Текст книги "Свет зажегся (СИ)"

Автор книги: Мария Потоцкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Глава 2 – Пожар, поезд и аквариумная рыбка

Они снова заняли свои изначальные позиции за единственным освещенным столиком в баре. Полина обмахивалась рукой, но ей не становилось менее душно. Все пространство бара будто находилось в стагнации, и ей казалось, что ее впечатления и эмоции после появления здесь тоже едва ли менялись.

– Ты все угадала про меня. Когда я был еще маленьким Толиком среди своих ребят, и как котенок тыкался носом то к одним, то к другим в поисках своего пути, один очень серьезный парень отправил меня на задание. Другой невероятно серьезный парень, его непосредственный начальник, попал под суд. Плати, пугай, раком на горе свисти, а не посадить его не могли. Задумал тогда первый серьезный парень устроить облаву на дороге, когда его начальника бы перевозили из здания суда в тюрьму. Хотел, значит, так выслужатся, потому что на его место рановато было метить. Путь был известен, он собрал вооруженных до зубов людей сторожить дорогу, да на обходные пути тоже поставил мужиков, только поменьше. Я, значит, оказался на главной дороге. И вот я стою там, жду полицейские тачки, и думаю, а ведь все это большая ошибка. Промажу – так в меня могут попасть на смерть, а если они промажут, а у нас ничего не удастся – сяду на пятнадцать лет за нападение на стража правопорядка. А попаду – так ведь эта целая человеческая жизнь. Вот он, мужичок рос, развивался, устроился полицейским вовсе не из-за злости, а просто потому, что еще подростком посчитал эту профессию крутой. И вот он вышел на работу, думал, жутко, конечно, такого авторитета везти, зато вечерком расскажу любимой жене, какой я бесстрашный. Или потравлю байки за бутылкой. Или даже посижу один и посмотрю сериал, и думать об этом забуду. Такой обычный день, пусть даже с рабочей перчинкой, станет вдруг совершенно случайно последним. А ведь это будет даже не самозащита, все это ради какого-то другого мужика. И так мне плохо стало от этой мысли, такая тоска взяла, что я даже думал, что зря я ввязался в этот бизнес, не твое это, Толян. А еще я думал, какого это быть тем самым серьезным мужиком в тачке, который может заплатить парням деньги, чтобы они стояли тут на дороге и рефлексировали, как я. Думал даже отдать оружие и уйти в лес, посреди которого и вилась дорога, и остаться там наедине с собой, как отшельник. Да ребята бы не поняли. Но был подан знак свыше, который как бы мне сказал: живи, Толик, не губи свою жизнь. Машина с невероятно серьезным парнем поехала по другому пути.

– А в другом месте облава была?

– А, да, всех кого не перестреляли, посадили, ничего у них не вышло. Так и сидят мужики.

Он отмахнулся, будто эта информация была совершенно не важной в его повествовании. Вот история, как он чуть не прозрел – это рассказ о нем, а как провалилась облава – это все суета сует.

Полина и до этого знала, что он бандит, но что он делал конкретно, могла только догадываться. Было немного странно, Толик показался ей обаятельным и благодушным, исключая момент вспышки гнева с Лазарем, а выходило, что такой вот человек стоял с огнестрельным оружием у дороги, собираясь пристрелить полицейского. Разговоры о тюрьме иррационально казались ей невероятно мрачными, поэтому Полине хотелось быстрее перевести тему.

– И что, как я понимаю, после этого ты не решил оставить свои мерзкие делишки и стать отшельником в лесу?

– Не поверишь, сразу после этого мне подвернулось такое замечательное дело, что я позабыл про все на свете.

Полина пока не могла понять, дело было в деньгах или в адреналине, да и ответ ее не особенно интересовал. Она не могла представить концепцию жизни, при которой ей хотелось бы ради чего-то (а не кого-то, это еще допускалось) подвергать себя такой опасности. Ее отец был именно из таких людей, но она не понимала его всю жизнь, а что сложилось у незнакомца в голове, ей наверняка было не познать. Жалкие опустившиеся люди достойны лишь порицания и жалости, вот что она думала.

– Ты начал историю так, будто бы в ней есть какая-то мораль.

– Так она есть!

– Ну-ка?

