Текст книги "Акадия (СИ)"

Автор книги: Мария Кимури

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Часть 10

Они прошли городок почти насквозь. Мимо гостиницы «Остановка дилижанса» с деревянной вывеской у входа и побеленным забором из штакетника, мимо лавок разных товаров, мимо мастерских, уже закрывших двери. Изучать их придётся уже завтра. Обещанный пансион нашелся уже на окраине – простой одноэтажный дом. Его окна выходили частью на берег, а частью на соседские грядки и яблоневые деревья. И да, мистер Харди и вправду оказался большим и равномерно широким.

Записка от Аллена оказала свое действие – Харди прочел ее внимательно, оживился, пообещал на завтрак омлет, молоко и свежее масло от соседей, а потом назвал цену – со скидкой, как заявил он. Но даже со скидкой цена оказалась выше, чем у Аллена, и почти как в пригородах Бостона.

Мари молчала. Питер неловко рылся в своих немногочисленных вещах, собирая в ладонь найденные монеты.

Карантир поглядел на это и молча выписал чек на все три комнаты.

– Разбогатеешь – отдашь, – сказал он коротко.

– Рад такой вере в мой талант, – отшутился художник.

Комнаты здесь были маленькие, но очень городские, с покрывалами на кровати, занавесями на окнах и небольшим письменным столом в каждой. Вот только и кровать тоже была маленькой – с первого взгляда Карантиру стало ясно, что одеяло ему будет коротко, и не только оно.

В молчании они поужинали в его комнате хлебом, рыбой и сыром, которые Аллен завернул им в дорогу. Мари так и куталась в плащ Питера – вечер был зябкий, в приоткрытые окна вползала сырость. Что ж, капитан был прав, со свежим воздухом здесь неплохо. И есть надежда выспаться без фанатиков под окнами – на гостей здесь внимание обращали скорее чтобы оценить их состоятельность, чем осудить их греховность.

– Днём я уйду в город, – сказал Карантир. – Против шатуна нужно оружие.

Бросил взгляд на Мари и добавил:

– Мари нужна теплая одежда. А мне – здоровые спутники.

Мари отвернулась к окну.

– Я не думала, что окажусь вдали от дома без денег и одежды, – сказала она. – Мне жаль.

Карантир развернул перед мысленным взором свиток записей, как привык, и вписал в расходы ещё одну строку.

– Я найду способ возместить твои расходы, – голос Питера был неожиданно серьезным. – До того, как разбогатею. Я закончу картину – и она твоя. Ее можно продать, денег должно хватить, чтобы возместить расходы на пансион!

– Я подумаю об этом позже, – сказал Карантир. – Мне не хотелось бы тут задерживаться.

Он не стал объяснять причины, и вместо этого вручил Питеру и Мари несколько ассигнаций, сопроводив короткой инструкцией:

– Мне нужно, чтобы вы оба приготовились к обратному пути. Идти будем по тропе и быстро. Проверьте обувь. Если нужно, найдите сапожника и подбейте подошвы. Соберите еды. Найдите лавку с одеждой для Мари. Потом в аптеку, нужен раствор для промывания ран, игла и шёлковые нити. Мари, подумай, что ещё.

Карантир промедлил, ища, что его беспокоит. Ему не нравилось – не столько даже то, что они не были готовы, сколько сама идея идти втроем обратно, прямо в лапы шатуну.

Но Мари кивнула. Мыслями она, казалось, была где-то далеко.

– Ты говоришь с такой уверенностью, словно мы идем на войну, – вдруг сказал Питер. – Ты воевал? Командовал? Я слышал, на войне бывали совсем молодые командиры...

– Я был на войне. Но говорить об этом не буду.

– Я понимаю. Многие не любят говорить об ужасах войны.

Знал бы ты, что такое на самом деле ужасы войны, подумал Карантир, а вслух добавил:

– Мы идем не воевать. Мы идем охотиться на шатуна и разбираться с безумцами.

"... Проще снова сдохнуть, чем взывать к милосердию безумцев," – подумал он.

– Они не безумцы, – возразил Питер. – Абрахам, может быть, не в себе, но я уверен, что он не был таким раньше. Наверняка он был важен для них и его любили. Иначе не слушали бы сейчас. Они добрые христиане... Которые боятся и страшно ошибаются. У них есть причина для страха, и твои раны тому доказательство.

