Текст книги "Акадия (СИ)"

Автор книги: Мария Кимури

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Питер посерьезнел.

– Даю слово, что не буду заходить внутрь дома твоей семьи ни при каких обстоятельствах, – торжественно произнес он.

Мари кивнула. А Питер добавил:

– Только хорошо бы по дороге найти ещё воды.

День был еще в разгаре, когда они вышли на береговую тропу. Здесь не было никого – но и спокойствия тоже в помине не было. Глазами Карантир видел свежепримятую траву по краям тропы, а в воздухе ещё висел запах дыма и нечто другое – подобное горькому дыму зловещее ожидание.

– Здесь прошли совсем недавно, – сказал он напряжённо. – Их много, и они несут факела.

Мари побелела.

– Быстрее, – сказал он. – Мы их догоним.

Питер опустил котелок с чашами в кусты, чтобы не мешали, и поправил за спиной карабин.

***

Абрахам так и не очнулся до конца к утру: он вроде бы сознавал, где находится, но весь был в своих мыслях – твердил невидимому собеседнику, как они были правы, изгоняя злобных язычников, убеждал и повторял одно и то же.

Так что на утренней проповеди Мозес говорил один, без поддержки.

Всю свою ярость он привычно облек в слова и обрушился на проклятого демона с обвинениями, что тот одурманил разум Абрахама и привел его к безумию. Человеку ведь не под силу сотворить такое с другим, это может быть только дьявольской силой!

Вот только отклика теперь не было на лицах. Его слушали и даже слышали – но снова убедить их и затронуть их душу он не мог. Как будто слова разом потеряли силу. Как будто он сам ее потерял.

Они все слышали слова проклятого демона про их с Абрахамом тайны и ложь. И теперь молчали, и Джозеф молчал – он был там, он слышал все, о чем Абрахам говорил, и теперь был угрюм и словно закрылся. А на него смотрели. Его уважали.

После проповеди Мозес хотел с ним поговорить, но тот ушел молча и увел всю семью.

Нужно было что-то сделать. Что-то особое сказать, чтобы снова вернуть в их души доверие к нему – и страх перед грехом. Грех подступил слишком близко, а страх почти ушел – единство общины расползалось, как гнилое старое сукно под пальцами. Но что будет с ними без духовного объединения, кем они станут? Простыми грешниками, живущими каждый сам по себе? Разбредутся по свету за случайными манящими огоньками всех грехов, которые обещает нынешняя жизнь? Он словно повисал в воздухе без опоры. Их сплочённость, их доверие к нему связывали всю общину – что будет с ними теперь, без этого?

...Как дозваться их теперь, как пробудить, как воззвать к страху перед Господом и грехом, который защищал их столько лет?

Вроде бы вот он, ходил перед их глазами, грешник издалека, вот он бог знает как вынудил Абрахама заговорить – и это никого не пугает больше! Как дозваться до них теперь, как донести весь ужас этого?

Он не пошел домой после работы, а вернулся в молитвенный дом в сумерках – подумать. Хотел зажечь свечу – и не стал. Не стоит другим видеть его здесь в растерянности.

Он так и сидел, уже в темноте, и потому услышал эти странные лёгкие шаги снаружи, едва слышный шорох. За ними – несколько слабых бульканий чего-то льющегося, с той стороны, где молитвенный дом выходил к картофельному полю. А потом тихое, но узнаваемое чириканье серной спичкой.

В первый раз у чужака не вышло, а второго раза не было – Мозес выпрыгнул из окна и бросился на звук.

Схватить негодяя он не сумел – тот вывернулся, лёгкий и быстрый как мальчишка и даже быстрее. И побежал за ним Мозес только от ярости, частью мысли зная уже, что бесполезно. Вот только из темноты вдруг появился ещё один, ждавший в стороне, закутанный в старый плащ, какого даже Абрахам уже не носил... Его лицо мелькнуло в тени и в свете только обозначенной на горизонте луны, а потом оба будто утонули в тенях, и даже топота ног не осталось.

Но Мозесу хватило и этого, чтобы его узнать.

Хозяин нечистого дома, сожженного двадцать лет назад вместе со всеми внутри.