– Умрешь ты, сядешь ли или останешься целехонький да счастливый – все воля случая.

– У промоутера в магазине что, воля случая какая-то другая, чем у бандита, и он тоже может легко помереть?

– А если на него шкаф упадет? Еще обиднее, правда?

– Умирать вообще обидно, должно быть.

Ей не нравились такие бесплотные рассуждения с извращенной логикой. Если считать, что по жизни тебя судьба ведет за ручку, то в конечном итоге сам никуда не придешь, только и будешь, что надеяться.

– Расскажи тогда ты, Полина, историю с моралью. Сможешь, а?

Она делала вид, что все знает и поэтому может презирать всех тех, кто не соответствует ее этическим запросам. Но у Толика не складывалось ощущение, что эта дамочка сама брала высокие планки морали. Может быть, в голове, да, но ему казалось, что были в ее жизни случаи, когда прыгун не брал высоту.

Искры ярости, накатившей на него после краха с Лазарем, все еще блуждали по его организму, поэтому он был не слишком дружелюбно настроен. Во время рассказа, да, он все забывал, завораживался ненаглядным собой и своими ощущениями, даже когда думал про себя плохо. К тому же она умела слушать, смотрела на него внимательным взглядом снизу вверх, даже ресницами хлопала редко, так глубоко была погружена.

– Может, это не совсем о морали, но я попробую. Думаю, ты согласишься со мной, что акулы – это одни из самых страшных хищников на земле, и уж точно самые свирепые в океане.

Она сказала эту фразу так одновременно настойчиво и взволновано, что, даже не смотря на свое раздражение, он действительно не мог с ней не согласиться. Толик послушно кивнул. Даже в ее чокнутой истории об отце, заточенном в крепость, не было столько чувств.

– Эта информация довольно распространенная, ты, наверняка, об этом знаешь, но я все равно расскажу еще раз. Акулы не чувствуют боли. У них очень мало ноцицепторов, то есть, болевых рецепторов, но дело не только в этом. У многих водных позвоночных их мало, но при проведении тестов, в которых рыб кололи иглой, щипали или обжигали, они всегда давали реакцию, пытались вырваться или просто бились на месте. Говорят, что некоторые рыбы могут даже кричать, используя для этого воздушный пузырь. Но у акул в головном мозге вырабатывается в десятки раз больше опиоидных пептидов, которые не дают болевому импульсу добраться до коры, они уничтожают всякую боль, и акула не знает, что это такое. Она все время под кайфом как бы! Не чувствует ни боли, ни страха, ни стыда!

Она говорила с таким восхищением, загорелась, как ребенок. Взрослые люди рассказывают так разве что о своих детях или действительно стоящих успехах. Толик заряжался от ее восторга, и ему хотелось, чтобы она продолжала рассказывать и дальше, и суметь по-настоящему порадоваться вместе с ней.

– Но оставим крутость акул, история не про это.

– Нет, расскажи еще немного про крутость акул!

– Ладно, в Гренландии есть акулы со светящимися глазами. Ученые исследовали их, а оказалось, что в глазницах у них живут светящиеся рачки, которые находятся с ними в симбиозе и помогают привлекать жертв для охоты. Но не об этом! Вот я думаю, может быть, акулы такие свирепые хищники, потому что они не знают, что такое боль? Они даже представить себе не могут, что другим существам как-то плохо от того, что они умирают? Вряд ли они могут подумать о смерти, как об отсутствии конкретного организма, но они могли бы воспринимать, что это нечто нехорошее, потому что оно причиняет страдание, так? Но они не знают о боли, значит, что живое, что не живое для них все одно! И вот маньяки, они же тоже социопаты стопудово, вот они и есть такие акулы, которым отключили всю эмпатию. Понимают логикой, что смерть и страдания это плохо, не только жертве, но и близким, но почувствовать не могут. Вот изобрели бы какую-то химическую формулу сочувствия, вводили бы всем при рождении, и не было жутко плохих людей. То есть, плохенькие были бы, но не жесть какие.

Она говорила это быстро, но без смущения. Ему так понравилось, как она рассказывает о волнующих ее темах, что он был готов даже молчать, несмотря на всю свою обычную говорливость. Было немного обидно, что он рассказал ей историю, в которой понял значимость своей жизни и чужой, раскрыл карты о своей деятельности, а в ответ получил вырезку из документального фильма, но теперь это все было ничего.