– Они давно боятся, и не в первый раз страшно ошибаются, – в комнате уже было тепло от их присутствия, но Мари закуталась в плащ еще плотнее. – Моя семья... пострадала от их страха. Когда люди боятся – они ненавидят. И приходят с огнем. И привыкают к этому.

"Если перед ними не армия", – закончил про себя Карантир.

Питер побледнел, невольно протянул к девушке руку, словно желая обнять или защитить – и прервал движение, неловко и торопливо. Перевел взгляд на деньги, торопливо разделил их надвое, подвинул половину девушке.

– Возьми их, – спокойно сказала Мари. – Мне негде их держать. В одежде нет карманов.

– В моем плаще есть карманы, – заверил ее Питер. – Возьми, я не разбираюсь в средствах лечения...

Карантир отправил их в комнаты и лег, завернувшись в короткое одеяло. У него есть ночь или две, чтобы отдых помог заживить рану.

Времени осталось немного.

***

На завтрак и правда было свежее масло и хлеб, и мармелад, и неизбежно плохой кофе со свежим молоком. Правда, стоили они, как в бостонском ресторане: Гарри словно решил с их помощью возместить скидки за комнаты.

– Чтоб тебе жадность боком вышла, – бросил Карантир сквозь зубы, выходя из пансиона и устремляясь на улочку с мастерскими.

Он не рассчитывал найти что-то достойное, однако и не был готов к тому, что не найдет в кузнечных мастерских и в лавках совсем ничего, что напоминало бы холодное оружие, кроме неизбежных ножей Боуи. На его взгляд – слишком широких и неуклюжих, да ещё из не очень хорошей стали.

Разочарованный, Карантир отправился в оружейный магазин, но и там не обрадовался. В нем продавали обычные двустволки и недорогие карабины – здесь, в маленьком городе на краю света, не были готовы платить за оружие много. Идти с этим оружием на шатуна – только злить его: вряд ли удастся пробить даже шкуру. Карантир с досады стал присматриваться было к охотничьим ножам, оказавшимся длиннее его собственного. Но остановился.

Над очагом висел карабин Шарпса, который он не заметил сразу, устремившись к стойке с ружьями. Не новый, но ухоженный, со следами аккуратного ремонта. Или переделки.

Сняв его со стены и осмотрев, Карантир в этом убедился: карабин переделали под крупный армейский калибр. Так стали делать после войны для охоты на крупного зверя. На бизона.

И на медведя.

Ничего лучше он здесь уже не найдет.

Это не обещание, но уже некоторая надежда. Пробить шкуру чудища. Возможно, выбить глаз. Отбросить, задержать, ошеломить его. И Карантир, немного помедлив, чтобы не показать неприличной спешки и радости, обратился к хозяину.

К ружью он взял коробку тех самых армейских патронов, а ещё, подумав – длинный нож.

Он немного сбил цену и как раз успел расплатиться и повесить карабин на плечо, когда кто-то вошёл позади в магазин, а потом раздалось разочарованное ругательство.

– Что это ты? – удивился хозяин.

– Черт тебя побери! Ты что, продал Шарпса?

– Только что продал этому джентльмену. Чего вдруг ты появился? Ружье тут с осени висело.

– Да одно дельце подвернулось, – ответил вошедший нехотя и покосился на гостя с досадой. – Я чуть позже зайду...

– Да садись ты. Промочим горло, раз пришел! – хозяин пересчитал сдачу, сунул деньги в ящик и, вежливо попрощавшись с покупателем, полез под стол.

Карантир покинул лавку, провожаемый недовольным взглядом посетителя. Успеть первым было приятно.

Тяжесть карабина на плече успокаивала – но недостаточно.

Ему вспоминалась другая тварь, тоже с той стороны, тоже из тех, которых не берут пули. Да еще тогда они были все вместе – а теперь он был один, и все еще чувствовал себя беззащитным. Нужно было что-то еще.

Он медленно прохаживался мимо кузнечных мастерских и скобяных лавок, не желая уходить. Может быть, ему пригодится что-то из мирного добра? Может быть, там есть что-то подходящее, что он не успел рассмотреть?

