Текст книги "Акадия (СИ)"

Автор книги: Мария Кимури

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Часть 16

– И ты им веришь? Что они непричастны к поджогу?

Питер был мрачен. Фермы остались позади, смятенные пуритане тоже, но в голове так и звучали их голоса, то возмущённые, то недоуменные, повторявшие слова клятвы.

... Теперь Карантир ненавидел клятвы. И вот он сам же помогал требовать ещё одну!

– Теперь да, – сказал он, размеренно шагая и оставляя в дорожной пыли отпечатки посоха. – Почти.

Вокруг недоуменно замолчали, и он добавил:

– Они поклялись на Библии, что все присутствовали на вечерней молитве. Если бы кто-то солгал, другие невольно показали бы это. Не все же время они лжесвидетельствуют...

– Они лгут перед Господом каждый день, – буркнул Эндрю.

– Но многие там верят в свои слова. Лгать напрямую, зная, что лжешь, и веря, что Создатель покарает за ложь перед ним? Нет, страх выдал бы их. Но они не боялись клясться. Поэтому я им верю. Почти.

– И Абрахаму? – хмыкнул Питер.

– А этот ничего не делал сам! – Карантир стиснул посох. – Он трус! Прятался за сильных, за старших, за доверчивых! Он травил их ненавистью, не думая, что будет дальше! За него всегда думали другие!

– Ага, – Эндрю шумно сплюнул в придорожную траву. – Мозес!

– И такие, как он.

– Какая гнусность, – сказал Питер с отвращением. – Как могут такие верующие люди оказаться настолько испорчены?

– Это страх, – отозвался Карантир коротко.

Напряжение схватки слов и воли отпускало его, снова подступала усталость и боль в сердце. Но отдыхать не было времени; следовало вернуться в безопасный пока городок и выпить ещё хозяйского кофе.

Аллен шел позади всех и молчал.

– Но кто же тогда мог поджечь гостиницу? – после некоторого молчания Питер не утерпел.

– Я не знаю. Уверен только, что надписи – ложный след. Кому-то нужно было, чтобы вы в гневе пошли с оружием на пуританскую общину, и ваше добрососедство сменилось открытой войной. Кстати, мистер Аллен! Что все-таки означает ваш договор о добрососедстве?

– Он значит, что мы и они признаем друг друга как добрые соседи, а не враги, – донёсся голос Аллена сзади.

– То есть, не убиваете, не портите имущество и не пытаетесь друг друга сжить со света?

– И разрешаем инциденты мирно и дипломатически, не прибегая к оружию, мистер Фэйнор.

– Что ж, надеюсь, мое разрешение, хм, инциндента укладывается в правила вашего договора.

– Примерно так же, как и сам поджог – на грани допустимого... но я думаю, они не станут протестовать.

– Ваше благоразумие спасло от многих бед. А теперь я их испугал, особенно зачинщиков. Думаю, это утихомирит тамошние горячие головы.

Хозяин покачал головой, но ничего не сказал.

– А что с белым шатуном? Все это настолько невероятно... – вздохнул Питер.

– "Есть многое на свете , друг Горацио, что и не снилось вашим мудрецам..." Все это правда, или по меньшей мере правдиво. Они сами, своей жестокостью, не понимая как, вызвали к жизни эту тварь, и конечно, она совершенно неуправляема. Так что проблему создали они, а решать придется нам... Мне надо подумать, – заключил Карантир и умолк.

Остаток пути они прошли молча.

Еще на подходе к поселку они услышали шум голосов, и Карантир понял, что его надеждам отколоться от Питера с Эндрю и спрятаться в гостинице, чтобы немного поразмыслить, не суждено сбыться.

Толпу они увидели издалека. Возле пристани толпились и шумели женщины, и среди них мелькала темная и блестящая голова Мари.

– Что еще случилось?! – воскликнул Карантир и ускорил шаг, насколько мог.

Растрепанную Мари держала за локоть незнакомая старая женщина, высокая, очень прямая, с горделиво поднятой головой.

– Это Рейчел... – выдохнула Мари, чуть собралась и повторила: – это миссис Рэйчел Кэрри. С того берега залива.

– Добрый день, – Голос у Рэйчел был нежданно звонкий и ясный. – И я рада встретить друзей Мари так же, как и ее саму.

