Текст книги "Свет зажегся (СИ)"

Автор книги: Мария Потоцкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

Глава 4 – Мама, страх и овца

Полина подумала, а вдруг все это вовсе не магия, а проделки ее психотерапевта. Он все время хотел подобных откровенностей от Полины, а она ему все – просто я чувствую себя неполноценной и озлобленной, сделай что-нибудь с этим, ты же врач. А он, бедняга, и так и этак крутился с ней, чтобы вывести ее на откровенность, угрожал даже, что у них ничего не получится, если она не постарается. Полина продолжала упрямо ходить к нему, считая это своим долгом – ведь она не какая-то размазня, которая не может признать, что у нее есть проблемы. Только она не хотела смотреть в их суть, нельзя рассказывать про волшебные дела даже священнику, а все, что было около них, делало ей неприятно.

Сейчас после своей злости она почувствовала некоторое облегчение. Толик, наверняка, видел и не такое в своей жизни. Да и может ли что-то достаточно сильно задевать человека, которого колотили с детства, когда все плохо с самого начала. В ней проснулась садистское желание, чтобы Толик рассказал ей что-то о себе похуже той истории, которую она так не озвучила. Пока он думал, выкапывал в своих воспоминаниях что-то личное для нее, Полина практически успокоилась. Она даже отставила от себя стакан с холодной водой, предназначенный для чувствительных девиц, и потянулась, надеясь, что движение положительно повлияет на ее головную боль. Но ощущение духоты оставалось прежним.

– Ребенок, курица… я тебе расскажу о том, как я познакомился с Яриком, своим лучшим другом.

Полина несколько разочаровалась анонсом, ей стало стыдно, и она была готова слушать с еще внимательнее. Если это будет милая история о дружбе, то она тоже могла помочь им обоим, сделала бы накалившуюся атмосферу легче.

– Когда мы только переехали в коммуналку, я жутко болел. Простудился в поезде или во время того, как сидел в квартире с выбитыми окнами, неважно. Первые дни я лежал в комнате, ел таблетки, может бате тогда стало стыдно, он накупил их целую гору. А как не выйду в коридор, все время чувствовался сопливый запах куриного супа. Он сопровождал меня все мое недолгое пребывание в коммуналке, потому что тетя Галя только его и варила изо дня в день, чередуя с макаронами и гречкой. Мясо, говорила она, надо есть, а ни на что кроме целых куриных тушек денег у нее не хватало. А через стенку я постоянно слышал громогласный голос тети Гали: «Ярик, сходи за хлебом!», «Ярик, вынеси мусор!», «Ярик, переключи на первый канал!», «Ярик, сними ботинки!». Никаких тебе «сделай уроки, Ярик», этот аспект ее не волновал, очень хозяйственная женщина была. Периодически я слышал протестующее мычание этого Ярика и громкий недовольный топот, с которым он шел по очередному поручению. Однажды я подкараулил его в коридоре, оказалось, что Ярик был мальчиком моего возраста, маленьким, кривозубым и каким-то несуразным от головы до пят. Он шел в растянутых лосинах, едва держащихся на его костистой заднице, и жевал хрящ от супной курицы. Я, значит, сразу ему протягиваю руку, говорю, мол, привет, я Толик, а он даже не остановился. Говорит, отвали, я иду смотреть боевики, пока мамы нет. Я тогда так разозлился, что думал, когда увижу его в следующий раз, побью. И на следующий день, когда мы встретились, у меня действительно был повод это сделать. Батя, привыкший жить в собственной квартире, как-то оставил свою уличную одежду на кухне и сам пошел в нашу комнату. И только он скрылся, смотрю, выходит Ярик, залезает в карман куртки и достает оттуда две сигареты из пачки. Мне жутко стало, если б я такое сотворил, на мне бы живого места не осталось. А Ярик спокойненько направился к плите, взял спичечный коробок, и вышел на лестницу в своих драных шлепках. Я за ним, шепчу ему, что если мой батя узнает, он ему шею свернет, а Ярик мне меланхолично так отвечает: это тебе он шею свернет, а я ему чужой, максимум тряханет за шиворот или маме нажалуется. Для меня, конечно, это стало откровением, как это я ведь ему родной, а Ярик чужой, а хуже будет мне, но я быстро смог понять, в чем тут логика. Показался мне тогда Ярик жутко мудрым, но с течением времени я разуверился в этом. Он дал мне одну сигарету, и я стал учить его курить. Оказалось, Ярик впервые хотел это сделать, насмотрелся своих боевиков, и решил, что ему тоже надо курить, а меня этому всему еще старшие дети из двора в Чернигове научили. Так мы и стали вместе таскать сигареты и деньги у моего отца, потом Ярик стал звать меня смотреть и свои ненаглядные боевики, и дружили мы и после того, как я на квартиру съехал. Он и сейчас живет в коммуналке с мамой, но видимся мы часто. Ничего его не берет, ни в чем его не переубедить, а я столько раз звал его вместе работать. Он мне говорил, Толик, ты, конечно, парень с пушкой, как в боевиках, но ущербное это занятие. Интересный малый, ты даже не представляешь, наверняка я еще тебе расскажу о нем за вечер.