Карантир в третий раз прошел мимо лавки с плотницкими инструментами, и хозяин уже смотрел на него с подозрением, переходящим в неприязнь – и тут он поймал взглядом внутри какой-то приятный отблеск, и снова зашел внутрь. А когда вышел, то нес подвешенный на ремешке новый топор из неплохой стали с удобной рукоятью.

Конечно, это не секира и не боевое оружие, но если для спокойствия ему не хватало этой вещи, этой тяжести и гладкого топорища в ладони – значит, он нужен.

Вечером он занес расходы в мысленный список и для надежности повторил в записной книжке – и почти пожалел о внезапной трате. Ночлег, еда на троих, одежда для Мари, и вот теперь еще и топор – вот так все и происходит: нельзя спасать кого-то безнаказанно, один раз помог – а теперь ты уже должен кормить и одевать своих верных... спутников.

Всего лишь спутников, не более.

Он вышел на улицу. Солнце садилось за гору; воздух был влажным, с горы тянуло холодом. Над ее куполом собиралась облачная шапка – пока небольшая, но скоро все небо затянет, а холод начнет забираться под одежду. Он стоял в тени, не шевелясь – и вдруг услышал знакомый голос и насторожил уши.

Несколько человек медленно шли по улице – очевидно, они только что покинули бар и шли ночевать.

– Ну, для Винчестера я патроны купил, – донеслось оттуда. – А завтра все равно не выйти, вон какие хвосты в небе, дождь будет с ветром. Ни одна морда не высунется. И запахов не будет.

– Что ж ты на заднице полгода сидел и любовался, а?

– Кто бы знал, что его уведут из-под носа?!

– Совсем спятил – с своим Винчестером на старого гризли! Еще бы дробовик взял.

– Заткнись. Где я тебе возьму новое ружье на бизоний патрон? В Портленде?

– А хоть и там...

– Консервы я купил на пять дней, – объявил третий голос, – и кофе на всех, большая жестяная банка. Палатка с Джека. Двух вьючных лошадей нам одолжит Сэмюэль.

– Дожди будут два дня, сказал Мэл, его радикулит обычно не врёт.

– Пяти дней нам вполне хватит, чтобы прочесать всю гору сверху донизу...

– И меньше хватит, если только твоя собака работать будет, а не спать, как обычно.

– Да мы и без собаки его найдем, было бы ружье получше...

...Вот там они все и лягут, подумал Карантир, оглядывая болтунов. Сразу после первых выстрелов.

Слухи, значит, уже полетели, если здесь торопятся на охоту. Наверняка делают ставки, кто завалит зверя. И это шатуна ещё не видели снаружи! Возможно, он оказал им добрую услугу, задержав поисками лучшего оружия.

Потому что шатун мстителен и может пойти по следу нападавших. Куда он придет первым – сюда или к порогу Аллена?

Облака собирались над горой. В щели туч пробивались алые закатные лучи. И там, на горе, его ждут и ищут, он ясно чувствовал это.

Неясным оставалось лишь одно – как же шатун напал на Питера? Кто разбудил шатуна раньше? Он видел его издалека в тот вечер, но как не учуял, не понял, кто это?

Вечер вышел холодным и коротким, в щели дома потянуло сквозняком. Втроём они поужинали при свете хозяйской керосиновой лампы в маленькой гостиной, согреваясь горячим чаем. Мари теперь носила длинный серый жакет поверх платья, свободный для нее и из плотного сукна, способного сдержать и дождь на время. И при ней была холщовая сумка, из которой пахло настоями и аптекой.

Запах этих снадобий потом чудился Карантиру даже во сне, тревожном и неглубоком.

Как первые ночи в Техасе, Нью-Йорке и Бостоне, он сквозь полусон невольно слушал новый город – облаком висящие над ним чувства многих спящих людей, смесь невнятных страхов, усталости, тоски, злости и прорывающихся через них всплесков неясной радости. Он слышал скрип незнакомого дома, дыхание спутников во сне, шумное у Питера, почти беззвучное – у Мари. Он слышал шум ветра в щелях под крышей и гул волн, разбивающихся о прибрежные камни, что становился громче с каждым часом. К рассвету он заснул глубже, словно поднялся по склону горы в сторону от моря, и только шум ветра среди деревьев и гул волн окружали его здесь.

