Текст книги "Акадия (СИ)"

Автор книги: Мария Кимури

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)

Часть 20

Ветер пробежал по деревьям и сдёрнул туман, как плащ с веревки, мокрые сумерки таяли под солнцем, словно и не было. Люди озирались растерянно, приходя в себя под солнцем и, кажется, спрашивали себя, как они здесь оказались.

Неужели они вправду собирались жечь старый, уже горевший когда-то дом...

Неужели в нем вообще могут жить, даже эта несчастная семья, едва сумевшая сделать хоть какую-то крышу над головой на пожарище…

Джозеф стоял рядом с Мари и Карантиром, и одной рукой сжимал ладонь Абигейл, а другой крепко держал за локоть Томаса. А Томас смотрел на лес, вслед своему отцу, и молчал, не шевелясь, словно сил у него не было больше ни на что.

А рядом с Мари теперь была Норвенн, держа за руку своего блеклого сына. Она была выше Мари – но сейчас казалось, что наоборот.

– Господи, прости нам грехи наши, ведь не ведаем мы, что творим, – сказал Джозеф, глядя себе под ноги. И вздохнул.

– Создатель добр, – ответила Мари. – Он простит нас.

Ее мысли были где-то очень далеко.

Она согнала их прочь и улыбнулась Джозефу.

– …Все закончилось, – сказал Карантир уже почти спокойно. – Не будет здесь больше ни демонов, ни призраков, ни крови, ни войны. Но помните – вам придется защищать друг друга. Я живу далеко и не всегда смогу приехать, чтобы помочь.

– Я обещаю, – Джозеф смотрел на Мари и Норвенн, держа за руку жену, а люди вокруг – на Джозефа, с удивлением и надеждой, словно он прямо сейчас, каждым словом, собирал для них что-то новое взамен разрушенного. И с особой надеждой смотрел на него мальчишка Томас, и казался сейчас лишь чуть старше его сына. – Обещаю жить в мире и добром соседстве со всеми, кто живёт в мире и добром соседстве с нами. И защищать их.

– Я тоже, – сказала Мари, улыбаясь. – Я тоже.

И вслед за ней и Норвенн слабо улыбнулся выцветший Эван.

***

Пуритане ушли первыми. Джозеф позвал всех вернуться домой, и одни за другим, они созывали друг друга и брели вниз, к тропе, пока на поляне не осталось никого. Уже удаляясь, они затянули песню – какой-то гимн или псалом, – и их пение доносилось от тропы, пока не утихло совсем.

Только тогда Норвенн перебросилась несколькими непонятными фразами с дочерью и беззвучно увела печального сына к остаткам дома Мари.

А Карантир сидел на бревне на краю поляны и хотел только лечь и уснуть прямо здесь во мху. Никого не видеть, никого не слышать и не решать ничьи проблемы больше.

Лишь позже, когда все удалились достаточно, они пустились втроём в обратный путь к поселку – и путь этот показался Карантиру длиннее, чем подъем и спуск с горы, вместе взятые. Он шел медленно, тяжело опирался на трость, и казалось, даже каблуки сапог уходят в землю больше обычного. Да и остальным было нелегко.

– Значит, в этом все дело? Всего лишь давняя ненависть двух стариков... – пропыхтел Питер позже, на тропе, где ветер с моря ободрил их.

– Лишь отчасти, – выдохнул Карантир. Налег на посох сильнее.

– Тот, кто ненавидит, мстит всем – и виновному, и нет, и слабому, и непричастному, – Мари была бледной, и злые красные пятна на ее щеках были особенно заметны, совсем как у самого Карантира. – Солдаты и пуритане отыгрались на индейцах за войну с британцами. Белый шатун убивал без разбора своих палачей и невинных фермеров. Мозес и Абрахам мстили за это моей семье. А мой отец, едва вернувшись, поджег гостиницу мистера Аллена, который приехал годы спустя и вообще ничего не ведает! И что дальше, кто пострадал бы следующим, и еще, и снова? Когда бы все закончилось?.. О, как же это несправедливо! Как смели они, каждый из них, поднимать руки на невинных!

– Но все же вы смогли их остановить! Переубедить...