– Я Карантир Фэйнор. Что случилось?

– Меня... пытались похитить, – проговорила Мари, запинаясь. Питер рядом вздрогнул.

Девушка держала себя в руках, но лицо ее было подобно маске, а руки дрожали.

– Мистер Аллен, сделайте Мари чая с молоком, – распорядился Карантир. – Мы с Мари пойдем к вам.

– Конечно, мистер Фэйнор, – кивнул хозяин гостиницы и повернул к себе.

– Пусть... пусть Рэйчел тоже пойдет, – попросила Мари и добавила тише: – Мы знакомы.

Карантир кивнул.

Едва за ними закрылась дверь гостиницы, Мари рухнула на стул и разрыдалась. Рэйчел без смущения уселась рядом, обняла ее и позволила спрятать лицо в складках своего платья, что-то шепотом приговаривая.

Аллен принес чайник для всех и молоко к нему для Мари и деликатно сбежал на кухню. Карантиру даже показалось – он не хочет знать, что произошло.

Питер маялся у дверей. Ему явно хотелось утешить Мари, но Рэйчел успела раньше, и получалось у нее это увереннее и лучше, и, не зная, что делать, он все отступал ко входу. Он уже решился было незаметно выскользнуть наружу, чтобы не смущать Мари своим присутствием, и даже приоткрыл дверь, но чуткая Мари услышала скрип, выпрямилась и сказала, не пряча красных глаз и распухшего носа:

– Постой. Не уходи. Вы... мои единственные друзья здесь. Кому мне ещё рассказывать?

Ещё несколько вдохов – и рассказ полился из Мари вместо слез, такой же неровный и сумбурный.

...Ей было беспокойно. Она тревожилась за них, корила себя за то, что осталась. Все валилось их рук, и она решила выйти на улицу, пройтись. И там, в дальнем конце улицы, в стороне от глаз работающих и хозяек она их и встретила. Отца и Эвана.

И отец принялся уговаривать ее вернуться, мягко, но настойчиво, как он умел. Она помнила эти уговоры, ведь бывало и раньше, что она уходила в гневе; помнила она и то, что поддавшись на уговоры слишком быстро, она редко добивалась того, что хотела. Это всегда было лишь начало, лишь после нескольких таких разговоров отец соглашался пойти на уступки в том, что было ей важно.

А сейчас отец просил ее вернуться домой, где ее любят, где уже есть новый малый круг, и они будут строить настоящий дом, недоступный для окружающих, не так, как раньше...

Оборвав себя, Мари прижала ладони ко рту и ужасом посмотрела на Питера и на Рэйчел, словно она только теперь поняла, что сказала.

– Простите...

– Я все знаю, милая, – сказала Рэйчел мягко.

– Мари, это вы меня простите... мне следовало уйти... но я клянусь, что никому никогда не скажу ни слова! – выпалил Питер с жаром.

– Ничего страшного не случилось. Просто продолжай, – сказал Карантир.

Мари нервно закивала.

...Она повторяла отцу, что дело не в ней, дело в неблагодарности! Он хотя бы мог предложить своему спасителю укрытие, если оно понадобится, от белого шатуна!

Тут уже Рэйчел посмотрела внимательно и грустно:

– Так он вернулся.

– Он здесь, – кивнул Карантир.

Женщина только тяжело вздохнула.

...И отец заверил Мари, что да, он сделает это, если Мари пойдет с ним сейчас.

И она услышала в этом фальшивую ноту. И потребовала сказать это лично Карантиру.

И тогда отец и Эван вдруг схватили ее с двух сторон, пытаясь зажать рот и увести в лес! Но Мари сопротивлялась и, как-то вывернувшись, закричала, позвала на помощь, хотя никого не было, и они не успели ее снова ухватить, как на улицу выбежала Рэйчел. И ее не могло быть здесь, потому что Рэйчел...

– ...давно уже в могиле?

– Прости...

Но Рэйчел просто засмеялась в ответ.

– Мы были знакомы с Мари, – сказала она. – Я не видела ее много лет, и думала, что она погибла тогда. Я выбежала на крик о помощи, увидела ее... и узнала ее сразу, хотя она.. повзрослела.