Потом лес расступился, и оттуда навстречу ему шагнула огромная белая тварь без лица и выпрямилась во весь рост, сделавшись выше любого медведя в некороткой Карантировой жизни. Он протянул руку за копьём, но отыскал только рукоять ножа.

И сел на скрипучей кровати, выдираясь из слишком цепких лап сна.

Лес расступился. Шатун вышел. Надо возвращаться сегодня же.

К завтраку он спустился рано, уже собрав вещи и готовый немедленно выходить. На мгновение он подумал, как было бы хорошо, если бы спутники не успели проснуться – но внизу обнаружились и Питер, и Мари. На столе стоял кофейник и тарелка с едой, которую Питер дополнял вчерашними припасами. Мари уже сидела с чашкой свежего кофе в руках, совершенно прямо, а на спинке ее стула висел новый темно-зеленый суконный плащ, очевидно, купленный только вчера.

– Когда мы возвращаемся? – спросил немедленно Питер.

– Я возвращаюсь сейчас, – сообщил Карантир. – Здесь больше нечего делать.

– Но, – Питер растерялся, – мы хотели переждать...

– Ты что-то знаешь, – сказала Мари без вопроса.

– Он спустится с горы. Или уже спустился. Надо спешить.

– Значит, мы поспешим.

– Я не понимаю, – сказал Питер. – Почему ты решил, что пора именно сейчас? Я ничего не слышал, никаких новостей не было. Может быть, здесь слишком дорого ночевать? Скажи!

– Я видел сон, – ответил Карантир.

– Мне кажется, не стоит полагаться на эфемерные материи в таких важных делах... – начал Питер и остановился, глядя на них. – Простите, но вы... Всерьез?

– Да.

– Мы всерьез обсуждаем чудовище с горы, которое убивает людей, – сказала Мари из-за чашки кофе. – Мы оба видели следы его когтей. Я видела тела, которые он оставлял прежде. Сны – это знаки о нем, не хуже любых других.

– Но... весь штат знал бы, если бы тут водились чудовища-убийцы... если бы такое случалось... это было бы в газетах...

– Это было давно, – отозвалась Мари неопределенно.

Питер сел и ожесточенно въелся в сэндвич с копчёной рыбой.

– Итак, я ухожу сейчас. Я оплачу...

– _Мы_ уходим, – прервала его Мари. – Я иду следом, как обещала.

– Конечно, мы идём все вместе, – сказал Питер, подняв глаза от еды.

Карантир смерил его взглядом.

– Вы должны остаться. Я не смогу вас защитить!

– Нет, – голос Мари оставался таким же спокойным. – Он идёт не за нами.

– О, тьма и кровь! – рявкнул Карантир, вскакивая. – Куда вы лезете? Зачем? Я иду охотиться, и помощи в этом от вас нет и не будет! Я не смогу одновременно защищать вас и выслеживать шатуна! Сидите здесь спокойно, помогите хотя бы этим! Проклятье, как я жалею, что появился здесь!

Стул отлетел к стене и жалобно крякнул. Карантир заметался от стены к стене, ударяя в них кулаком, словно выплёскивая ярость и прошлое поражение.

– Я просто хотел отдохнуть! Я искал уединения, а нашел что угодно, кроме него! Кровавые следы прошлого! Безумцев, сошедших с ума психопатов, проклятые дома! Индейских чудовищ-убийц! И ничего нет, ни хороших мастерских, ни оружия, ничего вообще! Проклятье, да я безоружен против него! Это хлопушка, а не оружие! Я не успеваю ничего сделать, ни приличное копье, ни даже, черт побери, кол! Даже кол вытесать не из чего и некогда! Демоны сожри эту тварь! Вы понимаете, что я не могу вас защитить?! Понимаете или нет?

Настала тишина.

Мари поднялась со стула, набросила на себя плащ и слабо улыбнулась. Питер тоже встал, упрямо сложив руки.

– Да, – согласилась Мари, – на войне и охоте от меня помощи мало. Но все же нас будет трое, а не ты один. И пусть помощь от нас будет маленькая, зато вовремя.

– Разве не нужна поддержка даже бывалому солдату, если силы на исходе? – улыбнулся Питер неловко.

– И помни, что он не ищет нас, только тебя, – добавила Мари. – Время выходит. Идем?