Полина ни разу не была в коммунальных квартирах и даже не видела маргинальных детей, однако образ Ярика ей представился ярко. Ей казалось, что и сейчас он должен ходить в драных тапках.

– И чем теперь занимается Ярик?

– А, торгует на крытом рынке сумками да кошельками. Я ему все говорю заняться чем-то посерьезнее, а он отвечает, что поставщик у него такой хороший, турок, приглашает его каждое лето к себе. Да только Ярик за всю жизнь в Турцию и не съездил, не сильно-то он своими связями пользуется.

– Чокнутый парень?

– Так его и называют чаще всего. Особенно психиатры.

Толик говорил с таким теплом о своем друге, и даже когда он его осуждал, казалось, будто втайне им восхищался. Полина даже позавидовала такому умению. Ей хотелось рассказать о ком-то, про кого она могла говорить с такой же любовью. Иногда ей казалось, что она сама не слишком способна правильно любить. Отчаянно, может быть, а в своей теплоте она была не уверена. Раньше она могла с уверенностью сказать, что к маме она относится со всем теплом, но в последнее время она сомневалась и в этом.

– Воровство, детские сигареты, боевики, ага. В первый раз, когда я взяла в рот сигарету, мне было уже четырнадцать. Я все-таки всегда неплохо училась, к тому же в понтовой частной школе, но это неинтересно для истории. Расскажу о боевике.

Толик думал, что Полина расскажет ему сюжет фильма. Она расслабилась, успокоилась, и было не похоже, что она готова к откровенностям. Может, тем лучше для нее, он был рад послушать о чем угодно.

– Когда мне исполнилось семь лет, мама повела меня в парк аттракционов, а после него пообещала сводить в кино на мультфильм. Был выходной день, и так случилось, что все билеты на детские сеансы уже раскупили. Я была капризной плаксой и сразу разобиделась на маму, говорила, что она испортила мой идеальный день рождения. Она, конечно, жутко расстроилась и стала искать в расписании хоть что-то, куда меня можно было бы сводить. Мама увидела фильм с названием «Акулы», жанр боевик, с виду ничего криминального, если так можно выразиться.

– Это ж твои любимые животные.

– Теперь да. Видимо слава «Челюстей» прошла мимо мамы, она ничего не заподозрила, и повела меня на этот фильм.

А там ожидаемо акулы-убийцы, охотящиеся за людьми, перевернутые корабли, откусанные конечности, розовая от крови вода, смерть в больнице и где только угодно. Мама несколько раз порывалась увести меня с фильма, но я вцепилась в кресло и не двигалась с места. После кино я упрямо твердила, что мне было вовсе не страшно, храбрилась, говорила, что это лучше мультфильма. Уже дома, пока я сидела в ванной, на меня напал жуткий страх, что сейчас гигантская белая акула прямо передо мной прорвет дно и откусит мое лицо. Серьезно, так и представляла, ни руку, ни ногу, а снимет с меня лицо, как маску.