"Но совсем не изменилась," – понял Карантир недосказанное.

– И потом?

– Отец и Эван исчезли в лесу. Рэйчел созвала людей, сказала им, что кто-то пытался похитить меня, сказала, что знает меня...

– Что ты дочь владельцев сгоревшего дома у гранитной бухты, и я готова свидетельствовать за тебя, если будет расследование.

– Не будет расследования. Кто мне поверит.

– Все тебе поверят, милая, – твердо сказала Рэйчел. – Меня слишком многие знают на острове, и мое слово имеет вес. А через несколько дней сюда приплывет мой сын с женой, и у него достаточно связей в большом мире, чтобы делу уделили настоящее внимание, а не как обычно.

– Кому мы были нужны в мире? – грустно спросила Мари.

– Мир меняется, милая. Ему теперь есть дело и до дальних окраин.

– Я не хочу, чтобы с ними что-то случилось. Я просто...

– Они не посмеют попробовать еще раз, – тяжело сказал Карантир. Злоба закипала в нем, словно нерадивый отец Мари снова плюнул в лицо, лично ему. – Благодарю вас, Рэйчел.

– Спасибо, – сказал просто Питер.

Рэйчел улыбнулась. Морщины лучами разбежались по ее сухому лицу.

***

– Я до заката в поселке, в гостях у жены пекаря Далтона. Это второй дом вдоль улицы от пристани, – сказала вскоре Рэйчел. – На закате отправлюсь обратно на свой берег. Обязательно найдите меня, если что-то понадобится.

С этими словами она вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Аллен тем временем сварил Карантиру ещё крепкого кофе, не дожидаясь просьб. Кофе горчил на языке, заставлял сердце биться сильнее, побуждал действовать, и это было истинным счастьем сейчас, когда он устал, словно махал мечом всю ночь, а не прошёлся до соседей ради неприятного разговора.

– Нас преследует белая тварь, – произнёс Питер растерянно. – Мари преследует собственная семья. Пуритане назначили нас врагами... И всё это какая-то безумная чертовщина!

Карантир тяжело посмотрел на художника.

– Я никуда не уеду, – заявил он. – Вы – можете.

– Я тоже. Это ничего не решит, – сказала Мари. – Я хочу мирно жить дома, а не скитаться по чужой стране, среди чужих людей.

– Но мы могли бы тебе помочь!

Питер воодушевился. Он налил Мари чаю и принялся рассказывать о Нью-Йорке, огромном городе возможностей, где у него есть друзья, на которых можно положиться. О том, что у многих родные и знакомые живут в окрестностях, там леса и озера, и что если взяться всем миром, обязательно найдется тихое и спокойное место для жизни, хоть в большом городе, хоть в маленьком.

– Я не хочу, – просто ответила Мари.

И настала тишина. Даже Питер умолк, остановив порыв уговаривать дальше.

Кофейная гуща со дна чашки горчила.

– Мы ведь думали об этом не раз, – заговорила вдруг Мари снова. – Особенно после той войны... Чтобы ехать дальше, нужна надежда. Что, если нам не место на этом берегу, мы хотя бы можем построить новый дом на другом. Только надежды не было. Куда нам уезжать, когда нет надежды? На север? Но там правят те же люди, что изгнали отсюда наш народ. В Луизиану, страну москитов и крокодилов, где наши яблони умирают от жары? Или, как многие тут, на запад, прочь от моря, в степи и пустыни? Я не знаю, как жить без моря. Никто из нас не знает.

Карантир молчал. И думал, что не может в воображении увидеть эту деву-родича в сухой степи. Словно сам воздух там вытянет ее силы и воду из жил.

– Мы остались, и больше не говорили об этом. Ни разу.

– Я не знал... – сказал Питер. – Я не знал, что вы остались здесь не по доброй воле.

– Мы остались по своей воле. Может быть, не очень доброй – но своей.

– А ты... – Питер обернулся.

– А я не приехал бы сюда по доброй воле, знай, во что меня впутают! – зло отозвался Карантир. – Но я уже внутри этого змеиного гнезда, и теперь я хочу уничтожить белую тварь! Нечего ей делать на этом свете! А соседские проблемы пусть соседи решают сами, по своим "правилам добрососедства"!