С полминуты Карантир смотрел на них обоих, таких похожих в своем упрямстве, и думал, не запереть ли их в одной из комнат, а лучше сразу в погребе. Вспомнил, что не знает, где вход в здешний погреб. Представил себе, как объясняет хозяину, что ему очень надо подержать своих спутников в уютном погребе хотя бы до вечера – и невольно усмехнулся.

И вдруг стало легче и словно бы спокойнее на душе.

– Не запирать же вас в погребе, – сказал он вслух. Отцепил кобуру с револьвером, протянул Питеру, и тот неловко застегнул ее на своем ремне.

Мари он протянул первый нож, своими руками выкованный, и было приятно видеть, как блеснули ее глаза при виде узорной стали. А потом встал и зарядил карабин.

В гостиную просунулся Толстый Гарри и осмотрелся в поисках ущерба.

– Господа, вы уже закончили, ээ, шуметь? – спросил он деловито.

– Закончили, – уверил Питер с улыбкой. – Собираемся в дорогу.

– Если вы тоже идете на охоту... желаю удачи! И будем считать, что я ничего не слышал про ваши планы насчет гризли и индейских чудовищ.

Он поднял стул, поставил его и осторожно пошатал.

– Передайте здешним джентльменам, которые собрались охотиться, – сказал Карантир сухо, – что это скверная идея.

– Это их только раззадорит, – пропыхтел Гарри, – уж поверьте. Даже если я скажу что там тварь из преисподней, Мартин и Самуэль только обрадуются и докупят побольше патронов. Да и верят в индейские сказки только малые дети... – сказал он и вдруг осекся.

– Вы сами-то верите в чудище, мистер Фэйнор? – спросил он осторожно.

– Я верю, что там не обычный медведь, – секунду помедлив, сказал Карантир с порога. – Это тварь огромного роста и силы.

Гарри открыл было рот, но Карантир опередил его.

– Мы уходим. Благодарю за завтрак и за гостеприимство.

...С моря дул тот самый резкий сырой ветер, что пришел ночью. Над горой Первого света словно бы вопреки ему засело большое облако, делая свет и лес тусклыми, словно вечером. Втроём они торопливо прошли через город, обогнули по тропе огороды по окраинам и вышли туда, где над самым морем начиналась тропа.

Часть 11

Они не прошли и мили от Барьерной Гавани, как следы цивилизации исчезли совсем – только лес, камни, валуны, уступы, ручьи, крики птиц и холодное, сумрачное небо над головой. Тропа вилась вдоль берега, как бесконечная змея – узкая вытоптанная полоса грунта, она шла сквозь лес, а то и прямо по камням, то спускаясь к воде, то поднимаясь на гребни и каменные гряды. Карантир и Мари шли бы быстрее – но отряд идёт со скоростью самого медленного ходока; и потому они не раз замедляли шаг или останавливались, позволяя Питеру нагнать себя. Тот больше всех скользил на мокрых от брызг камнях, с трудом преодолевал топкие места, тяжело дышал, взбираясь на гребни, шаг его то и дело сбивался. Мари даже в мягких туфлях шла легко, переступая по камням, как по ровной лестнице, и Питер, догоняя их очередной раз, краснел и опускал глаза перед ней, но переводил дух и упорно шел дальше.

Карантир дал ему несколько советов, как дышать при ходьбе, идти вверх и ставить ноги, и дело пошло лучше. И все же один раз, после длинного перехода у самой воды, где ветер швырял в них брызги прибоя, Питер уточнил, не было ли другого пути.

– Все дороги отсюда ведут на материк, – отозвалась на это Мари. – Вдоль берега ходят пешком или на лодках. Но по тропе пятнадцать миль, а по дорогам выйдет больше тридцати.

Начался новый подъем – затяжной, трудный, выведший их на вершину большой гранитной скалы. Там Мари замерла, глядя на серое море и совсем низкое пёстро-серое небо. Розовая гранитная глыба стояла на стыке неба, моря и земли, словно крепь, вбитая в три стихии разом. Клочья тумана опускались сверху, тонкая шкура мха едва наползала здесь, и море мерно било в подножие. Они молчали, маленькие, как мыши, на этой макушке.