И все вдруг сделалось ясным, будто от вспышки. И появление шатуна. И черноволосый демон – орудие в чужих руках. Старый колдун вернулся, чтобы в отместку извести их всех. Чтобы его посланцы сеяли раздоры в общине, а он уничтожил их поодиночке! Вот оно, сердце зла, творящегося с их общиной в последние дни, вот настоящий слуга Сатаны!

Он полыхал яростью всю ночь – и утром он нашел слова, чтобы ее донести, весь свой праведный гнев на эту нечисть и всю опасность, которую она несла. Он старался представить себя Абрахамом, чтобы говорить горячее – и у него получилось. Он сумел вновь ненадолго их объединить, передать им этот отблеск праведной ярости и страха перед нечистью, и с облегчением увидел, как они вновь ему отзываются, как объединяются вокруг него снова.

... Как и должно быть. Пусть и не так ярко, как должно. Пусть даже Джозеф хмурится, и отворачивается его жена, держа детей за руки.... Пусть. Они молчат. Они пойдут за ним.

Днём он собрал их всех – и не только мужчин с ружьями. Настоял на том, чтобы с ними пошли женщины и старшие мальчишки.

Пусть увидят все своими глазами. Пусть почувствуют то, что чувствует он.

Может быть так он изживет их сомнения.

Часть 19

Тропа была бесконечной – поднималась, поворачивала, спускалась, а они спешили, а время шло. Солнце скрылось за прозрачной дымкой, дымка становилась все гуще с каждой пройденной сотней ярдов, превращалась в туман, который скрыл от глаз море и небо, и только тогда они за очередным поворотом услышали шум.

Шум доносился оттуда, сверху, куда вел едва заметный, но уже знакомый Карантиру поворот, где в стороне от тропы стояли обгоревшие развалины каменного дома.

Они взлетели по тропинке и остановились на краю поляны.

Туман здесь был особенно густым, словно облако легло на землю в пасмурный день. Лес с другого края едва просвечивал силуэтами. А на поляне суетились люди – много, десятка два. Они не заметили троих – заняты были. Одни таскали сухие бревна из леса, и топор там стучал, а остальные собирали хворост и несли к дому, сваливая под остатки стен. Даже подростки и женщины. Голос Мозеса доносился с другой стороны дома, он звучал почти непрерывно – все приказывал и раздавал указания, заполняя каждую паузу.

Стены дома были выше, чем Карантир помнил, сверху была наведена грубо сколоченная деревянная крыша, обложенная сухой травой. У пустого дневного проема входа, как стражи, стояли два камня, и какие-то другие валуны виднелись справа и слева – старые, мшистые, но Карантир помнил: их там не было.

Внутри не было видно никого, и внутрь не заходил никто. Густой туман висел там, в темноте внутри стен, лоскутом мокрых сумерек. Но Карантиру показалось, что он светится изнутри.

– Опять?.. – вырвалось тихо у Мари. Ее шатнуло, щеки побелели.

Карантиру так и бросилась кровь в лицо.

– Пристрелю тварь, – выдохнул он, выдирая револьвер из кобуры, и потянулся левой рукой к Мари, поддержать, но схватил только пустоту. Мари уже бежала к толпе.

Карантир выстрелил в воздух – и все это нервное, беспокойное движение замерло и затихло.

И потерявшийся было крик Мари разлетелся надо всеми, пронзительный и яростный:

– Как вы смеете! Как вы можете! Мы живые!! Мы все живые!!

Они шарахнулись от нее в стороны, бросая дрова, даже слишком легко бросая.

– Ведьма!! – заорал Мозес откуда-то из-за стены. – Не слушайте! Делайте свое дело!!

– Стоять всем! – скомандовал Карантир, устремляясь вперёд. Мозес вывернул из-за угла дома, заорал:

– Ты! – и замер, соображая, что сказать.

А люди уже шарахнулись от Карантира, и даже мужчины с оружием, что стояли в стороне, медлили, не готовые сразу стрелять.

– Вы не можете! Не можете жечь живых в огне!! Ты не можешь!!! – кричала Мари всем сразу и кому-то одному, и совсем не Мозесу.