Полина вцепилась напряженными пальцами в свои щеки и стала водить рукой из стороны в сторону. Сняла, значит, с себя лицо.

– Какая нелицеприятная акула.

– Ага. Но об этом я тоже не сказала маме, потому что я тогда уже понимала, что это детские глупости. Мама отвела меня спать, у меня была отдельная комната, и в течение нескольких часов я лежала в ужасе и не могла заснуть. Я думала, а вдруг случился глобальный потоп, и все этажи ниже моего уже затоплены, и то, что акула хотела сделать со мной в ванной, она осуществит прямо тут в комнате. Прорвет мордой пол, выпрыгнет ко мне на кровать и ухватит за бочок. Ну или за лицо, эта мысль не оставляла меня в покое. Или начнется огромный цунами, который волшебным образом доберется до Москвы, и вместе с тоннами воды, сами по себе не казались мне такими уж страшными, прямо в окно ко мне влетит большая белая акула. Через несколько часов я не выдержала и на цыпочках побежала к маме в комнату, чтобы не привлечь большую белую акулу. Жутко стыдясь, я во всем ей призналась, и она, бедняжка, так себя винила за этот фильм, и так жалела меня, что я еще несколько недель спала с ней в одной постели и держала ее за ручку, пока мылась в ванной. Потом мама решила бороться с моим страхом своими методами. Она сводила меня в океанариум, в котором я посмотрела на настоящих акул, купила мне книжку с цветными фотографиями, пластмассовую заводную игрушку и даже плюшевую. И постепенно мой страх ушел, то чего я так боялась, я полюбила больше всего на свете.

Последнюю фразу она нарочно произнесла с театральным пафосом и с гордостью посмотрела на Толика.

– Хотя и сейчас акулы меня жутко будоражат, но за это я их и люблю. Ну знаешь, привязываешься к тому, к чему испытываешь эмоции.

– Понимаю, это как держать оружие в руке. Или заходить к моему батьке, когда у него водка закончилась.

– Мне показалось, что от отца своего ты никаких положительных эмоций не испытывал.

– Да все-таки он мой.

Полина повела плечами, не поняла, значит, его. Ему хотелось вспомнить какую-нибудь историю об акулах в ответ, чтобы она слушала его с таким же восторгом, с каким рассказывала о них, но на ум приходили только «Челюсти. Еще однажды он чем-то закинулся и смотрел передачу по Animal Planet про то, как какой-то чокнутый мужик обнимался с акулами, но если бы он только мог вспомнить оттуда хоть что-то.

Молчание затягивалось, Полина погрузилась в свои мысли и совершенно им не тяготилась. Выплыв из своих мечтаний, она вдруг спросила:

– А ты стрелять умеешь?

– Ясен пень.

– Покажи.

Он заулыбался ей, взяла его, значит, на понт. Тут-то он мог ее впечатлить. Может, киллером ему и не быть, но стрелял он хорошо. Он вытащил пушку, и перед глазами у него ясно промелькнуло, как он держит ее у головы Полины, запах ее волос, сдавленное всхлипывание. Рука у него не дрогнула, а вот сердце забеспокоилось, задрожало в груди. Он выстрелил, и его голову проткнула такая глубокая боль, будто пуля гуляла где-то у него во внутреннем ухе. Полина тоже дернулась и стала тереться то одним, то другим ухом о плечи. В голове звенело, и только когда звук сузился до писка, Толик увидел, что недопитая бутылка водки, оставленная отцом, разлетелась вдребезги.

Полина злобно ругалась, и по кусочкам фраз, сложенных матом, он понял, что у нее такой же оркестр в ушах.

Вдруг из темноты выехала девушка на роликах в форме официантки из американского дайнера или, может быть, из «Твин Пикс». Волосы под символической шапочкой на резинке были собраны в два хвоста, не достающих ей до плеч, а в ушах болтались сережки-кольца. На ее руке висел браслетик с бусинками, которые можно потом докупать, он постоянно дарил такие Рите. Сама официантка была такой миленькой, что надавить на нее будет проще простого. В руках она держала веник и совок с длинной ручкой под цвет ее формы.