– Люди живут среди этой красоты – но им все равно! – выдохнул Питер, спускаясь. – Они думают только о грехах и боятся, и красота Божьего мира их не успокаивает и не умиротворяет...

Ответить на это Карантиру было решительно нечего.

– Кажется, я немного переоценил свои силы, – сказал Питер во второй половине дня на привале. Здесь тропа вильнула в лес, обходя прибрежные скалы, и можно было присесть под деревом, хотя бы не промокнув сразу. – А если вы пойдете вперёд?

– Нет. Ты пошел, теперь держись.

– Ты выдержишь, – вмешалась Мари со странной улыбкой. – Ты нам нужен.

– Я рад быть... нужным, – и Питер смущенно отвернулся, занявшись сэндвичем. Похвала смущала, но и воодушевляла тоже.

После привала Мари заставила их выпить несколько глотков травяного отвара – горького, крепкого и бодрящего не хуже свежесваренного кофе. Теперь они шли едва ли не бодрее, чем с утра, и Карантир ускорил шаг. Он спешил. Время утекало. Времени уже почти не было. Спутники раздражали его – сам он уже мчался бы к месту неизбежной встречи, оставив их позади, но так было нельзя: чтобы бросить своих, нужна все же более веская причина, чем уродливая тварь из пещер и неясные предчувствия.

Серое небо уже начинало тускнеть, когда они добрались до знакомых мест. Здесь тропа выходила на гребень над полями: продолжи они путь, спустятся по краю фермерской земли к дороге, что приведет их в поселок. Где-то позади остался отворот на береговую тропу к дому Мари, а прямо тут уходило вверх, на гору, знакомое полузаросшее ответвление.

Где-то здесь, подумал Карантир. Совсем близко.

– Будьте настороже и смотрите по сторонам, – велел он и свернул с тропы.

– Куда ты? – спросил Питер, но не получил ответа – Карантир уже был впереди. Ноги словно сами шли быстрее. Питер пыхтел сзади – но пока не отставал.

Ревом хлестнуло по полям и холму. Не с горы – снизу, от полей.

– За мной! – рявкнул Карантир и ринулся по склону вниз.

Он даже не бежал – спускался прыжками, уворачиваясь от деревьев, пней и подлеска, слыша позади скрежет ботинок Питера, легкий шелест одежды Мари – и надеясь успеть.

Они выскочили на поле с двух сторон разом – он сам и огромная белая тварь, загребающая руками при ходьбе.

На поле, где стоял, замерев, заледенев, мужчина с тяпкой в руках. Тварь была к нему ближе, чем Карантир.

– Мари! Уводи его! Питер, за мной!

Сумку в кусты. Карабин с плеча ложится прямо в руки – теплый, немного нетерпеливый.

Он выстрелил твари точно в голову, без промаха.

Звук был такой, словно пуля щёлкнула по камню или глыбе льда.

Шатун замедлил бег. Остановился и поднялся во весь рост, поворачиваясь к новому врагу. Пустотой вместо лица, дырой под капюшоном черепа и меха.

Карантир перезарядил не глядя, выстрелил снова – туда, где у живых сердце, и где на груди виделся черный разрез. И снова звук, словно выстрел ушел в землю или снег.

Белая фигура, не дрогнув, шагнула ему навстречу раз, другой – и взревела торжественно, запрокинув голову.

Он нашел, что искал.

"Я тоже".

Карантир успел сделать ещё один выстрел, а потом швырнул карабин и патронташ туда, где слышал Питера, крикнул "Заряди!" и выхватил оба ножа. Оттолкнулся от земли навстречу твари.

Без снаряжения так легко.

Мгновение он видел все – и как Мари птицей налетает на фермера и тащит его за собой прочь, и как Питер сбоку перехватывает карабин.

Потом цель заслонила все остальное.

...Шатун громадой высится над ним, и от его смрада перехватывает дыхание, а от холода коченеют руки, сжимающие ножи. И он на диво проворен, и длинные лапы его рассекают когтями воздух, не подпуская близко. Быстрее, ещё быстрее – первый бросок не вышел, резать лапы, где могут быть сухожилия, нырять под них, метя лезвием в горло, в подмышки, в бок, шатун вертится на месте, размахивая лапищами, норовя достать, зацепить, остановить, он мечется вокруг, бросается под ноги, рубя под коленями, целя в бок, в спину...