– Убедить? Хотел бы я верить, – сказал Карантир мрачно. – Нет. Пусть воюют дальше. Но сами. Без детей. Без вас. Одни.

– Ты нарочно их столкнул и оставил одних!.. Это вышло очень удачно. Я восхищен.

Карантир остановился и посмотрел на море.

– Только раньше я убил бы их, – сказал он.

Тропа вилась среди камней и деревьев и казалась бесконечной.

– Завтра мы с Питером отправимся к пуританам, узнаем, все ли в порядке, и подтвердим наши договоры, – объявила Мари. Питер тут же расцвел и улыбнулся сквозь усталость.

– Я пойду с вами, – сказал Карантир.

– Нет. Ты будешь лежать и отдыхать. И пить кофе в гостиной. Мы справимся сами, – постановила Мари.

Карантир тихо зарычал.

– Не спорь, не надо. Если это ваша семейная черта – позволять внутреннему огню сжигать вас без остатка – то поразительно, что вы еще живы, – сказала она, делаясь на мгновение куда старше и серьезнее с виду.

– Вы...

– Ты сам сказал – все закончилось. Судьба острова больше не в твоих руках.

Карантир только махнул рукой, признавая ее правоту.

После этого они молчали долго – почти до самого поселка. Ветер утих, летний вечер обнимал их, как подогретая вода, снимающая усталость. Невыносимо хотелось лечь. Карантир шел все медленнее, Питер изрядно опередил его и скрылся за очередным поворотом.

И тут Карантир остановился.

– Ты больше мне ничего не должна, – сказал он.

Мари обернулась – и упрямо качнула головой.

– Ничего не изменилось.

– Ты не из моих верных и не можешь служить мне вечно.

– Я не служу тебе, Карантир. Но я должна жизнь.

– Ты уже дважды вытащила меня из-за порога.

– Это ничего не значит. Я дала слово, его нельзя взять обратно. Оно навсегда.

Она посмотрела на него в упор. Ее глаза теперь были серыми, как туманное море.

– Ты знаешь, что такое слово.

О, как хорошо он это знает!

Он сдержал воспоминания, как воду за плотиной, чтобы не захлестнули с головой. Выдохнул резко, прогоняя их.

– Да, – сказал он наконец. – Поэтому теперь моя очередь. Я, Карантир Фэйнор, даю слово, что никогда, ни живым, ни мертвым, я не попрошу тебя отдать долг жизни. Он останется невостребованным навсегда.

Мари подняла голову и улыбнулась.

– Где вы? – крикнул впереди Питер.

В лесу уже сгущались сумерки, когда тропа выпустила их на берег – тот самый, где две недели назад Питер стоял со своим мольбертом и рисовал лед на камнях. Сейчас на них падали лучи заходящего солнца – и они же ярко высветили двухмачтовую шхуну в проливе, напротив поселка: незнакомый корабль стоял на якоре, подобрав паруса.

– Кто это? – удивленно спросила Мари.

– Никогда её здесь не видел, – ответил Питер.

Последний участок пути дался легче – словно солнце само поделилось с ними силами.

А в поселке было шумно. Люди толпились на улицах – казалось, все до единого вышли поглядеть на корабль. Среди рыбаков мелькали моряки в форме, несомненно из команды шхуны, а от причалов доносилась музыка – губная гармошка и какая-то трещотка.

– Что случилось? – спрашивал Питер.

Ответ они нашли перед гостиницей. Высокий мужчина в белом костюме и капитанской фуражке обнимал за плечи взволнованную Рэйчел и что-то говорил Аллену, а рядом с ним, слегка смущенная, стояла молодая и тоже высокая женщина в дорожном платье.

Рэйчел заметила их первая.

– О Господи, это вы! Вы целы! Джеймс, я все расскажу потом! Это мистер Карантир Фэйнор, Питер Росс и Мари...

– Мари Корриган, – улыбнулась она. – Но пожалуйста, зовите меня по имени.

Брови Рэйчел поднялись, но она только улыбнулась.

– А это мой сын, – сказала она с гордостью.