– Интересно, но я вот думаю, что можно быть очень эмпатичным человеком и причинять боль другим. Переламывать себя через колено, так сказать!

– Фигня.

– Инстинкт самосохранения, понимаешь?

– Ну если на самого доброго человеке в мире нападут топором, то понятно, что в целях самозащиты он может вырвать его и долбануть по голове агрессора.

– Смотри шире, желание остаться в тепле, быть с любимой, заработать деньги – это все тоже направлено на самосохранение.

– В таком случае, человек может причинить только такую боль, которая была в его жизни или которую он отчетливо способен представить, что она может случится с ним.

Полине показалось, что Толик улыбнулся, но присмотревшись, ей почудилось, что это оскал, как у ее любимой акулы или другого хищника с более пропорциональной мордой. Его лицо снова стало дружелюбным, только после того, как он опрокинул в себя очередную рюмку водки. Такие контрасты казались жуткими, будто бы мистер Хайд брал над ним верх, если его задеть.

– Я мог бы рассказать тебе неплохую сказку об опиатах. Но лучше я поведаю тебе историю под другим заголовком: ни боли, ни жалости, ни стыда. Она о моем отце.

Он отклонился назад на стуле с растерянной улыбкой, так сильно ему понравилось, как он сказал.

– Зовут его Орест, но в детстве, когда мне мама читала мифы Древней Греции, я думал, что Арес. Был он беркутом. Прикольно было бы, если бы он оказался птицей, но он был скорее ОМОНовцем, чем птицей. Совершенно точно это была его профессия. Он часто пропадал в разъездах, мы с мамой тогда были такими счастливыми вдвоем, а приезжал он поехавшей адреналиновой свиньей, даже на такой работе он не мог вылить всю свою агрессию. Батя пил всегда, но когда мне было шесть лет, он стал бухать практически не просыхая. Его, конечно, из беркутов выдворили, в конце концов. Он мог бы пойти работать в милицию, но не сложилось. Тогда он приобрел уже такую дурную славу, что стоило ему перейти их порог, они пристрелили бы его как паршивую собаку. Два года он только и делал, что пил, но история будет не об этом, а о том, как мы переехали в Москву.

Полине сразу представилось, что раз этот рассказ о пьющем отце, то он непременно должен бить свою жену и сына. Должно быть, так и было, и ей совсем не хотелось воспринимать подобные истории. В ее волшебном мире все это были байки понаслышке, истории их не волшебных подчиненных, рассказы из книжек или чернушных фильмов. Только не история о твоем бухом отце, подумала она и уже почти сказала это вслух, но вдруг вспомнила, что мама когда-то учила ее быть воспитанной девочкой, поэтому только кивнула.

– Как-то по пьяни он устроил пожар в нашей квартире. В заключении написали, что он заснул с сигаретой, но у меня есть другое смутное воспоминание, которому нельзя достаточно верить. Я был в другой комнате, и перед тем как я почувствовал запах дыма, я слышал, как он ругается сам с собой, выкрикивая, что пусть к херам сгорит этот чертов дом со всеми его жильцами. Когда я зашел, огонь гулял по покрывалу кровати, а батя стоял рядом с бутылкой и смеялся над чем-то. Я был славным ребенком, и, конечно, знал наизусть номер пожарной службы. ¬¬¬¬¬¬Батяня взял меня за шкирку и выкинул из квартиры, руки у него всегда были самыми сильными. Там меня подобрали соседи, вывели на улицу, потому что дело уже начинало пахнуть жаренным, и они, похватав свои ценности, стали выбегать из дома. А он, значит, остался. Открыл окно, это был пятый этаж, и стал выкидывать оттуда наши вещи. Не знаю, так ли он хотел их спасти, потому что вместе с мамиными украшениями, шмотьем и книгами летели и куда более хрупкие вещи, такие как тостер и аквариум с рыбкой. Его, конечно, дружно уговаривали выйти, но до приезда пожарных не нашлось смельчаков, чтобы выдворить его. Вытащили его одурелого от дыма с обожженными руками, видимо он из огня эти вещи доставал, и хотели в дурку отправить. Ничего у них не вышло, он сумел сбежать прямо из машины скорой помощи. Так вот, батя действительно ушел, а я остался с перепуганными соседями на улице и со сгоревшей квартирой. Пока тушили пожар и все оформляли, меня приютила одна героическая мать с пятью неумытыми детьми, а потом подкармливала меня, пока я сидел в квартире с обугленными стенами. Зима была, несколько окон отсутствовало, но я сидел в нетронутой комнате, подоткнув под дверь одеяло. На четвертый день батяня объявился.