– Кошмар какой, блин! Осколки разлетелись по всему полу! И как прикажите теперь это собирать?!

– Девушка, пожалуйста, скажите, что это за бар? Что это за место? – перебила ее Полина.

– Мы обязательно оставим вам большие чаевые за неудобства. Расскажите-ка нам об этом месте, и я тогда точно уберу пистолет, и не будет в вашем баре ни одного лишнего осколочка.

Официантка поставила руку на талию, в которой все еще сжимала веник, и посмотрела на Толика крайне раздраженно.

– Вы посмотрите-ка только на него, угрожает мне пушкой, нахал. Лучше бы о детях подумали.

– О каких еще детях?

– О своих, бедняжка. Только и болтаете о том, какие вы были славные детишки, надрачиваете своему прошлому. Детский сад просто. Вам бы полюбить кого-то, и дело с концами. Раз не можете сложившихся людей принять, то хотя бы своего в мир привели.

– А у меня есть дочь, Алена зовут.

– Ой, а я, думаешь, глухая и не слышала? Разве это твоя настоящая дочь, а не куколка, которой ты даришь подарки?

– Да чего ты знаешь, а?

Толик медленно пошел в ее сторону, не особенно представляя, что планирует сделать. Нашлись, значит, девочки, которые будут осуждать его. Подойдя ближе, он все-таки остановился.

– У меня была подруга, нервная просто капец. Сама работала врачом, все вокруг ее до жути бесили. Но тут она залетела от одного придурка, кажется, он был военным каким-то, красавчик, но долбанутый просто в краину. Вышла она за него замуж, родила ребенка, и вдруг полюбила его всем нутром, каждой клеточкой, которой его питала. Она сразу стала ласковой, нежной, хотела показать своему малышу, сколько хорошего в мире, как можно полюбить все то, что она сама когда-то не смогла. Для него она сама стала стараться, ее доброта к малышу ей здорово помогала, она полюбила своего долбанутого мужа, стала пациентам улыбаться. Думала, что с малышом будет тяжело, она только раздражительнее станет, а оказалось, что нашла свое место.

– Ты что, сука, о моей маме говоришь?!

И Толику стало так плохо от того, что он сам знал, как мама его любила, как хотела ему все на свете отдать, и как бы у него все сложилось, побудь она с ним хотя бы немного подольше. Жаль ему стало себя, и в этом чувстве официантке было не место.

– Ты что думаешь, что мы с твоей мамой могли бы быть подругами, а?

Она покрутила пальцем у виска и въехала в темноту на своих роликах, стоило ему подойти к ней на небезопасно близкое расстояние. А ведь будь Толик менее добрым, он мог бы и выстрелить, никуда бы она не покатилась больше.

Потом она вдруг выскочила из темноты около Полины и, прильнув почти к самому ее уху, прошептала:

– А ты присмотрись глубже.

– Стой!

И будто не было ее. Полина не пыталась ее поймать или догнать, ей казалось, только они с Толиком были осязаемыми в баре. Чтобы успокоить свою совесть она потыкались в темноте в столы и стены, но это было по-прежнему безуспешным.

Толик еще метался по бару, как обиженный кот, которому наступили на хвост. Места себе не находил, а пистолет все в руках сжимал. Полину это и пугало, но будто с каким-то равнодушием, которое непременно приходило к ней каждый раз, когда ей надоедало злиться.

– Эй, Толя, может, расскажешь о маме? – она старалась говорить мягче, не только потому, что Толик взорвался, когда о ней говорила эта девушка. Ей хотелось привести его в форму, может даже побыть с ним немного ласковой.

– Сейчас, сейчас.

Он выпил водки из второй бутылки и жестом пригласил ее вернуться на их место. Официантка не особенно старалась убираться, стеклышки поблескивали и на столе, и на полу. В ушах почти перестало звенеть, хотя голова не проходила. Полина подумала, что можно дать организму новый стимул. Например, порезать палец, и может быть, кровь поможет ей все прояснить. Многие магические ритуалы основаны на кровопускании, но только ей ни один не вспоминался.