Там стоял Джозеф, замерев как истукан, а с ним рядом и Абигейл, и ее старший сын, мальчишка, что спрашивал Питера о рисунках.

И на лице Джозефа был ужас понимания.

– Решил поиграть в суд Линча, Мозес? – Карантир щелчком взвел револьвер. – Сжечь кого-то всей толпой, чтобы повязать людей кровью. Ещё раз!

– Это демоны! – хрипло выкрикнул Мозес, кулаки его сжались.

– Это живые! Не смей жечь живых! Не смейте! – голос Мари сорвался.

– Здесь творится чертовщина! – выкрикнул кто-то из толпы.

– В доме туман! Не можем войти внутрь!

– Вас не приглашали в этот дом! – рявкнул Карантир. – Или ты, Мозес, всегда рвешься в чужой дом незваным? Или здесь дом – это проходной двор? У нас в Аризоне за такое пускают пулю в лоб!

Карантир не поднимал револьвер, но успел бы. И те, с ружьями, догадывались, что успеет.

Вот только стрелять было нельзя.

А в доме тем временем замелькали тени, и высокая фигура появилась в дверях, встав прямо у входа и разом сделавшись отчётливо видимой.

– Мари! Это ты! – донёсся мужской голос словно со стороны. – Скорее заходи! И зови друзей. Вместе мы здесь продержимся!

Люди шарахнулись от дома. Кто-то охнул, вскрикнула женщина.

"Будь ты проклят, старый интриган..."

Питера шатнуло к двери, к стоячим камням у входа. Шагнет туда – и больше не вернется.

– Ни за что!! Я не войду! И вы не смейте входить! И ты! – Мари сверкнула глазами. Питер помотал головой, бросил взгляд на Мари и растерянно отступил назад.

– Мое дело здесь! – отрезал Карантир.

Но время было упущено, впечатление – испорчено.

– Так вот оно что! – воскликнул Мозес, перебивая его. – Смотрите, братья и сестры! Они не просто демоны! Они – слуги! Они прислуживают этим призрачным колдунам, сатанинским тварям! Мы боролись с ними столько лет, и вот теперь чужаки и ведьма вернули их из ада! Не выпускайте их! Пусть горят! И дьявольская семья, и их слуги! Пусть сгорят все вместе в очистительном пламени!

– Я никому не служу! – Карантир повысил голос, но внимание толпы уже ускользнуло. Теперь все снова смотрели на Мозеса, испуганно и завороженно.

– Твое слово – ничто! Ведь главный здесь он! – Мозес ткнул пальцем: Конгар теперь стоял перед входом и улыбался. – Вот виновник всех наших бед! Он вызвал к жизни белого демона! Он снова пытается убить нас, захватить наши земли! И сделать царство Божие царством Сатаны!

– Никогда я не встречал таких лжецов, как ты, Мозес! – прогремел вдруг ему в ответ Конгар, его голос, сильный и властный, разнёсся над поляной.

Мозес обернулся. Уставился на него.

И Карантир замер.

...Вот в чем дело.

Ненависть – ядовитая, застарелая, настоявшаяся.

Они ненавидят друг друга, но встретились впервые. За много лет. Вот так, лицом к лицу.

Пусть говорят. Пусть ненависть прорвется.

А он послушает.

– Не смей говорить о лжи, слуга Сатаны! Ты сам и есть ложь! – Мозеса переполняла ярость, он едва не задыхался. – Лицемерное чудовище, ты обещал нам добрососедство! Ещё тогда! А сам натравил на нас ледяного демона из преисподней! Сколько братьев погибли тогда, лучшие из нас, защищая ближних! Кто, как не истинный дьявол, способен на такое! А когда мы уничтожили вас, сам Сатана прислал своих слуг сюда, тебе в помощь!

– Ты, проклятый, лживый властолюбец! Ядовитый язык! – Конгар выпрямился, сделавшись выше всех, его голос зарокотал эхом в лесу. – Это твой отец обещал нам быть добрым соседом! И вероломно напал на нас! Думаешь, я не знаю, кто вызвал к жизни белого демона? Он ваше создание! Твое, и твоего отца, и твоего… проповедника! – Он выплюнул это слово так, что толпа отшатнулась. – Вы сами его вызвали к жизни, ваша жестокость и вероломство породили его! А теперь вы снова пробудили его, и он пришел убивать, и ты, Мозес, тому виной! Как твой отец в свое время!..