Полине хотелось узнать, а как же его мама, что случилось с ней к этому времени, и почему она не была с ними, но вместо этого спросила:

– Ну а в Москву-то ты как переехал?

– Скучная история, не об акуле, понимаю, но сейчас дойдем. Батя мне тогда здорово двинул, сказал, что нечего мне тут в заморыша играть, раз я такой трус и не остался помогать ему спасать наше имущество. Хотя бы свою чертову рыбку мог бы попробовать спасти. В общем, потащил он меня в машину, а у меня голова трещит после побоев, тошнит, и то ли он сам мне ничего не сказал, то ли я не понял, но только в поезде от дяденьки на соседней койке я услышал, что мы едем в Москву. Потом выяснилось, что батьке работу предложили. Мы сначала в коммуналке жили, а потом он сумел украинскую квартиру продать, денег поднакопить, и у нас своя появилась.

Полинина теория о пьющем и бьющем отце подтвердилась, но никакого торжества от своей правоты она не почувствовала. Вот перед ней сидел малыш, отец которого поджег квартиру и ударил его за то, что он не стал вести себя самоубийственно, как он. Ей захотелось погладить его, пожалеть, ту часть Толика, которая еще помнила, какого это быть ребенком, а не ту, что стояла на дороге с оружием, готовя облаву на полицейский конвой.

– Много историй есть об отце, но пришла на ум именно эта. Может потому, что у тебя над головой будто бы есть сияние московских золотых куполов, вот и захотелось рассказать, как я оказался в столице. Или я не прав?

– Я родилась в Москве.

Ему хотелось быть открытым перед ней, а Полина не могла понять, зачем мужику с пушкой показывать свою уязвимость. Раскачиваясь на стуле, Толик придерживался за край стола. Она хотела потянуться вперед, чтобы подвинуть пепельницу к себе и хоть на секунду прикоснуться пальцем до его руки, передать каплю тепла. Она этого не сделала, потому что над соседним столиком зажегся свет.

За ним сидел мужчина лет пятидесяти, его тело съел алкоголь и выкрасил его кожу в багровый цвет. Его глаза были краснющие и злые, а рот скалился так же, как недавно у Толика. Острые морщины от уголков губ чернели от щетины. На столе перед ним стояла бутылка водки, а на мокрой от масла газете лежала вонючая копченая рыба.

– Господь бог, это самая душераздирающая история, которую мне довелось слышать! Дамочка, снимай трусики, бармен, налей ему за счет заведения! Этот парень с такой хреновой уникальной судьбой, которой точно нет у миллиона других людей!

Он сплюнул на пол.

– Батя, а ты-то что здесь делаешь? – Толик вдруг рассмеялся, – Ты же помер уже, как год от печени.

Полине казалось это дичью, и она не могла понять, почему Толик, не знающий магии, не бледнеет от вида ожившего мертвеца.

– А тебе чего, какое-то дело до этого есть? Я здесь для того, чтобы рассказать свою историю. Как вы играете? Про поезд, пожар или, может, аквариумную рыбку? Как там ее звали? Квентин, кажется?

Он приподнял рюмку, Толик повторил этот жест за ним, они выпили за безвременно усопшего Квентина.