– В истории будет и мама, и страх, только, к сожалению, акул нет, так что я не выхожу из игры, вполне пересекаюсь с твоим рассказом. Моя мама действительно была врачом, ее звали Антонина. Батя называл ее Тоненькой. Сейчас мне кажется, что это рознится с тем отцом, которого я знал потом, но тогда он часто употреблял такую игру слов и звал ее – моя тоненька веточка. Тоненька-Веточка, вот так. Мне кажется, он до жути ее любил, старался быть нежным с ней, но выходило у него плохо. В раннем детстве я думал, что они ненавидели друг друга. Характер у них обоих был взрывным до дури, иногда отец вился вокруг нее хвостиком, а потом – бах, и начинал орать, как сумасшедший. И мама тогда тоже заводилась, не боялась, хотя и явно ему уступала. Может, это страсть у них такая была, я не знаю, но в детстве мне все хотелось защитить маму от него. Один раз я видел, как он на нее замахнулся, еще не ударил, но я был уверен, что когда-нибудь это случится.

Толик закурил, видимо предвещалась кульминация. В этот момент он стал больным, лицо погрустнело и будто осунулось, глаза заблестели.

– Мне было шесть, и однажды они поругались на улице. Я все пытался привлечь мамино внимание, чтобы она не была в опасности и перестала конфликтовать со злодеем, но это было напрасно. Тогда я решил отойти от них и перейти проезжую часть, потому что знал, что мама всегда обращает на меня внимание, если я неосторожен на дороге, и начинает ругаться. Я упрямо шел вперед, не оборачиваясь, но уже слыша по-другому зазвучавшие родительские крики. В общем, гололед и машина, которая неслась на меня, она резко свернула, чтобы не задавить ребенка, и сбила маму насмерть. Машина была черной, но это неважно, да?

Полина встала со своего места и резко обняла его.

– Как же так.

Ее сердце само сжалось от боли. Какое это было горе, жить, думая, что ты стал причиной смерти своей мамы. Наверняка Толик сотни раз думал о том, что если бы он тогда не выбежал на дорогу, его мама была бы жива, заботилась о нем и продолжала бы показывать ему в этом мире то, что любила сама. Сколько бы она сама могла узнать о мире вместе с ним. Она не оставила бы его с ужасным отцом, и, может быть, Толик не выбрал бы эту скользкую дорожку, по которой шел. Полина так сильно любила свою маму, детство вместе с ней было счастливым, она сдала только в последние годы. Дети не должны оставаться без мам, даже, наверное, без плохих, а его мать к тому же видимо была достаточно хорошей женщиной. Сколько тепла он не дополучил, и ей вдруг захотелось дать ему хоть каплю той человеческой нежности, которую она могла найти в себе. Это можно было сделать, даже несмотря на то, каким ужасным человеком он стал. Когда Полина обняла его, у него был такой удивленный и беззащитный взгляд, что ей показалось, будто бы она увидела Толика совсем маленьким. В каждом живет тот маленький ребенок, который когда-то ничего не понимал в мире, он оставался навсегда одиноким и испуганным.

– Как же так, – повторила она, – Какая злая судьба с тобой.

Толик осторожно потушил недокуренную сигарету за Полининой спиной, чтобы случайно не обжечь ее. Откуда-то в ней стало столько тепла, будто бы до этого у нее был закрыт какой-то клапан, который все его сдерживал. Она не была холодной дамочкой, наоборот, горячей, истеричной, но он думал, что только и это. Толик слышал, с какой нежностью она говорила о своей сестре, но это будто было давно, он думал, что потом все иссякло, а выходило, что нет. Ее поведение было странным, в детстве его многие обнимали или трепали по волосам, когда узнавали о трагедии, но когда он вырос, люди ограничивались фразами о том, что это жутко, или молчали и тяжело качали головой. Полина не боялась, что он воспримет ее жалость с агрессией, все-таки взрослые мужчины не любят говорить о своих слабостях, к тому же она видела, каким он может быть нехорошим. То ли его растрогало ее поведение, то ли ранка снова вскрылась, давно неправильно сросшаяся кость заныла при первом снеге, глаза у Толика заслезились. Перед его носом красовался осьминог на ее груди, но он положил голову ей на плечо. Хочет жалеть его, так пускай, может быть, этого он и ждал от людей и злился, что не мог получить.