– Мы покончим с демонами на нашей земле!! – заорал Мозес в исступлении. – С тобой, исчадие ада! А потом с ним! Братья, сестры! Слушайте меня!..

Он набрал воздуха в грудь, и в это мгновение тишины Карантир сказал спокойно, но слышно было всем:

– Шатуна больше нет. Я уничтожил его.

– ...лжешь!! – выдохнул потрясённо Мозес.

– Я уничтожил белого демона.

– Мы свидетели, – Питер поймал мгновение и выступил вперёд. – Белый демон покинул этот мир и больше не вернётся. Его душа обрела покой. Его тело захоронено на горе.

– Ваш остров в безопасности. Здесь нет никаких потусторонних тварей. Никто не угрожает смертью. Кроме вас самих!

Карантир обвел взглядом притихшую толпу.

– А главное, что я знаю – никто из вас не вызывал к жизни белого демона никаким колдовством. Потому что это сделал я сам!

Теперь даже Мозес сделал шаг назад.

"Я знаю, о чем ты подумал. Сколько крови это стоило, и чьей".

– Это я разбудил его неделю назад – по ошибке! И я же уничтожил его вчера. Исправляя сделанное.

Тишина стояла – как в глухую ночь.

– Такова правда. А не во взаимных проклятиях и обвинениях из ненависти.

– Чем докажешь свои слова? – Конгар говорил с надменным недоверием.

– Мы покажем захоронение шатуна на горе. Только сперва я расскажу кое-что ещё! – вскинув руку с револьвером, Карантир прервал начавшийся шум. – Я охотился на эту тварь! Потому, что за два дня до этого кто-то двуногий в белой шкуре с загнутыми когтями едва не убил моего друга Питера! Вот только кто это был, если шатуна разбудил я сам, в пещере на горе? Если он спал мертвым сном много лет, и даже его шкура сгнила от старости? Кто обрядился в белую шкуру, напал на мирного горожанина и нанес ему рану костяным острием? Уж не тот ли человек, который угрожал мне и до того, и после, требуя уехать? Вот он, здесь. И он мне ответит.

Карантир не отводил глаз, и Мозес взорвался:

– Ложь, снова дьявольская ложь!

– В вашем молитвенном доме, либо в доме самого Мозеса, где-то спрятана большая белая шкура, подобная той, что на шатуне, – Карантир вбил свою уверенность голосом, словно гвоздь, и обвел взглядом собравшихся. – Кто-то надевал ее, чтобы пугать – чужаков, или своих. Ты ее сам носил, Мозес, или нарядил послушного глупца? А кто-то ещё видел шкуру, даже не зная, что это!

– Дьявольская ложь! – заорал Мозес, но Карантир уже увидел главное. Томас, стоявший позади отца, отвёл глаза.

– Томас. – Парень вздрогнул. – Ты видел ее. Ответь, видел ли ты спрятанную белую шкуру в человеческий рост размером?

– Томас, – сказал Питер мягко. – Скажи не нам. Скажи правду своим братьям и сестрам. Во имя Господа.

Губы парня дрогнули, его взгляд метался – то на отца, то по сторонам, к людям, смотрящим сейчас на Томаса в потрясении. Он выглядел сейчас совсем мальчишкой, этот уже выросший, но сгорбленный, ссутулившийся парень, и смотрел на отца, нелепо вывернув голову снизу вверх – как будто в детстве его били, пока он не разучился держать её прямо.

– ...да, – сказал Томас с трудом.

– Болван! – Мозес не сдержал презрения – и словно на спусковой крючок нажал.

– Ты учил меня! – закричал Томас в отчаянии и внезапной ярости разом. Он был теперь в центре пустого круга, совершенно один. – Учил говорить правду братьям! Учил, что нельзя лгать перед Господом! Сам учил!!

– Прокляну! Ты, презренный сын, попадешь в ад!