– Капитан Джеймс Керри, – представился мужчина с достоинством. – Рад знакомству, мадам, рад встрече, господа. И позвольте представить: Ребекка, моя жена.

– Взгляните на ту красавицу в проливе! Мой сын – хозяин этого чудесного корабля!

– Ее зовут "Элен", – гость улыбался.

– Очень рад знакомству, капитан Керри, – ответил Питер за всех.

И началось новое испытание под названием "светская беседа".

Капитан Керри только что прибыл, был в отличном настроении и очень хотел узнать, что здесь произошло. Особенно в последние дни, о которых долетели странные слухи даже до Барьерной гавани, где шхуна стояла перед тем. И хотя Карантир больше всего желал остаться один и добраться до постели – но вежливость требовала оставаться. И потому он стоял рядом и слушал капитана и Питера, благородно взявшего беседу на себя, выжидая, когда можно будет незаметно исчезнуть.

Но момент всё не представлялся, потому что капитан Керри хотел говорить о белом шатуне.

Конечно, он уже знал все слухи, что бродили по городку. Конечно, у него было свое мнение. И конечно, он не верил в индейские легенды. Все это вымыслы, фантазии – рассказы о чудовищах, вендиго, о духах предков... Нет, говорил он уверенно: скорее всего, речь идет о гигантском медведе, может быть, даже неизвестного науке вида. В конце концов, далеко не все крупные животные еще описаны в Африке и в обеих Америках...

Карантир молчал, пока Джеймс рассуждал об этом с высот своего опыта путешествий и кругосветных плаваний, но время шло, и он медленно закипал. К счастью, несмотря на некоторую склонность красоваться, практичность капитана взяла верх, и он, наконец, заговорил о деле: что завтра же выделит людей в отряд охотников, и они пойдут с оружием прочесывать гору – ни один хищник не скроется. Собравшиеся послушать капитана местные жители закивали.

Карантир поднял руку, остановив эту речь.

– Не нужно, – сказал он. – Это существо больше никого не побеспокоит. Оно мертво.

– Я надеюсь, вы расскажете об этом? – спросил капитан Керри одновременно с любопытством и некоторой ревностью человека, у которого одной репликой забрали роль главного героя и победителя чудовищ.

Становиться центром собрания Карантиру хотелось меньше всего – но успокоить жителей было необходимо. И потому он сообщил, что существо, действительно напоминавшее огромного старого медведя, нашлось мертвым на горе, где оно пряталось в расселине; что оно было настолько старо, что частично истлела даже шкура, и что его останки захоронили там, где нашли. А нападение на Питера, которое так всех встревожило, было намеренной мистификацией со стороны злоумышленника из пуританской общины. Эту подлость сегодня сумели раскрыть, и этот человек уже наказан.

Он рассказывал, а Рэйчел смотрела на него с немым упрёком – уж она точно знала, что он скрыл слишком многое. Но молчала. Ей можно будет рассказать больше, думал он. Но позже.

Исполнив ритуалы вежливости и передачи знаний, Карантир сослался на усталость и попросил Питера продолжить рассказ, а сам тихо отступил к дверям гостиницы. Питер подхватил, начал радостно говорить о красотах Акадии, о планах прославить эти места своими картинами, и о том, как здесь будет хорошо после того, как останутся позади старые раздоры – здесь капитан горячо закивал головой, соглашаясь.

Над морем сиял ярко-алый закат, а у дверей гостиницы теперь горели не масляные светильники, а лампы Арганда с отражателями, принесенные с корабля. Музыканты готовились к танцам, пробовали скрипки, а какой-то моряк уже начал отбивать каблуками бодрый ритм прямо на крыльце. Люди толпились у входа и в холле. Здесь были моряки в фуражках и рыбаки, мужчины и женщины, старики и юноши, все они оживлённо разговаривали, шумели, спорили, размахивая руками и стаканами, и пробраться сквозь эту толпу вдруг показалось от усталости не легче, чем через отряд вооруженных врагов.

Он отступил назад и бежал с поля боя, скрывшись за углом. Увидел распахнутые по случаю летнего вечера окна в коридоре – и забрался в дом через них.