В этом баре они были птичками с подбитыми крыльями, все оголилось, от ветерка разлетались перья, болели косточки, а взлететь не получалось, оставалось только припадать к земле.

– Я уже взрослый, нехороший, а все равно вспоминаю желтые фары, мамину руку в белой перчатке в снегу, ее слетевшую шапку. Я думал, она ангел, которого забрали обратно на небо – вокруг головы нимб из крови, а светлые волосы, испачкавшиеся в ней, будто перья вырвали из крыльев. Отец тогда выл, орал на врачей скорой помощи, а себя в тот момент я совершенно не помню. Знаю лишь, что шапка у меня была заячья, а горло потом саднило неделю, почему-то от стресса я начал есть снег. А может потому, что мама не видела.

Она гладила его по голове мягкой рукой, и если он все-таки умер, то, может быть, Полина и была богом, который пожалеет за все нехорошее, что случилось с ним не по его воле, а над остальным посмеется.

– Конечно, вспоминаешь, события стираются, а ощущения и эти гребанные детальки так и въедаются в память. Как жаль, что тебе приходится об этом думать. Ничего уже не изменить, но если бы можно было хотя бы забыть плохое, нам стало бы легче.

Он поднял голову и посмотрел в ее обеспокоенные глаза, между которыми залегла морщинка, которая бывает у самых хмурых и задумчивых.

– Я бы не хотел все забывать. Это ведь часть моей истории, я из этого появился.

Она повела плечами и снова погладила его по голове, мол, глупый какой еще.

– Тебе виднее. Но мне бы не хотелось, чтобы люди страдали из-за прошлого. Пусть больно, но больно только в момент, когда тебе рвут зуб, а не после, когда пьешь холодную воду или дотрагиваешься до пустой десны языком. Или даже просто так.

– Такая ты необычная, отчего-то тебе захотелось меня пожалеть.

– Так ты же в этом несчастен.

– Ты сама говорила, что то, чем я занимаюсь, это низко.

– А твое несчастье не оправдывает твои грехи, как и преступление не обесценивают боль. Даже если отчасти одно и может вытекать из другого.

– Когда я был в Петербурге, в Летнем саду я видел скульптуру «Аллегория правосудия», богиня Юстиция, значит. И хоть в руке у нее меч, он опущен острием вниз, а черты у нее мягкие, плавные, как у любимой женщины.

Полина отпустила его, но пододвинула свой стул ближе к нему.

– А я когда в детстве была в Питере, то думала, что Марсово поле нужно для того, чтобы подавать сигналы марсианам.

– А я там еще представлял себя Данилой Багровым, особенно когда на Витебское кладбище пришлось зайти, а потом пять часов ходил по Эрмитажу.

– А я каталась по Неве на кораблике на открытой площадке, и ветер дул мне в лицо, а нос сопливился, но мама все равно не могла загнать меня внутрь.

Толик хотел взять ее за руку, но схватил за запястье, как часто бывало с его женщинами. Полина будто бы не заметила это, выскользнула из его захвата и мимолетно погладила его по пальцам.

