимаю все. Макс, я люблю Никиту. Понимаешь, это мой муж, очень близкий мне человек. Я не разлюбила его. Да, я узнала его другую сторону, но та, первая сторона никуда не делась. Она все еще есть, и я до сих пор люблю ее. А то, что случилось…

– А мы и не знаем, что случилось, – перебил Максим, выплюнув травинку, которую по детской привычке жевал, и глядя куда-то вдаль, щурясь от солнца. – Говорю же, что все может быть не так очевидно. Ну а Коля что?

Яна не ответила, она двинулась вниз по склону медленным, плавным шагом, словно паря над зеленым густым ковром с пятнами ярко-красных чернил. Когда она обернулась к Максиму, держа в руках сорванный цветок, ее глаза были мокрыми.

– А Колю я тоже люблю. Мы через такое прошли, он меня просто за волосы из котла ада вытаскивал. Да и вообще он… – Всхлипы ломали голос, не давая договорить.

– Помнишь, я говорил, что Коля – хороший парень? Боялся, что ты его зацепишь и изранишь зря. – Максим посмотрел на свой телефон, по которому только что разговаривал с Мансуровым. – Так вот, я уже не уверен.

– В смысле?

– Ян, мне нужно будет завтра улететь. Попробуй начать новую жизнь. Вычеркни их обоих из памяти. Ты никогда не постигнешь их мотивов.

Макс выглядел растерянно, в нем вдруг проигрывалось амплуа трагика, а не шута.

– А что потом?

– А потом ты вернешься в свою жизнь. Не связанную ни с кем, кроме тебя. И будешь делать то, что ты хочешь. И так, как ты считаешь правильным. – Он крутил сигарету в руках, не решаясь выпустить никотиновый пар в воздух, очищенный колокольным звоном и теплым ветром.

– Ты когда улетаешь? – прильнула к нему Яна, как к отцу в детстве.

– Завтра в обед. Будешь скучать?

– Да ну тебя, я ж сейчас опять заплачу. – Чтобы переключиться, она шутливо укусила его за плечо и добавила: – Я могу тебе дать ключи, чтобы ты забирал почту, там иногда документы и счета тете приходят, не хочу родителей дергать. Мама скоро отца в Кисловодск на реабилитацию увозит.

– Не вопрос, счета оплачу. Адрес только не забудь написать.

– Коля знает мой адрес, – не могла скрыть Яна недоумения.

– Давай Коля не будет знать о наших беседах?

* * *

Коля остался один на один с выбором без выбора. От предложений ФСБ можно отказываться, если только ты дурак и враг самому себе. Потому что поступить по-своему наперекор им – не вариант, а сидеть сложа руки – тем более. Выйдя на улицу после затяжной беседы, он остановился покурить, глядя на Лубянскую площадь. Здесь же он стоял почти двадцать лет назад и выбирал свою судьбу: поступать в Академию МВД или в Академию ФСБ. Отец склонил его отказаться от конторского будущего, но судьба распорядилась так, что сейчас он оказался здесь. Конечно, это всего одна операция.

Следующим днем он освобождался от работы в управлении. В конверте обнаружил поручение следователя на посещение заключенного Марченко С. С. в колонии общего режима в поселке Рудничный Кировской области.

Эмоции смешались в такой постмодернистский букет, какой можно наблюдать у школьника перед первым сексом. Радость – оттого что дорвался, страх – оттого что ни хрена непонятно, что делать.

Выполнив квест по получению машины, черного седана вроде того, что он седлает у себя на службе, Коля двинулся по Большой Лубянке в сторону Садового, дальше на проспект Мира, чтобы мчать по М8.

Едва он покинул Москву, как начался дождь. Говорят, дождь в дороге – это к успеху в делах. Остается надеяться, что эти глупости работают. «Все мы несуеверные и неверующие, пока петух в жопу не клюнет», – посмеялся сам над собой Коля.

Он все же выскочил у заправки и купил себе хот-дог и колу. Чипсы брать не стал, так как мусорить в служебных тачках – очень дурной тон. Да и запах от джанк-фуда плохо выветривается, не кожаный салон все-таки, а тряпка.

Сутки без сна – это подвиг, который был ему под силу, проверено. Но вот косяк в том, что потом придется ехать обратно. И за рулем оставаться бодрым вдвойне сложно и втройне важно. Зря не попросил бодрящих вещдоков, сетовал он.