Вслед ему неслось:

«Наполним же сидром снова стаканы,

И выкинем прочь пустые бутылки!..»*

Под эту песню Карантир закрыл за собой дверь и обнял наконец подушку на кровати с чувством совершенного счастья.

Часть 21

Пять лет спустя

Брат рассказывал, что в Акадию ходил из Портленда маленький почтовый пакетбот. Но Куруфин ехал туда рейсовым пароходом, в каюте первого класса. Пассажиров на корабле было немало, и сейчас они толпились на палубе, ожидая высадки.

А на берегу светлели дома – едва ли не вдвое больше, чем в воспоминаниях брата. Новые гостевые дома поднимались вдоль берега и поодаль среди деревьев. У причала суетились люди, и совсем никак это не походило на малолюдный дикий угол мира.

И все же морской берег охватывал великолепный, такой суровый и грозный с виду еловый лес, вздымаясь холмами, и вдали раздвигала их плечами округлая гора с безлесной вершиной, сияющей под солнцем оттенками розового. И мерно шумело холодное море, для которого невелика разница между малым пакетботом и рейсовым пароходом.

Едва пароход причалил, часть пассажиров поспешила на берег. Мальчишки на пристани подхватывали их багаж и несли к домам: приезжие торопились первыми занять комнаты в домах и гостиницах.

Но Куруфину торопиться нужды не было – его ждали. Все было договорено по телеграфу.

Хозяин старейшей гостиницы поселка сам встретил его на пристани – невысокий, плотный джентльмен, которого Куруфин выхватил взглядом ещё с палубы. Кажется, мистер Аллен совсем не изменился за эти несколько лет, и можно было лишь порадоваться этой неизменности.

Аллен проводил гостя в угловую комнату второго этажа с окнами на море и сообщил, что именно ее занимал Карантир пять лет назад. Других свободных комнат в гостинице не было, ни в этом доме, ни в соседнем. В холле толпились люди, пахло табаком, хорошим кофе и свежей зеленью.

Карантир говорил, что мог бродить здесь целыми днями по холмам и склонам, не встречая никого. Похоже, теперь об этом можно было лишь мечтать.

Неудивительно, что он приезжал сюда лишь из чувства долга. Он принес сюда мир и покой – и вслед ему в этот мир ринулись множество чужих людей, чтобы насладиться этим покоем и этой красотой.

Какая насмешка.

Куруфин открыл окно и некоторое время смотрел на море и слушал шум волн, который охватывал весь дом, заглушая голоса в холле гостинице.

Потом он достал из чемодана небольшой свёрток, прикрыл окно и спустился в поселок.

Поселок действительно разросся. Возле старых домов, у дороги вглубь острова, словно отодвигая собой новые постройки, простирался открытый участок земли с гранитным камнем посередине. Здесь зеленела пышная, нетоптанная трава. "На этом месте будет построена церковь прихода Святой Марии у моря", – сообщала надпись на камне. А немного дальше стоял новенький деревянный указатель: "Береговая тропа".

Да, подумал он, именно туда.

И все же не так печально все оказалось. Возле поселка в лесу и на тропах ему в самом деле встретились гуляющие, но но стоило отойти подальше – и люди исчезли. Лишь один художник встретился Куруфину после этого – он стоял у поворота, с которого открывался панорамный вид на море, делал торопливые карандашные наброски в альбоме, прямо на ходу, перебираясь с камня на камень. Куруфин даже остановился и присмотрелся, но нет, на описание этот человек не походил. А дальше тропа сделалась безлюдной.

Путь займет четыре с лишним часа или немного больше при дожде, говорил Карантир. Куруфин прошел его за три с половиной.

Расчищенная, нахоженная тропа вела его, то уводя на гранитные холмы в лес, то спускаясь обратно к морю и ведя вдоль скалистого обрыва. Холмы уходили в море, поднимаясь лесистыми островами из темной воды. Холодные волны просвечивали, как бериллы и аквамарины. Огромные розовые валуны гранита погружались в прибой. В дождь и в туман они, наверное, станут призрачными и лёгкими, словно граница яви и той стороны, но сейчас яркий солнечный свет придавал им неумолимую реальность.