– Но моя очередь рассказывать историю, Толенька. Расскажу хорошую, будет про машину. Когда мне было четырнадцать, мы поехали с мамой и Марком на месяц в Европу. Две недели мы должны были провести в скучной деревне под Зальцбургом, а еще столько же, кататься по городам на машине. Я тогда не знала, но вроде бы это была прощальная поездка мамы и Марка. В общем, сначала мы приехали туда дышать свежим воздухом, там красота, горы, леса, зеленые лужайки, и прочие взрослые радости, которые тогда были мне непонятны. Я скучала и вредничала, целыми днями сидела у озера с ноутбуком и никуда не ходила с ними. Мама даже думала менять планы и раньше уезжать из Австрии. Как-то вечером ко мне подошел Марк и вдруг говорит, дороги тут свободные, ни черта рядом нет, давай я тебя научу водить машину. Я сначала повредничала для приличия, но мне нравилась машина, которую они тогда сняли, вроде это был какой-то ягуар, и я согласилась. И мы с Марком гоняли на тачке вдоль деревни, а чопорные австрийцы и пожилые туристы неодобрительно пялились на нас. Мы называли себя самыми крутыми в этой деревне. Мама сначала не одобряла, но Марк быстро растопил ее сердце, и потом, когда мы уже ездили по Европе между городами, Марк давал мне порулить на пустых дорогах. Сейчас, когда я вспоминаю, мне кажется, что он даже не особенно внимательно меня контролировал, откидывался на сиденье и только посматривал на дорогу. Однажды я даже вела машину в сумерках в тумане, пока мама дремала на заднем сиденье. И, представляешь, мы наткнулись на стадо овец, которых почему-то не загнали. Они выплывали из тумана и снова растворялись в нем, будто бы они были лошадками из «Ежика в тумане». Потом, когда мы подъезжали к населенному пункту, Марк все-таки согнал меня с водительского сидения, и я писала неприличные слова на запотевших окнах.

Он слушал ее не слишком внимательно, скорее ловя ее ощущения о том, что ей было хорошо тогда. А в голове все звенело, как она назвала его Толенькой, будто они стали друг другу родными людьми.

– А на восемнадцатилетние отец подарил мне машину, и когда он записывал меня в автошколу, я случайно ляпнула ему, что более менее умею водить. Ему нельзя было говорить про Марка, пришлось соврать, что меня научил мальчик постарше. Отец включил роль защитника, а у меня не было такого мальчика, поэтому пришлось выдумывать целую биографию этому воображаемому автовладельцу. И сейчас помню, звали его Юра.

Он представлял себе вкус этой жизни, машина на совершеннолетие, поездки в Европу только для того, чтобы подышать чистым воздухом, избалованные девочки и женщины с молодыми мужчинами, разливающими им вино и обслуживающими их по ночам. Толик про все это читал, стремился попасть в этот мир, хотя и не мог представить себя ни на месте ребенка в такой семье, ни мальчика для постели. Вот в роли отца, который всегда в ее рассказах оставался за кадром, но неизменно присутствовал, он бы хотел быть. Мог бы быть им, он любил широкие жесты, и во времена, когда у него дела шли наиболее хорошо, он растрачивал и раздавал деньги направо и налево. Может быть, в этом и секрет его главной ошибки.

Полину вовсе не смущало богатство ее семьи, она говорила об этом, как о должном, вот просто у нее так, а что у других ее не слишком интересовало, она не сравнивала, не стыдилась и не гордилась. В своей среде Толик привык видеть, что люди кичатся деньгами, либо стесняются обсуждать свое состояние с кем-то, кроме людей своего круга. Он сам ездил на показательно хорошей машине и носил дорогие часы, хотя и не дотягивал до их уровня. Толик жутко боялся это промотать, принести все в дань первитину и разборкам, поэтому рисковал, крутился волчком вокруг больших денег.

– Дружила с маминым любовником, это почти чудо. А кем она у тебя работает?

– Мама? – спросила она так удивленно, будто он интересовался профессией ее морских свинок, – Иногда она помогает организовывать выставки.

– То есть, она у тебя куратор выставок?

– Да нет, – Полина повела плечами, будто согнала муху, мол, ей-то откуда знать,

– А деньги у вас откуда, папа так много оставил?

– Он из древней семьи волшебников, оттуда и деньги.

Она нахмурилась еще больше, и Толик решил оставить расспросы, чтобы не упустить ту нежность, которую он недавно увидел.

За спиной Полины вдруг снова загорелся свет за чужим столиком. Там сидел незнакомый мужчина в дорогой рубашке с приятной улыбкой на лице и загорелой кожей, то ли как у педика, посещающего салоны красоты, то ли рабочего, мающегося целые дни без рубашки на солнце. Он держал в руке бокал с красным вином, и, о, как ему было скучно.

Если это был очередной клоун, то Толик не станет миловаться с ним, как с официанткой.

Он осторожно дотронулся до коленки Полины и кивнул в сторону незнакомца.