– Ты хотел, чтобы я лгал? Да?? Скажи мне!! – голос мальчишки сорвался.

– Ты ничего не сделаешь ему, Мозес. Ты трус, – Карантир сощелкнул курок и опустил револьвер в кобуру. – Ты же ничего не рассказал своим братьям о том, как появился белый демон! Верно? Это случилось на твоих глазах! Это ты с отцом убивал индейцев на их стоянке, это ты слышал проклятие шамана! Двадцать лет назад! И не сказал братьям ни слова! Почему? Боялся, что не будут верить тебе?

Теперь его все слышат. Теперь никто не посмеет сказать – они не знали.

– Абрахам тоже был там и все видел. Он уже стар и безумен, но мы успели его расспросить. А ты знал – и молчал!

– О, я тоже знал это! – донёсся голос Конгара. – Какие же вы жалкие лицемеры!

– Конгар, не тебе говорить о лицемерии, – Карантир указал на него, и взгляды людей невольно обратились туда же. – Не хочешь ли поведать о своих интригах? Расскажешь, как поджёг гостиницу, чтобы стравить фермеров и горожан? Пытался похитить Мари и заставить ее молчать! Что еще я узнаю о тебе, подлец?

Краем глаза Карантир увидел, как побледнела Мари – но не проронила ни слова.

– Этим людям нечего делать на моей земле! – отрезал Конгар. – Мы пришли сюда прежде них – и вернём ее себе! Ты должен нам помочь – или не стоять на пути!

– Это наша земля! – заорал Мозес в исступлении. – И вы, исчадия ада и слуги Сатаны, сгинете отсюда по воле Господа!

– Молчать!!

Голос, которым Карантир отдавал приказы в бою, раскатился по поляне и эхом пошел по лесу.

– Вы, проклятые отцы, недостойные своих детей! – ярость рвалась наружу, и Карантир едва удерживал ее. – Ненавидьте друг друга! Убивайте друг друга, если хотите! Грызите горло друг другу! Но я не дам вам погубить детей! Они родились, чтобы жить! А не умирать и не убивать! – Горло на мгновение перехватило. Он шагнул вперёд, в пустой круг, где в центр одиноко стоял мальчишка Томас, положил руку ему на плечо, и тот вздрогнул. – Нет! Вы не пошлёте детей на смерть. Я беру ваших детей под защиту! Не смейте тронуть их! Даже думать об этом не смейте!

– Я с тобой, – спокойно сказала Мари, вставая рядом.

– И я с тобой, – Питер перехватил карабин. – В жизни ни в кого не стрелял. Но я выстрелю в любого, кто нападет на Мари. Или на моего друга Карантира. Или на Томаса.

Тишина.

– Мари…

– Отступись, отец, – и голос Мари стал твердым, как железо.

– Отец, не бери грех на душу! – крикнул Томас. Он так и стоял, не двинувшись, упрямо склонив голову. – Не начинай смертоубийство! Мы все просим тебя!

А Мозес озирался нетерпеливо и растерянно.

Он ищет поддержку, понял Карантир. Пытается зацепиться хоть за кого-то, и сейчас, пока ее нет...

– Все, кому дорог этот остров и жизнь на нем, – воскликнул Карантир, – идите к нам! Не бойтесь!

– Ничего не бойтесь и не страшитесь, – торжественно поднялся голос Питера. – Вспомните слова Господа! Ведь Господь – это любовь!

– Вы будете прокляты и сгорите в адском огне, – сказал Мозес хрипло. – Все казни египетские упадут на ваши головы!

"Лучших слов и желать нельзя".

– Идём к ним, – услышали они женский голос.

Абигейл подтолкнула сына и вышла вместе с ним из круга растерянных людей, присоединяясь к Карантиру и Томасу.

– Абигейл! – крикнул ее муж.

– Джозеф, ты знаешь, что надо сделать.

– Я тебе запрещаю! – взорвался Мозес.

– Она не рабыня тебе! – перебил его Карантир. – Не смей мешать выбору свободного человека!

Абигейл тяжело встала рядом с Мари. Сын стоял рядом с ней, упрямо хмурясь. А Мари вдруг улыбнулась – и встретила слабую улыбку фермерши.

