Текст книги "Свет зажегся (СИ)"

Автор книги: Мария Потоцкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Глава 3 – Евангелие, Мадонна и любовные письма

Долго они не собирались слушать эти песенки, Толик был настойчивым и нервным, да и его дамочка не слишком уступала ему. От неожиданности прослушав начало песни в молчании, в середине они оба спохватились.

– Да кто ты такая?

– Скажи, где мы, а потом пой уже свои гнусные песни!

– И где выход?

– Дверь, сука, дверь!

– Позови Лазаря, пока мы не начали по-настоящему злиться!

– Ты гребаная шлюха!

Они много кричали, Толик бы всего и не вспомнил. Когда он полез на сцену к певице, она оборвала песню, нажала носком туфли на кнопку магнитофона рядом с ней, и скрылась в темноте. Даже ее каблучки не стучали, чтобы он мог различить ее по звуку. Круг света остался, и, не найдя следов певички, Толик вернулся в него. Он комедийно потряс кулаком в сторону беглянки, будто бы собирался показать смешную пантомиму, как его бросила жена или обчистила проститутка.

Полина залезла на сцену и тоже встала в круг, подвинув Толика. Она сделала из пальцев зайчика, который отразился тенью на красном занавесе, а потом долго пыталась сложить двумя руками сердечко, но каждый раз выходило криво.

– Слушай, ты агрессор, и я немножко тоже. Давай в следующий раз, когда кто-то появится, попробуем поговорить по-доброму? Может быть, тогда у нас сложится диалог.

– Хорошо, согласен. Я вообще мог бы быть дипломатом, даже на таможне я всегда стараюсь пройти в окошко для дипломатов! Так что не волнуйся насчет меня.

В ее глазах не было доверия, что, в общем-то, его не удивило.

– Может быть, ты хочешь что-то рассказать о своем отце? – Полина опустила взгляд, и он видел, что она надеется на отрицательный ответ. Нет, нагружать ее своими глубокими драмами он не хотел. Единственное, что ему сейчас было нужно – понять, как оказался здесь его отец и он сам, и как они оба исчезли из тех мест, где должны были быть. Он начинал предполагать, что все это один большой розыгрыш, если не подстроенный кем-то из его друзей и врагов, то сотворенный его подсознанием. Но пока он не видел никаких выходов, и единственным хорошим решением было расслабиться.

– Пока мы с тобой мило болтаем, у меня голова не так сильно гудит. Так что давай-ка лучше ты рассказывай свою историю. Значит, выбирай тему из трех слов: рыбалка, записка, спасение.

– Рыбалка мне была бы ближе всего, потому что я веду блог про акул, и потому что я работаю в институте океанологии, но это был бы плагиат на слово рыбка.

– Ты работаешь в институте океанологии? Вот это здорово, в тебе есть что-то от океана.

– Ого, спасибо.

Ему хотелось делать ей комплименты, и он непременно бы флиртовал с ней, если бы они были в настоящем баре. Полина была уверена, что в этом замешана магия, он тоже уже был готов поверить в мистику, но совсем иного толка. Может быть, он умер, но совсем забыл каким образом, а Полина, Лазарь или даже певичка были богами. Его отец не мог им оказаться, это ясно.

– Подобрала историю, будет про записки. У моей мамы был любовник, в те прекрасные времена, пока мой отец был в заточении. Завела она его, наверное, давно, но я познакомилась с ним, когда была в третьем классе. Его звали (да и зовут, надеюсь, давно не виделись), Марк.

– Он тоже волшебник?

Полина задумалась, Толик заметил, что воспоминания о ее так называемой магии давались ей с трудом.

– Вроде бы нет, по крайней мере, мне так не кажется. Отца я тогда знала только по рассказам, его заточили в крепость, когда мне было меньше года, поэтому какого-то отрицания к маминому ухажеру у меня не было. Роль отца он тоже на себя не брал, никому из нас это не было нужно, мы состояли с ним скорее в приятельских отношениях. Тем более, он с нами полноценно не жил, пару раз в неделю оставался у нас, и я как-то смогла неплохо понять, что мамина личная жизнь меня не касается. А вот моя подруга Юля, мы дружим с ней с первого класса, как увидела его, сразу влюбилась. Ему было тогда лет двадцать, то есть он занимал среднее положение между нами и мамой, на одиннадцать лет старше нас, и на одиннадцать лет младше нее. Юля говорит, что она не уверена, что если бы встретила его сейчас, снова бы не попала под его обаяние. Она смеется, что в свои двадцать пять она успела полюбить немало парней, но таких сильных чувств она не испытывала никогда после Марка.