Табличка "Гомстед Питера и Мари Росс. Прохода нет. Частная собственность" нашлась у очередного маленького перекрестка, и Куруфин свернул.

Тропинка разветвилась, левая повела по склону вдоль берега, взобралась повыше, и вдруг ели расступились и открылась зелёная поляна. Из травы поднимался дом – сложенный из грубого камня и с лёгкой террасой на столбах вдоль передней стены, как обычно в этих местах.

В стороне у мольберта стоял молодой человек и сосредоточенно работал. На его холсте уже проступали очертания леса и моря.

А на террасе в кресле сидела темноволосая девушка, и её он узнал сразу. Она шила и напевала, игла мелькала в тонких пальцах.

И свет иначе играл на ее волосах.

– Доброго дня, мистер Куруфин, – сказала Мари, улыбаясь.

...Питер выпил с ними чаю по случаю знакомства, извинился и поспешил к своему мольберту – не хотел упускать дневной свет.

– Мой брат просит прощения, что не приехал на вашу свадьбу, – сказал Куруфин после небольшого молчания. – Он передает, что очень рад, что ваш союз состоялся.

Карантиру пришлось кое-чем пожертвовать, чтобы Куруфин согласился передать его извинения, но об этом говорить не стоило.

– Мне жаль. Я отправила ему приглашение и надеялась его увидеть.

– У него были важные дела.

– Конечно, важные. Я его прощаю. Он ведь не давал слова быть на празднике.

– Он держит свое слово.

– Я знаю. Но просить помощи не было нужды. Мы добрые соседи с общиной Джозефа. Они тоже держат слово.

– А остальные?

– Все хорошо, – улыбнулась она. – Рыбаки и их гости нас не боятся – да и что нам делить? Море? Мы дружим с семьёй Керри, а их уважают на всем побережье. Они живут вместе в Доме на холме – капитан, его жена Ребекка, и дети, и Рэйчел… Мы ездим к ним в гости иногда. У них все хорошо и будет хорошо, и дом наших друзей не трогают бури, и капитан ходит вдоль берега, под всеми взглядами, и его плаванья будут успешны, и его корабль не сядет на мель. Знаешь, брат Карантира, на остров даже вернулись несколько индейских семей, на свои стоянки по ту сторону горы. Они говорят, что снова могут здесь дышать.

– А туристы вас не беспокоят?

– Они побудут и уедут. И знаешь... Мальчишка Томас хочет тоже построить гостиницу. Карантир всегда спрашивал о нем. А Томас так боится его...

– Ваши старшие, – сказал Куруфин. – Как они теперь живут?

– Они построили большой круг, и теперь их никто не побеспокоит – там, внутри. Эван с ними. У них много места, и здесь они почти не появляются.

– Значит, тебе точно некого бояться? – спросил он.

Мари улыбнулась.

– Отец там, с ними. Он мог выбрать иначе, но тогда у него бы не было семьи и дома. Но мой дом здесь. Я навещаю их, но всегда возвращаюсь на эту сторону. Ты хотел спросить другое?

– Я хотел спросить, когда пришел – не желала бы ты... Не желали бы вы уехать? После всего, что было? Впрочем, я, кажется, знаю ответ.

– Ты знаешь, родич, – кивнула она. – Я уже вернулась сюда, после того как ушла. Я проснулась однажды заново здесь, в Акадии. На поляне, под которой гранит, на которой сосны и небо, где слышен шум моря, которое бьется о камни... Это мой дом. Это мой мир. Посмотри!

Она развела руками, словно хотела его обнять.

Нет, не его – солнечный день, поляну на склоне, яблоневый сад и лес вокруг, корни, тянущиеся по гранитным рёбрам, и древесные руки, протянутые к яркому солнцу. Острова купались позади них в море под густо-синим небом. Вершина горы склонилась над ними на мгновение. И Питер вдруг отвлекся от работы, улыбнулся ей и снова макнул кисть в краски.

– Et in Arcadia ego.

Куруфин улыбнулся и чуть склонил голову.

– Счастье здесь и сейчас.

– Да.

– Люди боятся счастья. Каждый его миг они все равно думают о том, что оно временно.