– Сказка будет волшебная, просто охренеть, почти золотая рыбка, где старуха осталась у своего разбитого корыта, как я у бутылки водки со здоровенным асцитом. Было мне лет так семнадцать, и я с друганами, Митькой и Толиком, пошел на рыбалку. Да, тот самый, в честь которого я тебя и назвал, тот, который в тюрьме повесился на простыне, замечательный человек был. Это случилось еще до армии, лето, мы наловили карасей, и уже всячески развлекались, жарили их воздушные пузыри, водку пили да из пугача пытались попасть в гнезда птиц. Отличный день! Молодость! Столько амбиций, куда не плюнь. Митька уже отвалился, Толик с карасями возился, а я решил прогуляться. Иду, значит, вдоль воды и вижу, у берега бутылка валяется, а в ней лежит что-то цветное. Конечно, можно было подумать, что мусор, но цвета необычные, а это восьмидесятые были, упаковки от всех товаров я знал в лицо. Решил узнать, что это такое, разбил бутылку об камень, а оттуда выпадает бумажка, разукрашенная гуашью. Цветные пятна, а сверху одноглазый череп, пиратский влаг, значит. Развернул бумажку, а там записка детским таким крупным почерком. Помню ее наизусть: «Папу застрелили из пистолета дебилы, пожалуйста, верните мне папу, а если не можете, убейте тех, кто это сделал. Безнадежный Джон (пират)». И я сразу прозрел! Подумал, это же знак свыше, что такой бухой я пошел и нашел эту записку, обратил внимание на эту бутылку! Безнадежный Джон, должно быть, был сам Господь бог, писал это для меня! Я вернулся окрыленный, чистый, без пяти минут святой, растолкал Митька, затушил костер Толика, и рассказал им, что не должны мы жизнь свою так тратить, а должны защищать людей! Наказывать плохих! Это ж так просто, пусть хорошие дети не страдают, а ужасные дядьки получат пулю в лоб или сядут за решетку! Все тогда у нас будет, проживем жизнь чисто, женщины нас полюбят, и настрогаем себе штук десять детей, таких же чистых и правильных как мы теперь! В тот день я решил в МВД пойти, после того как родине любимой долг отдам.

Щеки у него стали еще алее, он развеселился пуще прежнего. Орест пригрозил кому-то обожженным пальцем.

– И я сдержал обещание! Пошел в МВД, оттуда в отряд, женщина меня полюбила, ну а потом, значит, остался у разбитого корыта. Все загубил к чертям собачьим и ни о чем не жалею!

Он вскочил на ноги, забрался с ногами на стол и резко поклонился им. Свет над столиком погас, и отца Толика, как не бывало.

– Да что это, блин, такое было! – крикнула Полина. Неужели она могла оживлять мертвых, или это Толик все перепутал про смерть своего отца. Может это был дух, может галлюцинация, ее это волновало, но удивляло не больше, чем темнота вокруг.

– Куда этот козел делся? – она не чувствовала себя ни капельки неловко, обозвав чужого отца, вряд ли Толика связывали с ним особенно теплые чувства. Он уже ходил вокруг столика, светил зажигалкой, перевернул стул, но ничего так и не нашел. Осталась только бутылка водки, он сделал из нее крупный глоток, и переставил к ним.

– Клоун, сука.

Полине тоже нужно было выпить, она пошла к барной стойке и плеснула текилы на самое дно стакана, а сверху полила ее каким-то оранжевым сиропом и минералкой. Толик все бесновался за ее спиной, а потом тоже подошел к бару. Ей вдруг показалось, что сейчас он обнимет ее со спины, чтобы успокоиться самому, но Толик встал рядом.

– У меня отвратительный коктейль, если честно, – шепнула она ему, – А у тебя отец.

Толик устало ей улыбнулся. Вот как выматывают встречи с родителями, ей ли не знать.

Свет зажегся на сцене, образуя яркий круг в середине, слепящий глаза. В нем стояла незнакомая женщина, сексуальная, как звезда прошлого века. Плечи, колени, декольте оставались голыми, тонкое красное блестящее платьице при каждом движении норовило открыть еще больше. Губы были накрашены под цвет одежды, каблуки были такими тонкими, что могли оставить тоненькие вмятины в полу, безупречно золотистые локоны скрывали часть лица.

– Сегодня для вас я исполню под фонограмму несколько ваших любимых мелодий. Итак, песня Мэри Хопкин – «Those were the days». Приятного вечера.

Женщина запела хрипловатым грудным голосом.

Once upon a time there was a tavern,

Where we used to raise a glass or two.

Remember how we laughed away the hours,

And dreamed of all the great things we would do.

Those were the days my friend,

We'd thought they'd never end,

We'd sing and dance forever and a day,

We'd live the life we choose,

We'd fight and never lose…

Запись была плохая, словно на испорченной аудиокассете, то заедала, то будто моталась вперед, только певица держала мелодию.