Она говорила заговорческим смешливым голосом, не иронизируя именно их с подружкой, а смеясь над всем детством. Эта Юля уже не нравилась Толику, для себя он сложил ее образ у себя в голове, подобные женщины делали все вокруг себя пошлым и, наверняка, она портила и Полину. Если такая подруга попадалась у его дам, она всегда говорила им бросать мудака Толика.

– Так вот, Юля стала писать ему любовные записки. Она выводила их цветными пахнущими ручками, такими классными, знаешь, с висюлькой в виде клубнички, и подсовывала их в карманы его пальто. Марк деликатно делал вид, что не замечает такого женского внимания к нему. Я жутко боялась, что он подумает, будто их пишу я, поэтому всячески пыталась приучить его к своему почерку: давала ему проверить мои сочинения, оставляла записки на холодильник для них с мамой, лично подписывала открытки к подаркам на праздники. Отчего-то нам с Юлей казалось, что он мог и не разгадать, что это делаем именно мы, будто он красивый мальчишка, которому за день суют десятки таких записочек в карманы. Постепенно любовь Юли прогрессировала, разрушала ее личность, как раковая опухоль тело, и она возненавидела мою маму. Мне было жесть как неприятно, мы ссорились с Юлей из-за этого раз в неделю, но дружба побеждала, я прощала ее, а она переставала плохо отзываться о моей маме до нового приступа ревности. Когда Юле было уже двенадцать, она решила разлучить их. В то время это было довольно круто, но у меня дома стоял компьютер и принтер, в котором мы с ней потихоньку разбирались. Юля распечатала на нем записку якобы от моего отца, звучала она примерно так: «Муратов Марк Николаевич, я знаю, что ты живешь с моей женой. После моего возвращения тебя ждет смерть».

Когда Полина озвучивала записку, она заговорила голосом терминатора, а в конце направила в его сторону указательный палец и выстрелила.

– Я тогда уже знала, что отец заточен в крепости за магию, но не имела понятия, какой он великий волшебник. Юле я давно это разболтала, и вот она воспользовалась этой информацией. Сейчас мне кажется это дико смешным, особенно то, что Марк смог воспринять серьезно такую нелепую формулировку, но в тот момент мне было дико стыдно. Я застала его утром бледного, как мел, он не мог усидеть на месте, а его глаза бегали так быстро, что даже у меня голова кружилась. Он собрал вещи и уехал на две недели в Абхазию. Мама все расстраивалась, пыталась убедить его, что это глупая шутка, и довольно быстро раскрыла чья именно. Она ошиблась лишь в том, что для Юли было все серьезно. Но история закончилась хорошо. Марк вскоре успокоился, вернулся в Россию, провел с нами довольно серьезный разговор для парня с такими легким характером, и они с мамой снова были счастливы и спокойны.

– Какой смешной у тебя Марк, каким дураком себя чувствовал.

– Но в остальном он был прикольный. Знаешь, не просто приживалка мамы, мы-то богатые, а действительно давал ей много внимания, водил ее по всяким выставкам и театрам.

– Это низко, но у каждого своя жизнь, я не буду его осуждать, я лишь говорю, примеряя к себе.

– Быть бандитом тоже низко.

– Ты мне скажи, чего ты такая агрессивная? Вот ты, наконец, рассказала мне историю про свою жизнь, про близких людей, мы начинаем ладить.

Толик старался говорить, как можно спокойнее, он знал, что может разозлиться в любой момент, хотя и оскорбительные вставки Полины пробуждали в нем больше любопытства, чем агрессии.

– Вообще-то до этого я уже тебе рассказала историю об отце.

– Волшебную историю об отце.

– Если ты не веришь в мою магию, у нас с тобой разговор вообще не получится.

Она сразу обиделась, разозлилась и закрылась от него, скрестив руки на груди. Толик не мог понять, действительно ли у нее просто дурной характер или все-таки она была такой ершистой, потому что не хотела подпускать его (или даже никого) к себе. Вот рассказала личную историю из детства, и сразу случилось несчастье.

– Когда я вернусь, тебя ждет смерть, – передразнил он ее, – Нет, ну серьезно, не дурак ли?