Мари только вздохнула.

– Я так и не спросила... что вы узнали о нем?

– Он вождь индейского племени, которое жило здесь на горе. Был им. Знала их?

– Знала, – сказала Мари медленно. – Я не встречала их сама, но мои старшие... жили с ними в мире.

– Как добрые соседи?

– ...Да, – кивнула она после короткой заминки. – У нас был договор. Потом началась война, договор был нарушен... но они не нападали на нас, а мы на них.

– Зато это сделали пуритане. Они победили, и индейский шаман проклял их перед смертью. А вождь стал воплощением проклятья.

– Вождь был... очень нехорошим человеком. У него было жестокое сердце.

– Поэтому только он и мог стать белым шатуном, демоном Киваквой с ледяным сердцем, выпивающим сердца своих жертв! Что вы натворили, дураки! Как можно вызывать к жизни таких тварей на такой древней прекрасной земле?!

– Мы?... – переспросил растерянно Питер.

– Все вы... Творят зло одни, платят всегда другие... – Карантир махнул рукой.

– И как же быть? – пробормотал Питер мимо всех. – Господь помоги нам, как браться за такое безумное дело?

– Демона можно уничтожить огнем. Еще можно поговорить с ним, как друзьям, и распить с ним вместе чашу какого-то индейского отвара, чтобы растопить его ледяное сердце, – Карантир зло засмеялся. – Как по мне, сжечь проще.

– Как ты собираешься сжечь ледяного демона? – Мари надавила на слово"ледяной". – Как ты его удержишь, чтобы не ушел от огня?

– Подкараулить в пещере, завалить бревнами и поджечь все вокруг, – Карантир пожал плечами.

– Ох.. Ты же сожжешь там весь лес!

– Лес вырастет снова, а демон будет уничтожен. А ты предлагаешь протянуть ему чашу дружбы?!! Чтобы он откусил руку с этой чашей, а потом разорвал грудь? Ему хватит мгновений!

– Но он ведь не разорвал твою грудь, – Мари выпрямилась на стуле. – И не выпил твое сердце. Почему? И почему он выл тогда так, словно ему больно? Словно он получил ожог?

Карантир зло искал слова, но ответить не успел.

– Он не может тебя убить, Карантир, – сказала Мари с тихой и несокрушимой уверенностью. – В тебе есть что-то, то самое пламя твоего отца, которое сильнее его. И поэтому ты, наверное, единственный, кто мог бы протянуть ему чашу дружбы, чтобы вождь понял это.

– Ты не можешь это знать! – воскликнул Карантир.

– Не могу, – согласилась Мари. – Только предполагаю, и этот путь для тебя огромный риск. И потому ты не должен быть один. С тобой должны быть люди с огнем, готовые и способные отпугнуть демона, если он нападет на тебя.

– Даже если ты права, для тех, других, это смертельный риск!

– Я пойду с тобой, если это означает мир на этом острове, – просто сказала Мари.

Питер только хотел что-то сказать – и не нашел слов. Только смотрел на нее с ужасом и восхищением сразу. А она сидела спокойно, все в том же голубом платье, и её плащ был брошен на спинку стула.

– Это же я прошу тебя рискнуть, – добавила она. – Мне этот риск и делить с тобой.

Карантир собирался гневно возразить... И не заговорил.

Раз за разом он мысленно осматривал виденный склон горы, представляя, как нелегко выслеживать там в одиночку белого шатуна, не зная, где он, и стараясь не стать дичью самому. Как долго и скрытно выжидать у его логова. Как перед этим готовить бревна для заслона, а затем тащить эти бревна к его логову, в любой момент ожидая появления твари. Даже если у него будут помощники, это почти невозможно исполнить. А ведь ещё есть охотники, которые хотели выследить "огромного медведя" и могут не вовремя появиться... И все усилия могут быть напрасны, если шатун сбежит, прежде чем разгорится огонь. И ничего не получится, если они не успеют, и шатун набросится снова, и снова, в третий раз, Карантир попытается убить его, и почувствует этот мертвый лёд под белой шкурой...

Дважды. Он пробовал дважды. Третий раз будет совсем уж битьём головой о ворота.