– Они боятся, – печально отозвалась Мари. – Боятся чувствовать счастье в полную силу. Боятся потерять его. И травят себя этим страхом. К счастью, не все. Вот, Питер рисует, я смотрю на это, и мы счастливы. Мы вместе пьем чай, вместе играем на флейтах – у Питера новая чудесная флейта, а я всё берегу тот маленький вистл. А когда я в гостях внутри круга, Питер ждёт меня дома, потому что обещал никогда не заходить в круг моих старших, и я помню об этом и слышу, как он меня ждёт – и это счастье. Передай это Карантиру. Обязательно. Это он сделал, чтобы было так.

– Я передам, – пообещал он.

...Свёрток Куруфин достал перед тем, как уйти.

– Он просил передать. Пусть и с опозданием... Это подарок на вашу свадьбу.

Там лежали две резные свирели, совсем одинаковые, только одна из бледного белого дерева, подобного слоновой кости, другая из сумрачно-темного.

Первые ноты Мари и Питер взяли одновременно.

Послесловие

Питер и Мари Росс прожили долгую, тихую и светлую жизнь. Их дети выросли и разъехались по Америке, затерявшись в её бескрайних просторах. Питер рисовал всю жизнь, но так и не стал знаменитым художником, как мечтал в юности, – но, кажется, ничуть об этом не жалел.

Когда в приходе открыли церковь Святой Марии-у-моря – еще ту первую, деревянную и скромную, – Питер подарил ей несколько своих картин. Говорили, что на них море будто бы по-настоящему дышало, парусники покачивались на волнах, ветер шевелил лапы елей, а гранитные скалы сверкали отблесками, словно покрытые льдом. Но, разумеется, это были просто картины. До наших дней они не сохранились, как не сохранилась и сама та первая церковь, позднее заменённая каменной. Сейчас это считается не более чем красивой местной легендой – в одном ряду с индейскими легендами о белых шатунах и историями об акадийских домах, где живут призраки.

После взлета туризма, когда Барьерную Гавань застроили отелями, движение за сохранение дикой, почти нетронутой природы острова получило настоящий размах. В начале двадцатого века были предприняты усилия по созданию здесь национального парка, первого на востоке страны – в одном ряду с Йеллоустоном и Йосемити. Лицом этого движения стал Джордж Бакнем Дорр из Барьерной Гавани, но Питер и Мари были в числе тех энтузиастов, кто помог сохранить облик Акадии навсегда. Их борьба увенчалась успехом: в 1919 году, по указу президента Вудро Вильсона, был учреждён национальный парк Лафайет, переименованный спустя десять лет в Акадию.

Рейчел Керри жила еще долго и скончалась в глубокой старости – ей было далеко за девяносто. Её сын с семьёй остался жить в Доме-на-холме; дом стоит там и поныне, а история этой семьи теперь известна каждому, кто интересуется прошлым Акадии. Но в хрониках не упоминается, что Питер и Мари Росс были частыми гостями в том доме – и принимали семейство Керри у себя, в доме среди яблоневого сада над морской бухтой с гранитными берегами.

Сама усадьба Россов и ее окрестности остались нетронутыми. Ни строительный бум, ни прокладка новых дорог, ни мода на виллы, охватившая окрестности Барьерной Гавани и даже склоны Маунт-Дезерт (той самой горы, которую раньше называли Горой Первого Света), ни большой пожар 1947 года не коснулись этого уголка. Лишь рыбацкий поселок понемногу разрастался, а в долине, близ старых ферм, разбили сад азалий. Поговаривали, будто владельцы того сада были непростыми людьми, будто они принадлежали к тем особенным семействам Акадии, что века назад строили те самые сгоревшие дома, где водятся призраки, и что таких семейств на острове не один десяток. Но всё это оставалось слухами. Как и история о круге из камней, куда ушли старшие из рода Мари, со временем тоже ставшая легендой. Говорили, что он зарос лесом, и найти его теперь невозможно в густом ельнике, полном мшистых валунов.

Известно лишь, что когда пришла пора Питеру и Мари уходить, они передали свой дом, землю и яблоневый сад в дар национальному парку.

И построили круг из камней.