Удостоверившись, что обгоняет свой график, Коля решил покемарить. Остановил машину, уже миновав Кострому; было полтретьего ночи. Пару часов в запасе было. Конечно, в машине камера, да и маршрут пишется. Но какие проблемы, если он успеет вовремя. Должны же и в ФСБ понимать, что люди иногда спят.

Устанавливая будильник, Коля понимал, что уснуть будет сложно. В дороге, в служебной тачке, в какой-то глухомани, по пути на встречу с зэком, который, возможно, будет совсем не рад ему, да и на карандаш может взять. Ему сидеть еще семь лет, конечно, и до тех пор он как пианист с загипсованными руками. «Так, харэ сопли жевать», – Коля дал себе мысленно леща и улегся на откинутом назад сиденье.

Провалившись не то в сон, не то в грезы, Коля слышал лязг тюремных дверей, видел прыщавых, вшивых зэков, отрубленные руки, плавающие в реке. Это не было воспоминаниями, с такой дичью он на самом деле не сталкивался. Но фантазия рисовала именно такие картинки при мысли о заключенных. А ведь он отправлял людей за решетку. Но дальнейшей их судьбой никогда не интересовался: как они отсидели, кем вышли, чем занялись потом, когда откинулись. Это вне его должностной инструкции. И ведь он сажал не кого попало, а людей в погонах. Удивительно, но ни разу Коля не задумывался о том, что ломал чьи-то жизни, и абсолютно не боялся никакого возмездия. Ни разу даже не полюбопытствовал тайком в социальных сетях, какой драмой это обернулось для жен, детей, матерей. Если его когда-нибудь посадят, мать не переживет, ляжет плашмя и с тихим стоном отправится к отцу.

Сон не придал бодрости, но, возможно, спас от того, чтобы уснуть за рулем. Коля мужественно дотащил свои мешки под глазами до колонии. Когда выходил из машины, за полчаса до назначенного «свидания», на него нагадил голубь, прямо на грудь, на видное место. «Да ешкин блин, теперь в говне ходить. Голуби летят над нашей зоной[4]4
  «Голуби летят над нашей зоной» – песня, наиболее известная в исполнении группы «Петлюра». – (Прим. ред.).


[Закрыть], – чертыхнулся и поржал сам над собой Коля. – Ну, надеюсь, что к деньгам. Неужто и правда повысят?» – опять поймал себя на суеверии.

Перед ним был металлический забор с «колючкой», за ним еле-еле виднелось небесно-голубое двухэтажное здание, видимо, администрация. По звонку за территорию вышел тощий постовой, медлительный и пучеглазый. Закрыв за собой дверь, долго рассматривал бумаги из Колиной папки. Затем сказал, что нужно свериться с журналом заявок на посещения. Оставил ждать. Хорошо хоть, тут дождя нету, всю дорогу барабанил по лобовухе.

Когда живой скелет вышел обратно, Коля уже успел выкурить три сигареты, на часах было без пятнадцати десять. Колю пропустили, выписали пропуск и отвели в комнату для встреч. Это оказалась очень унылая комнатушка, буквально стол и две жесткие скамейки, до двери – метр. Стены абсолютно голые, обшарпанные, блеклые. Громким эхом отдавался каждый выдох, а покашлять здесь казалось чем-то немыслимым.

Когда открылась дверь, через барабанные перепонки в мозг поступил сигнал тревоги. Невыносимо громкий скрип сотрясал натянутые Колины нервы, которые звучали «Аппассионатой» Бетховена.

Марченко выглядел обычным работягой. Бритый наголо он ходил и на свободе. Из перемен – сильно похудевшая морда, но не осунувшаяся, а вполне свежая. На нем смялась пропитанная по́том черная роба, как у всех заключенных, здесь различия между людьми не бросались в глаза. Руки заключенного были закованы, так как встреча в рамках следствия была конфиденциальной, а оставлять преступника без присмотра разрешалось только в наручниках.

Когда их оставили вдвоем, Марченко выжидающе смотрел на своего гостя, не говоря ни слова. Коля все искал то самое первое слово, с которого начать беседу. Не говорить же ему «привет».

– Майор Мансуров. Прибыл к вам по делу. – Коля искал баланс между непринужденной речью и официальной.

– Дело на меня уже заводили. Чего еще надо, майор? – Марченко откинулся на стуле и принципиально всматривался в пол, уложенный щербатой плиткой.

– Да я так, поболтать. Как оно, живется-поживается?

– Сам попробуй. Херово живется.

– Нет уж, спасибо, поверю на слово. – Коля сглотнул слюну и продолжил: – Интересуют подробности, как угодил сюда?