И у него всё так же нет оружия, и он слаб. И нельзя отступить и подождать, потому что время уходит.

– Я согласен, – сказал он неохотно. – Рискнем.

Мари обернулась к Питеру.

– Послушай, Питер... я очень благодарна тебе за поддержку, – сказала она, и тот расцвел. – Но в этом тебе лучше не участвовать. Я буду вспоминать тебя с большим теплом, мой друг.

Питер переменился в лице. Растерялся. А затем нахмурился упрямо, словно снова навьючивая на себя чужие сумки.

– Я иду с вами, – заявил он.

– А теперь послушай меня, – Карантир подавил досаду. – Если ты хочешь идти, потому что твой друг и девушка идут навстречу опасности, и твоя честь не позволит остаться в стороне – не надо. И не только в том дело, что мы можем погибнуть. Мы понимаем, с чем имеем дело. Для тебя это – воплощённый ночной кошмар, смертельно опасный и незнакомый. Пусть и останется незнакомым.

Питер смотрел ему в глаза, и его мечущиеся мысли были раскрыты Карантиру, как протянутые ладони.

...Ему страшно идти, но прощаться – куда страшнее. Он ведь ничего не успел сделать, ничего не сказал Мари. А теперь они идут, и может быть, он никогда больше ее не увидит.

И он знает, что впереди – страшная сказка, в которую он придет своими ногами, и в ней должен слушаться своих странных друзей, просто чтобы выжить там и быть хоть немного полезным.

И конечно, он понимает – никто не будет его презирать за трусость, если он откажется.

Но он уже выбрал.

– Спасибо вам за заботу, – сказал Питер вслух и неловко улыбнулся. – Но я пойду с вами. Вам нужен кто-то, кто будет просто нести сумку и держать факел.

– Тогда решено, – кивнул Карантир.

Что ж, такой отряд ему достался в этом сражении, подумал он.

– Распивать чашу с чудовищами мне пока ещё не случалось, – сказал он. – Мне не хватает ответов. Мы должны как-то вызвать его. Нужно безопасное место на склоне горы, где будет прикрыта спина, и где есть путь отступления, – он снова торопливо вспоминал свой поход в поисках подходящего места возле каких-нибудь гранитных валунов или скал. – И нам нужно некое питье для этой чаши дружбы. Вряд ли Абрахам даже представлял, что там. Это какой-то здешний отвар? Что пили эти индейцы на праздниках, хоть кто-нибудь слышал?

– Я знаю, кто нам поможет составить отвар, – воскликнула Мари. – Тетя Рэйчел! Какое счастье, что она жива!

– Тетя? – удивился Карантир и невольно улыбнулся.

– Больше похожа на бабушку, – вставил слово Питер.

И недоуменно смотрел, пока они смеялись.

Часть 17

…Они уговорили Рэйчел помочь, хоть та и сомневалась, что из этой затеи что-то выйдет. Людей надо поднимать, говорила она. Против множества людей никакой зверь не мог никогда устоять, не устоит и этот. Мари не возражала ей, но как-то сумела заверить, не сказав ни слова неправды, что им нужен этот индейский отвар, и что если сначала они попробуют сами, так будет безопаснее для всех. Кроме них самих, конечно, о чем можно просто умолчать. И теперь женщины в доме колдовали, может быть, не только в переносном смысле, но и в прямом, собрав травы из запасов и огородов и составляя смесь для отвара – успокаивающего, пряного, согревающего.

Питер ушел в гостиницу, неопределенно сказав, что ему надо разобрать свои вещи, и Карантир смог побыть наконец один.

На пристани было хорошо, и никого не было в середине дня – какое счастье! Он позволил себе очистить голову от мыслей и просто слушал равномерный плеск воды под сваями, минуту за минутой.

В этот раз побыть одному удалось даже больше часа, а затем на пристань явился Эндрю – весь решительный, и широко и неспешно шагая.

– Мы с парнями поговорили, мистер Фэйнор, – сказал он. – Отряд надо собрать и разделаться с этой проклятой тварью. Позовем охотников из других поселков, если нужно. На острове хватает людей, кто умеет обращаться с ружьями. Сами не справимся – вызовем рейнджеров с материка. А то и армейский отряд из Портленда. Скажем, индейцы что-то мутят. Что думаете? – Карантир не ответил, и Эндрю продолжил. – Ваша помощь нам пригодится, мистер Фэйнор. Я понимаю, вам нужно время прийти в себя, но и нам надо несколько дней на сборы. За патронами сплавать, охотников собрать.