– Джозеф, я всегда была на твоей стороне, – сказала Абигейл мягко. – Будь же и ты на моей. Прошу тебя.

– Ты предашь меня, Джозеф? – воскликнул Мозес с жаром. – Встанешь рядом с демонами? Предашь Господа? Станешь, как Иуда?

Странно было чувствовать, как эти слова разбивают что-то незримое. И делаются последними. Джозеф расправил плечи, посмотрел на Мозеса прямо и сказал – так, словно произносил проповедь на собрании в молитвенном доме, а не стоял в лесу среди тумана:

– Я следую за Господом, но не ты мой Господь, а Иисус Христос. Я внимаю слову Господа, но не Абрахам пастырь мой, а Иисус Христос. Господь непогрешим, а ты можешь ошибаться. И ошибаешься сейчас.

– Ты...

– Ты – ошибаешься, Мозес. Хватит проклятий. Вернись в свой дом. Подумай о своих грехах. Мы не пойдем за тобой больше.

Он тяжело прошагал к Абигейл, встал рядом и взял ее за руку.

– Я люблю тебя, Джозеф.

– И я тебя.

– Идите к нам, братья. И ничего не бойтесь, – воззвал Джозеф, и толпа рассыпалась.

Больше не было общины, соединенной одной волей. Люди разбредались, многие подходили к Джозефу и Абигейл, другие отступали, собирались в кучки в стороне. Вскоре возле Мозеса осталась лишь небольшая группа – двое мужчин постарше и две совсем старых женщины, и те беспокойно и растерянно озирались. А Карантир все смотрел на него, не отрывая взгляда. И Мозес молчал.

– Вы будете прокляты! – заговорил Мозес наконец, но уверенность ушла из его голоса. – Эта земля...

– На этой земле будут просто мирно жить, – оборвал его Карантир.

– Он вам не даст!

– Кто здесь, кроме вас двоих, ещё хочет войны и крови?

– Моя семья пойдет со мной, – бросил Конгар со злорадством. Он все еще стоял у порога, наблюдая. – Наша любовь останется в нашей семье. Она не для вас.

– Я не пойду с вами! – закричала Мари, и люди вокруг вздрогнули и повернулись к ней. – Не теперь, когда ты едва не уничтожил нас снова! Хватит! Эван! Иди ко мне!

Он шагнул из-за спины Конгара – высокий блеклый парень. Ни на кого не глядя, перетек порог каменного дома и молча, переступая словно через силу, подошёл к Мари.

– Вернись, – приказал Конгар из-за порога, уверенно и привычно.

Но Эван остался. На отца он не смотрел – глядел в сторону.

– Вернись, я приказываю!

– Он не будет.

Теперь это была женщина.

Она переступила порог легко, и длинное платье послушно колыхнулось, не мешая ей идти мимо Конгара и встать рядом с детьми.

– Я устала, – сказала она Конгару негромко. – От твоих пустых идей, от твоих бессмысленных планов, от жертв сейчас, чтобы было твое "потом, когда земля будет наша"... Они никогда не сбудутся! У нас появился шанс что-то исправить – и ты готов пожертвовать им в безнадежной борьбе!

– Ты предаешь меня, Норвенн?

– Ты – предал нас, – отрезала она. – Мы здесь, а ты сидишь за порогом в бессмысленном прошлом, полном призраков былого величия и важности. Ты не тот, что был, и мы не те. Но у нас есть шанс на новую жизнь. Иди к нам. Воспользуйся им.

Конгар молчал. Он не смотрел на нее. Он стоял на пороге, между двух камней, один, и сверлил взглядом Мозеса. А тот смотрел на Конгара, удивительно похожий сейчас на него, с такой же тяжёлой ненавистью на лице, от которой скрипят зубы и желваки мышц перекатываются по лицу.

...Мгновение, и Мозес развернулся и пошел прочь.

Две старые женщины поспешили за ним, что-то твердя, но он даже не посмотрел на них.

Конгар смотрел ему вслед неотрывно, пока Мозес не скрылся за деревьями. А потом отступил за каменную стену и пропал сам.