– Ну, если интересуют, найди дело да почитай.

– Да дело-то понятно. В смысле, что пошло не так? Есть же какие-то соображения?

– Это разбираться надо. Вариантов много. – Марченко хорошо заматерел на зоне, из метросексуального добродетеля всея Руси он обратился гопником, имевшим не одну ходку.

– А если узнаешь, кто именно тебя сюда упрятал? – аккуратно вытаскивал джокер из рукава Коля.

– Узнаю, обязательно.

– И что тогда? – Майор успокоился и чувствовал, что собеседник закрыт. Нужно было разговорить его. – Делать-то что будешь?

– Да что, свечку поставлю за здравие, – никак не реагировал на джокер опытный картежник.

– Верующий?

– Так… – Марченко махнул рукой. – А ты майор от свидетелей Иеговы?

– Ну, я к тому, что знаю, кто крыса. Попался крысеныш.

– И что от меня надо? Хочешь, чтобы я угадывал по буквам? Барабан покрутим? – Марченко не выносил ментов в любых ипостасях.

– Слушай, я готов назвать тебе имя.

– А с меня за это что причитается? У меня взять особо нечего, майор. – Марченко явно был в курсе, что Кирилла приняли.

– Ну я и цену назову. Зная точно, что у тебя это есть.

– Базар-вокзал какой-то, Мансуров, – блефовал до последнего Марченко.

– Да все просто. – Коля решил перейти в активное наступление по сближению, но из головы вылетело имя собеседника. – Давай по имени. Я – Николай. Тебя как лучше звать?

– Коля, ты даже имени моего не вычитал? Стас. Давай ближе к делу, уловки свои на мне не отрабатывай.

– Короче, Стас. Я тебе называю имя крысы, а ты поможешь его прижучить. И другие имена называю, а ты по ним рассказываешь, что есть и где искать.

– Просто назовешь крысу или с доказательствами? – В его глазах промелькнула заинтересованность в информации.

– Есть у меня доказательства.

– Ну давай, не ломайся тогда, – выпрямился в струну Марченко.

– Вараксин.

– Да ну, ты гонишь! Этого быть не может! – послышался гомерический хохот, эхом отскакивающий от голых стен.

Коля достал справку оперативного контакта и положил перед Стасом. Тот молча смотрел, вчитываясь в каждое слово.

– Это не подделка?

– Ты за кого меня держишь? Мне делать больше нечего, справки рисовать? Никита сдал тебя и еще нескольких вашей корешей. – Коля наконец почувствовал превосходство.

– И Кирилла он упрятал?

Коля кивнул.

– Сученыш. Да, блин, все равно не верится, – изумлялся он своей халатности и недальновидности.

Коля достал дело, которое было заведено на Марченко, и показал несколько страниц, которые предоставил Никита в рамках сотрудничества.

– Он. Больше ни у кого не было доступа. Падла. – Марченко побагровел, слова с трудом вылетали из его рта, преодолевая преграду в виде стиснутых зубов.

– Отомстить хочешь, так ведь? – Коля старался показать, что он понимает Стаса, что на его стороне.

– Излагайте, майор, что от меня требуется и каков мой итоговый профит.

– Вот бы тебе вторую часть кода от криптокошелька, да? – продолжал заманивать его Коля в ловушку.

– А это ты в каком деле вычитал? – Марченко мгновенно окрасился в цвет мелованной бумаги при упоминании о злосчастном кошельке.

– Я знаю очень много. В том числе и недостающие тебе двенадцать слов.

Из здания колонии Коля вышел неспешно, бодро насвистывая. Долгий разговор вымотал его, но все же прошел как по маслу. Они обо всем договорились. Никите больше не ходить на свободе, если дойдет до следствия. Да и вообще не ходить. Даже не ползать. Другие пешки, которые зависли в делах ФСБ мертвым грузом на много лет, теперь тоже пополнят ряды тюремных столяров.

Двинуть в сторону дома удалось уже после обеда. Потребовалось наладить контакты в колонии, чтобы, если повезет, не мотаться сюда лично. Обмен сообщениями с помощью шифров не исключает привлечения сторонних лиц. Рядовой сотрудник ФСИН не будет заниматься дешифрованием, это ж от пасьянса в свободное время оторваться нужно.

– Ну что, Макс, ты уже в Первопрестольной? – решил узнать Коля, добрался ли лучший исполнитель внесудебных решений в город. Для него готовилось дело. Весом 75 килограммов, ростом 176 сантиметров. Сколько теряет тело после остановки сердца? 21 грамм?