...Вот что он должен сделать, думал Карантир. Оставить людям их беды и уехать.

Он и так сделал больше, чем мог и хотел. Он здесь гость. Это не его история, не его проклятья, не его война. Он может помочь людям найти логово шатуна, а дальше пусть бы сами справлялись, как знают и умеют.

Только они не справятся.

У них тоже нет нужного оружия. Они не понимают, с чем имеют дело. Они не настоящие охотники, они просто умеют ружье в руках держать, бить кабанов и дичь. Что толку от их пуль и ножей для твари с той стороны? Они просто умрут там всем отрядом.

Но если он не хочет уезжать, можно немного подождать, набраться сил и повести их за собой – большой вооруженный отряд загонщиков. Они спалят половину горы к демонам, как он собирался. Он их научит и поддержит, и рано или поздно они огнем загонят шатуна в пещеру и сделают то самое: завалят ее дровами и поджарят его. Питеру и Мари не нужно будет рисковать.

А что шатун за это время убьет ещё кого-нибудь из охотников, или моряков, или ненавистных протестантов – это неизбежно. Это война. Эхо их, людской, прежней войны, разве не так? Но если он пойдет с ними – жертв будет меньше.

Ведь шатуна уничтожат все равно. Людей много, и однажды его судьба будет решена, как всех индейцев – даже если армия завалит эту сторону горы трупами невезучих. Разве только он уйдет в горы на материке, чтобы жрать там дальше всех, кто подвернётся; поводов для мести ему надолго хватит, бывшему вожаку и гордецу. Но тогда это тем более не его дело, не так ли?

– Ну что, пойдете с нами? – переспросил Эндрю терпеливо.

– Постой, – сказал Карантир. Слова вылетали не то, что сами собой, а словно мимо разума. – Сперва я попытаюсь сам.

– Попытаетесь – что?

– Взять его.

– В одиночку?

– Энди, послушай меня. Я охотник с детства, повидал много разных тварей. Я найду его быстрее любого здешнего рейнджера. У меня есть мысль, как с ним справиться. Без того, чтобы твои люди лезли под когти.

– Нет такой проблемы, мистер Фэйнор, которую не решит армия с большими пушками.

– Не торопитесь с армией. От военных больше бед, чем решения проблем. В нашем городе стоял отряд в конце войны, я знаю, о чем говорю.

– Повоевали?

– Пришлось.

Эндрю посмотрел куда-то вдаль, потом снова на Карантира.

– Помогите нам, мистер Фэйнор. Давайте вместе пойдем и угрохаем его, кто бы это ни был.

– Поверь мне, Энди, вам лучше подождать. Если ты поведешь своих соседей на эту тварь, то непременно увидишь, как она выпустит кому-то из ваших кишки. Лучше бы без этого обойтись. Дай мне немного времени, я попытаюсь сам.

– Вам она тоже может выпустить кишки. Или вы что-то другое придумали? Отравить или усыпить как-то?

Карантир не ответил. А Эндрю помолчал и вдруг произнес:

– Хорошо, мистер Фэйнор, Бог вам в помощь. Если не вернетесь, отряд мы соберем и пойдем сами. Но вы бы лучше вернулись целыми. Желаю удачи, она вам пригодится.

И ушел.

Одна попытка у него, подумал Карантир. Хотя – она и так одна. Сейчас, когда он все ещё ходит, будто тяжёлый груз несёт. И кто знает, хватит ли сил.

Последний разговор словно выпил оставшиеся душевные силы. Холод расползался внутри, отнимая желание идти, вставать, просто шевелиться. Даже солнечный свет будто потускнел, летний воздух потерял тепло, сияющее синим небо не приносило радости.

Не иначе, от бессмысленности того, что он творит.

Тварь даже не охотилась за ним, а он все равно ввязался в чужую войну. Не подумав, не разобравшись, всего лишь от избытка жизненных сил. Зачем? Для чего он пошел и разбудил её? И зачем теперь сам, как глупец, идёт на смерть просто так, без смысла и достойной цели?