Здесь нужен ловчий отряд.

Он здесь один за троих, раз за разом вспарывая ножом белую шкуру, но только скрежет, как по камню, только холод вырывается оттуда, где должна быть плоть, и запах гнили и земли забивает рот, как грязь, где же щель в этих доспехах, где твое поганое сердце?

Сердце как молот колотит мгновения, обдает жаром ярость, он знает, сколько продержится, счёт идёт.

Потом он успевает – и взлетает твари на спину, целя под череп и в шею. Ноги скользят по шкуре, влажной от гнили, по клокам выдранной белой шерсти. Спина выворачивается из-под ног, и лапа цепляет его в прыжке и тащит.

Он ударил двумя ножами в пустоту под мохнатым черепом, а потом два невидимых клыка вошли ему между ребер, как сосульки.

...– Стреляй! – кричала Мари со стороны, – да стреляй же!

– Не могу, – простонал Питер сквозь стиснутые зубы, будто его услышат.

Перед глазами творилась жуть, которую он и представить не мог – живой человек, который двигается, как молния, так что глазу едва видно движения руки, а то и не видно, и чтобы такой громадный зверь вертелся легко, будто бурундук какой. Как стрелять? Они превратились в клубок белого и черного, невозможно понять, кто есть кто!

И лишь когда Фэйнор вдруг оказался у твари почти на загривке, сердце радостно стукнуло, и он прицелился, но слишком поздно, и вот тут что-то и случилось – Фэйнор дернулся, словно съехал назад, а зверь без морды извернулся и взмахнул когтищами...

Питер выстрелил в открывшийся грязно-белый бок.

Тварь не шелохнулась.

Питер закричал, уронил карабин, выхватил бесполезный, он знал, револьвер, прицелился, нажал на курок раз, другой, и еще, и снова. Шлёп, шлёп, словно в землю, в грязь, в насыпь. Патроны кончились. Перезаряжать! Он схватил патрон из сумки – быстрее! – а когда мгновение спустя снова увидел тварь, она уже опустила голову и пустую рожу навстречу ножам и дальше к добыче.

Питер ещё мог закричать, как во сне, через силу, и он закричал.

Но рев оглушил его и заглушил его крик, переходя в вой, жалобный, все выше и выше, от которого леденел живот и подкашивались ноги. Чудище отбросило рослого Фэйнора, как ребенка, и снова взвыло, мотая головой. Попятилось. Вой перешёл в стон.

Шатаясь, одной лапой загребая воздух, другой словно пытаясь расцарапать жуткую дыру в своей голове, оно побрело прочь, и все стонало, тоньше и тоньше, и от этого Питера пробрало ужасом ещё раз, потому что оно плакало, словно обиженный ребенок, только с удесятеренной силой.

Тварь скрылась в лесу, и только тогда Питер смог сдвинуться с места. Мари что-то кричала ему с другого конца поля, но он не понимал.

На подгибающихся ногах он побрел к лежащему навзничь Фэйнору, не зная, что увидит – и замер.

Ни одного пятна крови не было на лежащем. Только одежда сбоку была распорота когтями, кожа задета и вот там чуть кровило.

Но как же? Он же сам видел...

Мари налетела сбоку, встряхнула, толкнула, схватила теплой ладонью за руку, потащила – и Питер как очнулся. Наклонился над лежащим, потряс за плечо.

Ничего. Только голова мотнулась бессильно.

Фэйнор был бледный, как полотно, и в полном беспамятстве.

***

…Фермер был совсем не стариком, как поначалу показалось Питеру, а крепким жилистым мужчиной средних лет, просто он стоял по-стариковски беспомощно, как будто из него выпили все силы.

– Позови его сюда, – скомандовала Мари и занялась чем-то у тела Карантира, ничего не объясняя.

Фермер подошёл – медленно, запинаясь и озираясь беспокойно по сторонам. Его трясло.

– Надо... в дом, – сказал он негромко. – Жена поможет.

– Тогда помогите мне! – Питер торопливо повесил за спину карабин.