Толик совершенно искренни засмеялся, в его положении эта история казалась особенно очаровательной. Полина немного расправила плечи, и вскоре стала улыбаться вместе с ним.

– Чуть не хватил удар от записки двенадцатилетней, блин, школьницы!

Полина немного расслабилась, история и правда вышла смешной, а Толик был неплохим собеседником. Пусть слушает, ей нравилось смеяться вместе с кем-то. Она расслабилась, ей даже хотелось совершить что-нибудь дурацкое, например, плеснуть себе водки в стакан к остаткам коктейля или щелкнуть Толика по носу. Но ее игривость быстро пропала, она вдруг четко услышала голос своего отца прямо где-то внутри головы.

«Устами младенца глаголет истина».

Этот спокойный ненавистный голос она бы ни с чем не перепутала. Полина стала оглядываться, думала, что он появится за столиком, как и отец Толика, но вокруг ничего не менялось. Впрочем, и голос больше не звучал.

– Чего такое, какая паранойя тебя разбила?

– Крысиный король показался, – машинально соврала она. Теперь она была готова выставить себя трусихой, это лучше, чем сумасшедшей.

– Да все там нормально, – Толик придвинул стул ближе к ней.

Лишь бы ее всевидящий вездесущий отец не говорил ей о том, что Марк действительно встретил смерть. Последний раз она слышала о его жизни около пяти лет назад, это было почти невероятно, чтобы отец решил отомстить не сразу.

А ведь у нее был номер Марка, она могла сотню раз позвонить ему и не чувствовать всего этого. Часто Полина действовала по принципу, что не стоит забивать эту хорошенькую головку дурными мыслями, все место в ней она оставляла для акул. Она посмотрела на Толика в надежде, что он отвлечет ее.

– В ответ я расскажу тебе историю про разлучницу, – тут же заговорил он, будто прочитал ее мысли. Толик встал со сцены и поманил ее рукой вернуться за их столик, Полина последовала за ним.

– Это было около трех лет назад, я тогда влюбился совершенно без памяти. В тот день я только вышел из квартиры одного своего товарища, голова у меня была кошмарная, но ясная, думал, может, девочку себе найти, но совсем другой профессии, не такую, как Рита, которую я встретил. Все было, как положено, она сидела в светлом платьице на лавочке на аллее, читала книжку. Почти евангелие, правда от палача, братьев Вайнеров. Ветер колыхал ее челку и самый краешек платья, солнце светило на скулы, все тело казалось нагретым летом. В таких ярких красках она мне предстала тогда, птички, значит, запели, люди на улицах перестали галдеть, и вместо бензина только липами и пахло. Я подсел к ней, она, конечно, напряглась, испугалась даже, думала уйти, но я сумел показаться ей хорошим, обаял ее рассказами про книгу, я ее сам как-то прочел и хорошо помнил. Слово за слово, мы с ней влюбились друг в друга, и я был таким молодцом, видел, что она хорошая, поэтому водил ее по кино и театрам, прежде чем в койку к ней залезть. Тогда у меня дела очень хорошо шли, и машина у меня была, и деньги на все безделушки, а Рите я говорил, что у меня бизнес. Но мамка ее сразу все пронюхала, поняла, что я – дурной кавалер для ее дочери. И наркоманом меня называла, и мошенником, и ни разу не ошиблась.

Наркоман, к тому же. Полина никогда не знала кого-то лично, кто плотно бы сидел бы на наркотиках, хотя, несомненно, среди знакомых ее родственников такие люди должны быть. Полине хотелось расспросить его обо всем этом, но не знала, можно ли об этом говорить с наркоманом.

– Рита из-за этого здорово нервничала, просила меня не приходить к ней домой, собиралась встречаться со мной втайне от мамы, но в такие детские игры я не хотел играть. Представляешь, однажды, когда я появился на пороге их дома, маман вызвала полицию. Чем я только не занимался, а меня ни разу не ловили, а тут менты хотели забрать меня потому, что я якобы проник к ним в квартиру. Потом маман стала пугать меня несуществующим бывшим парнем Риты, который вот-вот должен вернуться из тюрьмы. Рецидивист, все повторяла она. А я все не мог взять в толк, откуда у столь хорошей девочки может быть такой мужчина? А ее маман мне говорила, а ты у нее, значит, откуда? Что свалился на голову? Представляешь, даже завела собаку, значит, смесь овчарки с волкодавом, чтобы меня из дому выгонять. Только мы с Баском подружились, он не враг мне был.