... Ещё раз?

Что он делает в этом проклятом мире, где кишат люди и жмутся по углам осколки прежней жизни, бессильные, как эти родичи, что не выживут без поддержки, отравленные, как застоявшееся и гнилое болото?

Какая ирония – умирать в таком прекрасном месте, в окружении воды, лесов и древних скал...

...Питер вышел из гостиницы и решительно направился к пристани. В руках он нес блокнот и лист бумаги.

– Я хочу, чтобы ты засвидетельствовал мою подпись, – сказал он, подойдя. – Если случится худшее... мистер Аллен отправит это письмо.

Почерк у Питера был аккуратный и мелкий, к нему просилось слово "прилежный". Перечислив подробно свое имущество, картины и материалы к ним, он просил передать их "в случае моей смерти" родителям в Нью-Йорке. За исключением последней большой картины, которую он назвал "Акадия": ее он оставлял в дар "моему другу Карантиру Фэйнору".

– Если что – моим братьям, – Карантир написал аризонский адрес в углу письма, свое имя и поставил размашистую подпись, вовсе на его имя не похожую.

Решимость Питера потратить свои скромные силы вдруг помогла отодвинуть круговорот мрачных мыслей.

Решение принято, отступать поздно, и будь что будет.

А с другой стороны показались Рэйчел и Мари, черная и светлая фигуры, бережно несущие целый котел отвара.

– Боюсь, не напали бы на вас здесь, – заметила Рэйчел, подойдя. – Заночуйте у меня, на той стороне. Дом большой, места вам хватит.

– Спасибо, но нет, – ответил Карантир. – Это опасно для любого, кто нас примет, а у меня не хватит сил вас защитить.

Рэйчел не настаивала, только вздохнула.

– Переночуйте хотя бы на маяке, – сказала она наконец. – Скажете смотрителю, что вы от меня.

Вечером, когда солнце уже готовилось нырнуть за верхушки елей, от пристани отплыли две лодки. В одной была Рэйчел – она возвращалась домой, на ту сторону фьорда, где ее ждал крепкий, просторный и совершенно одинокий дом на вершине холма.

– Мы с мужем строили, – сказала она, прощаясь. – Он говорил, что выбрал место за вид. Такой, словно он снова в Ирландии... Надеюсь увидеть вас у себя в гостях... когда-нибудь.

А Питер, Карантир и Мари, взяв у рыбаков лодку, отправились на гранитный остров с маяком. И конечно, Карантир взялся сперва за весла первым, и конечно, он быстро запыхался, и тогда Питер забрал у него вёсла и сел грести сам.

Сегодня маяк горел. Смотритель был здесь, он уже разжег лампу и уже поставил ее под чудесную составную линзу маяка, направленную на пролив, чтобы свет лампы стал путеводной звездой для тех, чей корабль причудой судьбы войдёт в темноте в эти гранитные лабиринты. Карантир успел вообразить его себе – пожилого, худого и бородатого, похожего на рыбаков из поселка, и наверняка он тоже бывший рыбак. И наверное, он знает, что они здесь, видел их сверху.

Но на берегу никого не было. Им незачем было встречаться.

Сегодня не было ветра, лишь прохлада поднималась от воды. И здесь было действительно безопасно. Только плеск воды, отгорающий закат на стремительно темнеющем синем небе, темные горбы гранита и крупные редкие звёзды над ними, совсем низко, словно можно взять в ладонь.

Они сели на выброшенные морем обломки дерева, и Мари щедро налила им отвара – мягкого и немного терпкого, сохранившего чуточку тепла. И снова немного отступил холод изнутри.

– Эндрю сказал – они готовы пойти на тварь своими силами, – сказал он потом. – Если пойдут, всё тут же станет известно. Времени мало.

– Ближайшие дни будут теплыми и ясными, – кивнула Мари.

– Тогда поспешим, – заключил Карантир.

Больше словами говорить было не о чем, и он достал футляр с флейтами. Протянул Питеру металлическую флейту, тот принял ее со вспыхнувшей радостью. Мари с улыбкой достала свою.