– Марк?! Что ты здесь делаешь?

Полина сразу вскочила на ноги, по ее резким движениям Толик не мог понять, она обрадована или раздражена.

– О, Полина, – сказал мужчина с едва пробивающимся интересом из общего настроения равнодушия ко всему, – Совсем взрослая. На свою мать похожа только некоторыми чертами лица.

– Марк, как ты здесь оказался?

– Лидия мне чем-то напоминала Сару Бернар, только была еще холоднее. Да, скорее женщин с плакатов Альфонса Мухи. Длинные платья, большие заколки, покатые плечи, круглый подбородок, но точеный профиль, надменный взгляд, обращенный внутрь себя. Я бы мог нарисовать с нее картину, если бы обладал талантом. Но я умею только говорить, а ей нравились все эти сравнения.

А вот Толику совсем не нравились ни сравнения, ни сам Марк, ни то, что он говорил совершенно не по делу. Ему даже было противно смотреть на него, хотя он редко испытывал нечто подобное. Толик часто злился на людей, но редко они ему не нравились без причины.

– А сам ты – не экспонат в музее, чтобы мы тут смотрели на тебя и слушали твою чушь. Отвечай на ее вопрос.

Он кивнул, мол, никаких проблем.

– Я здесь только для того, чтобы рассказать свою историю Полине.

– Это великолепно, но…

– Пусть рассказывает! – нетерпеливо крикнула Полина и для пущей убедительности выставила руку в его сторону, будто призывая остановиться, хотя Толик еще не сделал и шага в сторону Марка.

– Моя история может быть об Австрии, овцах или скуке. Пожалуй, будет об овцах.

– Марк, я хочу знать не об овцах, а что с тобой сейчас.

Он поднял вверх указательный палец, и Полина, к удивлению Толика, повиновалась и замолкла.

– Когда я был подростком, меня мало что волновало. Я не был печален, но, тем не менее, чувствовал себя скорее наблюдателем чужих жизней, чем творцом своей. Но однажды я услышал вполне спокойную фразу, которая вдруг меня взволновала – голландцы между золотым веком и Ван Гогом только и рисовали овец да коров. Я не мог тогда оценить достоверность этой фразы, да и, если честно, не слишком четко представлял, когда этот самый век кончался. Я лежал тогда под деревом, а жил я в деревне, и смотрел на стадо овец, которое дед велел мне загнать, и думал, чем же эта паршивая тварь может вдохновлять. Морда глупая, шерсть грязная, мычит так, будто бы ее уже зарезали. Ничего у меня в сердце не екнуло, подумал, что, должно быть, я ни на каплю не художник в душе. С другой стороны женщины меня вдохновляли, не только как жадного до любви подростка или страстного любовника, а порою, наоборот, фригидного наблюдателя. Женщин бы я мог рисовать, писать им стихи и посвящать песни, но никакого таланта я в себе не находил. Но вернемся к нашим овцам, они так и не оставляли меня в покое, справившись с домашними обязанностями, я шел к ним гонять их по полю, как самый настоящий деревенский лодырь. Однажды даже стриг их, но и, сняв с них таинственную вуаль, я не увидел в них вдохновения. Как-то я съездил в библиотеку и нашел там иллюстрированную книгу, где были картины Антона Мауве. Он показал мне красоту, как все-таки этих овец может увидеть художник. И хотя он не понравился мне особенно сильно, мне казалось, он интересен скорее городским жителям, но он пробудил во мне любопытство до красоты, которую можно увидеть чужими глазами. Может быть, поэтому мне нравятся чужие женщины больше, чем свободные. Но мы говорим о них лишь косвенно в этой истории, суть в том, что я крепко занялся изучением искусства разного рода, потом по целевой программе поступил в институт в Москве, и стал изучать искусство не только, как историю, а стал питать большой интерес к тому, что творится на наших глазах. Я знал все московские выставки, спектакли, расписание приездов различных знаменитостей. Первый год у меня оставался едва заметный акцент моей местности, но я постарался искоренить его. Вот так все и произошло. Полина, ты знала, откуда я приехал?