Толик посмеивался, будто даже с уважением говорил об этой женщине, словно она запала ему в душу даже больше его Риты.

– И вы с Ритой до сих пор вместе.

Толик невесело засмеялся и махнул рукой.

– Не сошлись характером, быстро разбежались, она сейчас воспитывает моего ребенка.

Полина ужаснула легкость, с которой он это сказал. Она не любила думать о детях, для нее это была неприятная тема, но в то же время она знала, что если бы у нее была своя кроха, то она бы вложила в нее всю душу.

– И кто у тебя? Дочь?

– Аленочка, да, такая хорошая девочка, говорит уже киса и мама. Я к ним часто приезжаю, деньги, подарки привожу.

Полина думала, что, может быть, денег и подарков было бы достаточно, а самому отцу появляться там было вовсе необязательно. Ребенку хорошо знать, что его любят как можно больше людей, но не плохо ли понимать, что тот, кто должен быть рядом и отдавать всю свою любовь, нуждается в другой жизни? Духота вокруг не давала ей дышать полной грудью, поэтому накопившаяся злость не находила выхода. Ей бы выйти на улицу, проморозить щеки и руки, чтобы переключить все внимание на физический дискомфорт. Или хотя бы пересесть от Толика за другой стол и успокоиться, но вокруг было везде темно и страшно.

Барная стойка снова осветилась, за ней стоял Лазарь, будто бы никуда и не пропадал. Он подсчитывал мелочь в банке с надписью «на поездку во Владивосток», а они с Толиком не только ведь не оставили ему чаевых, а даже не заплатили за напитки.

– Посмеялся и будет, давай-ка, друг, теперь рассказывай, что тут творится, – вполне миролюбиво сказал Толик.

Лазарь выставил указательный палец вперед.

– Для начала я вам кое-что покажу.

Он полез под стойку, Толик сразу весь напружился, будто тот мог достать нечто нехорошее. Но в руках у Лазаря оказалась далеко не опасная вещь, он вытащил картину, которую с трудом поставил на стойку.

– Рогир ван дер Вейден «Святой Лука, изображающий Мадонну».

Он наклонил картину в темно-коричневой раме цвета мебели в кабинете отца Полины, на ней были изображена Мадонна в красивой одежде и мужчина, преклонившийся на одно колено. Сзади виднелась река, уходящая вдаль, по краям нее город, и еще два человека, повернувшихся к зрителю, Марии и Луке спиной. Но Полину бы все это не впечатлило, если бы не бледное существо, прильнувшее к груди Мадонны. Ей нужно было его рассмотреть, узнать ближе, поэтому бар, ее головная боль и неизвестность ушли на второй план. Прежде чем встать со стула, она увидела впереди себя спину Толика, который будто завороженный шел к картине.

– Согласно преданию, Святой Лука впервые нарисовал Мадонну, поэтому он в некоторых странах считался покровителем художников. Он долгое время не мог изобразить ее, не мог вспомнить ее черт, поэтому она предстала перед ним сама. Личная, достижимая, святая, он видел ее и мог писать. На картине она изображена на троне с резьбой, изображающей Адама и Еву, которые напоминают нам о собственных грехах. Ее лицо естественно, но в тоже время идеально, Лука с благоговением смотрит на святыню.

Совершенными руками она обхватила свою грудь, на соске виднеется капелька молока, стекающая в рот младенцу.

Полина сконцентрировала все внимание на нем и перестала слушать, о чем говорит Лазарь. Младенец был ужасен. Не уродлив, какими она привыкла видеть детей на картинах, огромных и пухлых, наоборот, художник, должно быть, пытался придать ему больше естественной красоты. У него были длинные пальчики на руках и ногах, хорошо различимые индивидуальные черты лица, складки на шее и локотке выглядели очень живыми. Тем не менее, даже не смотря на улыбку, Полина была уверена, что он страдал. Плечики были прижаты к груди, весь позвоночник выпрямлен, даже голова не могла опрокинуться матери на руку, все конечности были напряжены, выгибались, будто бы у него вот-вот случится судорога. Животик был надут, и даже кожа приобрела некоторый сероватый оттенок. Ему нужна была помощь, а он был счастлив и таким лежать рядом с мамой.