...Она играла короткие танцевальные мелодии, в которых чудился праздник и танцы среди цветущих яблонь. Карантир вспоминал летние песни земли, которая когда-то звалась его именем, а теперь ушла под воду безвозвратно. А Питер подыгрывал им обоим поочередно, и пусть он играл совсем просто, но он был счастлив держать в руках такой красивый и хороший инструмент, и делился своей радостью щедро. Наверху проступало из вечерней зари звёздное море, внизу его отражала вода, а музыка заполнила остальное – маленькое "сейчас" для троих, которое больше не повторится.

***

Музыка согрела и успокоила их, и они спали на берегу, укрывшись одеялами, до утра.

Рассвет принес спокойную решимость. Солнце взошло, нужно торопиться.

Вернувшись в поселок, они торопливо собрали вещи. Котелок отвара, три большие миски вместо чаш, Мари завернула остаток трав в тряпицу и спрятала в сумку. Питер прошёл по поселку, набрал в поленницах тонких бревнышек; их расщепили на факелы, окунули в смолу, связали охапкой так, чтобы можно было навьючить на спину. И конечно, топор и оружие. Пока Питера не было, Карантир привел в порядок карабин, а ещё успел соорудить из своей трости копьё, расщепив ее верхушку, загнав туда охотничий нож и накрепко примотав полосками кожи.

– Так себе копьё, но лучше, чем без него, – сказал он.

Питеру он снова вручил карабин.

Эти хлопоты заняли утро, и они вышли, когда солнце уже стояло высоко. На небе не было ни облачка, и без того слабый ветер с моря стих, наползала жара.

Маленьким отрядом они уже привычно поднялись по тропе. Здесь стояла тишина. С фермерских полей тоже ни звука не доносилось, и ни движения, но Карантир решительно свернул мысли с этой дороги. Не сейчас.

Им нужен шатун. Сейчас, при ярком солнце, они будут его искать, а не наоборот. Ведь шатун наверняка прячется от света и тепла в своей пещере.

И он повел их наверх, тревожной, хорошо памятной дорогой к гранитному куполу.

Присутствие твари почти не чувствовалось на этом пути, и все же близко к пещере он подходить не стал – остановился сам, почуяв знакомый уже холод, и спутникам запретил далеко отходить от себя. Втроём они обыскали склон вблизи пещеры, которую Карантир теперь чуял ясно и безошибочно, как невидимый холодный ветер, и нашли ярко освещённую солнцем поляну, вдоль которой тянулся гранитный горб.

Вокруг – лишь усыпанный хвоей склон, просторно стоящие старые деревья и отдельные валуны. Много места. Легко отступить и бежать. Можно прижаться к камню и обороняться, если хватает сил. Можно быстро забраться на этот горб и уйти по нему далеко.

– Годится, – определил он устало.

И снова началась просто работа – собрать побольше хвороста, срубить засохшие молодые деревца на дрова, припасти лапника для растопки, развести небольшой костер, согреть отвар. Мари бросила в него ещё свежих трав, и запах поплыл над поляной. Карантир пил из фляги заботливо сваренный в дорогу Алленом кофе.

Все было сделано. Оставалось ждать.

Ожидание было самой тяжёлой частью работы. Когда шатун его учует – он придет.

Но время тянулось, и солнце очень медленно ползло по небу, нагревая камни поляны. И он снова взялся за флейту, потому что не для них сегодня была эта роскошь – падать духом.

Питер с ружьём сторожил их, а он играл, временами чередуясь с Мари. До самого вечера.

А когда они замолкали, над склоном повисала тягостная тишина – и кто-то после отдыха снова брался за инструмент.

"Спуститься ли вниз с темнотой, – думал Карантир, – или ждать, что он с нею и придет..."

Крик раздался, когда солнце склонилось вниз, но свет ещё не покраснел.

Крик разнесся по склону, резанул холодом по сердцу, по-настоящему, не образно, боль вернулась резко и надавила. И Питер тоже схватился за сердце.

Сверху потянуло холодом, таким сильным, словно пришла снеговая туча и сейчас засыплет их – и это при солнце и ясном небе!

– Факелы! – крикнул он.

Вздрогнув и словно проснувшись, Питер поджёг факел от костра. Мари уже поднимала свой, подожженный, горящий жарким пламенем.