Питер думал, что Фэйнор тяжеленный, с его-то ростом, но оказалось, что нет. Вдвоем с фермером они справились – Джозеф за ноги, Питер под плечи, и понесли, и это было как в мастерской, когда они тащили собрата-художника домой после хорошей выпивки. Только здесь не было мастерской, дом чужой, и тело Карантира странно холодное – но он был жив, Мари сказала это твердо. А Мари следовала за ними, неся фэйнорову сумку, и это тоже было странно – легкая, воздушная девушка, которая порхала по камням, едва касаясь их туфлями – и догоняет их почти бегом с мешком на спине.

Дом фермера стоял за обширным полем. Они недолго передохнули на полпути, у свежих пней. Фермер перестал озираться и теперь смотрел на них внимательнее и как-то испуганно.

– Он... живой вообще? – спросил он неуверенно.

– Да, – ответила Мари.

Питер наклонился к Карантиру пощупать пульс, как делают врачи. На запястье и вправду что-то вздрагивало – редко, еле заметно.

– Живой, – повторил он. И, подумав, протянул фермеру руку.

– Питер. Питер Росс.

– Джозеф, – пожал тот руку недоверчиво, а затем словно выдохнул.

– Зачем вы вернулись? – спросил он.

– Вот поэтому и вернулись.

Джозеф яростно почесал в затылке и велел торопиться, пока не стемнело.

– Абигейл! – заорал он хрипло, когда дом уже был близко – приземистый, из цельных бревен, построенный на сто лет. – Открой, быстрее!

Его ждали. Дверь распахнулась, и показалась женщина в чепце и простом платье – с двустволкой в руках.

– Господь всемогущий, ты жив!

– Я в порядке! Быстрее его в дом, помоги!

Казалось, Абигейл сейчас или пристрелит кого-нибудь из чужаков, или огреет мужа по голове прикладом, такое у нее стало лицо. Но она опустила ружье и придержала тяжёлую дверь, обитую железными полосами.

"Медведя легко удержит. А то и не медведя."

Дом состоял из двух больших комнат: одна – гостиная с очагом и кухней, и вторая – спальня за дощатой дверью. В гостиной стояли кровати – маленькие и узкие, каждая в отгороженном закутке. Карантира положили на ближайшую; она оказалась мала, его ноги свисали на пол, но теперь он хотя бы был в доме и в безопасности.

Мари сбросила мешок и снова бросилась к Карантиру делать что-то непонятное, а Джозеф с женой кинулись друг к другу и обнялись, так что Питер смущенно отвернулся. За них уцепились двое детей поменьше, а мальчишка-подросток, старший из них, стоял в стороне и смотрел на чужаков исподлобья, не зная, что делать.

– Пожалуйста, помогите, – попросил Питер. – У вас есть лекарства?

И понял, что женщина и дети в ужасе.

Они смотрят на него и особенно на Карантира, словно...

– Зачем ты его притащил? – Абигейл не отпускает мужа, но кажется, готова его трясти в гневе. – Что стряслось, что ты пустил демонов в наш дом? Ты в своем уме? Что с тобой сделали?

– Молчи! – кричит Джозеф, а сам сжимает ее руки, и они дрожат. – А то меня бы здесь не было! – он переводит дух, словно бежал изо всех сил. – Белый демон вдруг вышел из леса прямо на меня. Точно такой. Огромный. Я шевельнуться не мог, ноги мои ослабли. Стоял и молил Господа о спасении. А этот выскочил слева и бросился на зверя. И дрался с белым демоном, а потом белый страшно заревел и сбежал... Само провидение Господне уберегло меня, и послало помощь, и вернуло домой!

– Демон не может спасать людей! Не может! Как такое может быть?

– Да не знаю я, не знаю! Но если бы не они, белый демон убил бы меня и выпил бы моё сердце!

– Я человек, – сказал Питер медленно и мягко, чувствуя, что его самого сейчас затрясет. – Я не демон, мы не демоны, что бы вам не говорил тот страшный старик. Я обычный человек из плоти и крови, как и вы. Я живу в Нью-Йорке, я родился и вырос в нем, и я добрый христианин, как и вы, я хожу в Первую пресвитерианскую церковь на Пятой авеню, а в детстве пел там в хоре... Я художник, рисую картины, я рисовал картины для нашей церкви, я рисую портреты обычных людей и красивые места, я приехал сюда только для этого. Верите ли вы мне?