Лазарь все продолжал свою болтовню.

– Доминирующие пигменты в картине – свинцово-белый, черный уголь, ультрамарин, вердигрис…

– Хватит! Убери от меня эту картину, и дай мне уже рассказать свою историю!

Толик знал, что стоит ему согласиться послушать историю Полины, расслабиться, и Лазарь снова пропадет. Картина его так увлекла, что ему не хватало сил выяснять что-либо у бармена. Издалека Мария напомнила ему его маму, луноликую, нежную, но вблизи, когда черты лица различимее, сходство все больше терялось. Изначальное ощущение усиливалось тем, что он привык видеть маму снизу верх, как смотрел на нее ее младенец. Толик все глядел на нее и хотел ухватить за хвосты остатки убегающих ощущений, что Мария, совсем, как она.

Полина видела в ней что-то свое, что взволновало ее еще больше. Лазарь послушно стал убирать картину обратно под стойку.

– Да что ты, расскажи свою историю, – Толик похлопал ее по руке, а когда он снова обернулся к Лазарю, его уже не было на месте. На всякий случай он перегнулся посмотреть, не спрятался ли ублюдок под столом, но тот снова полностью исчез. Хотя бы свет оставил, а еще бутылку ледяной минералки с запотевшим от тепла стеклом. Толик налил воду в стакан Полине и они оба уселись на высокие барные стулья.

– Лазарь думает, что может управлять моими мыслями, чувствами. Что вот я увидела эту картину и сразу все расскажу. Хрен. Я поделюсь с тобой историей о ребенке, и это будет светло, чисто и хорошо в общем.

Она сделала большой глоток воды, охлаждалась сама.

– Была у меня сестра Настенька, но я называла ее курицей. Отец вернулся к нам домой, когда мне было пятнадцать, король больше не охотился за ним, его авторитет в мире магии еще не был забыт, и он вскоре смог продолжить колдовать, как мне кажется. Когда мне было семнадцать, мама родила дочь. Я никогда не думала, что она может желать еще ребенка, с Марком у нее были какие-то легкие приятные отношения, а вот в отца она вгрызалась даже больше, чем он в нее. Я всю жизнь думала, что она по-настоящему любит только меня, но на него она так смотрела, так прижималась, будто была одержима. Я немного бунтовала, не хотела, чтобы у нее был еще один ребенок, но у нее было такое огромное желание слиться с этим мужчиной, моим отцом, что мне пришлось отступить. В общем, Настя родилась, и я вскоре ее полюбила. Сначала она показалась мне какой-то стремной, но мама так целовала ей ручки и ножки, гладила по животику, сопельки вытирала, что и я умилилась. Когда Насте было несколько месяцев, у нее начались проблемы со сном, плакала все, не хотела ничего, и даже мама не могла ее быстро укачать. Трясли над нею всеми игрушками, саму ее по-всякому вертели, все равно орет. Я как-то сидела с ней и среди тонны ее игрушек нашла плюшевую курицу с красным клювом. Внутри нее был какой-то шарик, который гремел, но едва слышно, такие игрушки Насте вообще не должны были быть интересны. Но как только я начала трясти над ней этой курицей, она сразу успокоилась и стала смотреть своими прозрачными глазками на жутко удивленном лице, будто это не игрушка, а второе пришествие. В общем, с тех пор еще несколько месяцев она только от этой курицы и успокаивалась, а я так стала ее называть. Многие, когда слышали это, думали, что я так дразнюсь, а это я говорила любя. Курица Настя. Даже почти на всех фотографиях того времени рядом с ней рядом лежит эта игрушка. И я чувствовала себя такой важной тогда, вот какой способ убаюкать детку придумала. Конец истории.

Толику показалось, что она сейчас расплачется, но закончив рассказ, Полина посмотрела ему в глаза зло, обиженно, только, мол, попробуй упрекнуть меня в сентиментальности. Он не собирался, думал лишь успокоить.

– Какая у тебя сестра смешная, – ему хотелось добавить «была», потому что Полина говорила о ней в прошедшем времени, но он ждал, что она расскажет ему сама. Толику вдруг послышалось, будто рядом равномерно гремит погремушка, он посмотрел на Полину, она кинула на него быстрый взгляд в ответ, но казалось, будто бы ничего не заметила.

– Курица умерла, но об этом я сейчас не хочу рассказывать. Твоя очередь.