Текст книги "Акадия (СИ)"

Автор книги: Мария Кимури

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Карантир щедро подбросил в костер дров и еловую лапу, огонь жадно взвился. Тоже зажёг факел. Зачерпнул чашей из котла горячего отвара – и шагнул вперёд, озираясь.

Тишина. Пустота.

Но она была холодной и звенела, как перетянутая жильная струна. Другим зрением он видел набегающие и мечущиеся испуганно тени, которые все не складывались в существо.

Он смотрел и смотрел, пока не закричала Мари, и словно уже ее крик не очертил в тенях тяжёлый бледный силуэт, движущийся среди деревьев.

Теперь его было видно, существо с грязно-белой свалявшейся шерстью. Шатун медленно шел снизу, поднимаясь к поляне, и холод закручивал иглы вокруг него инеем. Он казался ниже, чем Карантир помнил – все еще ростом выше любого из них, но вряд ли выше Майтимо. А там, внизу, виделось, что в нем футов десять. Не сутулился же.

На полпути шатун остановился, поднял то, что заменяло ему лицо, и снова заревел, не то закричал – жутко, пронзительно, раздирая сердце.

Карантира шатнуло. Питер поддержал его за локоть слева, Мари справа, держа факелы, словно мечи или копья, которые невозможно выпустить, поднимая их против невидимой тяжести. А шатун уже вышел на поляну, но солнце не осветило его – он остался сумрачно тусклым в своей тени.

И вот он стоит, повернувшись к их свету, и в пустоте его головы тонут отблески факелов. Холод и мерзкий запах прелой, сгнившей шерсти плывут от него клубами, иглы под ногами схватываются инеем.

Стоит и не нападает.

Карантир шагнул, толкнул вперед тяжёлое тело и отяжелевшую душу, и протянул чашу.

– Выпей со мной чашу, друг, – сказал он медленно на родном языке.

Тишина упала тяжелейшая, замер даже воздух. Ни звука, ни слова, ни единого отклика. Но все целы, и шатун ещё неподвижен.

– Выпей, друг, – повторил он.

Шатун стоял неподвижно – только воспоминания Абрахама, уловленные при рассказе, сложили из ошметков образ того, чем он раньше был. Тишина давила каменной плитой.

– Выпей, друг, и мы поговорим, – сказал он в третий раз.

И снова тягость и тишина, и все бессмысленно, шатун стоит, как статуя, только статуи не смотрят пустотой вместо лица, не пахнут старой шерстью, не морозят вокруг летнюю траву.

Но вот когда уже все бесполезно, шевельнулись все же огромные лапы – и медленно, нехотя, через силу – протянулись вперёд.

Рыбацкая деревянная чаша с горячим отваром ложится в чашу лап, огромные когти обхватывают ее и медленно подносят туда, где было когда-то лицо. Шатун приникает к ней, поднимает чашу, вливая и выливая в пустоту себя, опрокидывая все сильнее...

И роняет ее, раскалывая о камень старое дерево.

Шатун упал на колени, словно ноги ему подрубили. Огромные лапы обхватили огромное тело, пытаясь удержать его или что-то в нем. Жалобный крик-вой поплыл над поляной.

Он кричал – а Мари достала вторую чашу и встала над котлом наизготовку. Карантир просто старался не упасть.

Крик оборвался. Тяжёлая голова поднялась, и они едва не вскрикнули сами – там, на месте пустоты, поступило бледное и блеклое лицо – старое, жесткое, человеческое.

Маленькие руки Мари протянули Карантиру полную чашу и забрали факел, на лице ее метались радость и испуг.

Обеими руками он взял горячую чашу, отпил – смотри, я пью то же,что и ты! – и протянул снова. Две когтистые лапы подхватили, смутное лицо склонилось над отваром снова.

Холод и смрад шатуна охватывали его, как в сражении на Пепельной равнине, когти были слишком близко, и схватиться за оружие хотелось нестерпимо. Но вместо этого Карантир поймал снова выскользнувшую из когтей чашу. Мари наполнила ее в третий раз, и в третий раз он протянул чашу чудовищу с лицом старика.

И услышал хриплый глухой голос издалека, спросивший о нем на незнакомом языке. Смысл вопроса был ясен настолько же, насколько чужд язык.

Шатун теперь сидел, опираясь на колени, и лицо его проступило немного яснее. Поперек груди его тянулся черный разрез.

– Мое имя Карантир, сын Феанора, – ответил он и повторил на английском для верности.

– Язык врага, – снова прохрипел далекий голос. – Не твой язык.

– Не мой язык, – сказал он спокойно. – Я не говорю на твоем языке. Никто из нас не говорит.

– Зачем ты пришел за мной?

– Чтобы говорить.

– Ты преследовал меня. Ударил меня ножом.

– Я охотился на чудовище и не знал, кто ты. Теперь знаю, и я хочу говорить с тобой.

В третий раз две когтистые лапы принимают у него чашу – и в этот раз возвращают ее, пустую, обратно, едва удерживая. Потом огромная непослушная лапа прижимается неловко к разрезу на груди, словно пытаясь уловить биение сердца. И доносится глухое:

– Пусть они тоже пьют. И будем говорить.

Осторожно, держа большую чашу одной рукой, чтобы не выпустить факелы, Мари и Питер по очереди делают по глотку, не сводя испуганных глаз с шатуна. Но он неподвижен, как усталый, ссутуленный человек.

Карантир опускается на землю и садится так же, повторяя позу. Рядом опускается на ковер игл Мари. И последним, не выпуская факела, садится Питер. Он выглядит неожиданно спокойным и серьезным. Хорошо держится.

Они сидят кругом. Шатуну достаточно одного взмаха лапы, чтобы достать всех троих. Но он не двигается.

Только дышать тяжело.

Холодно и тяжело.

– Ты сильный шаман, раз пришел в мои смертные сны. Чего ты хочешь?

Как далеко этот голос.

Колодец ли, могила ли огромной глубины там, под меховым капюшоном...

Карантир наполняет чашу, теперь наполовину, и делает маленький глоток.

Это будет долгий разговор.

– Я хочу говорить о мире.

Чаша снова плывет в огромные лапы. А затем раздается рваный скрип из глубины, протяжный, долгий, повторяющийся снова и снова.

И Карантир не сразу понимает, что это смех.

– Что ты знаешь о мире, Белый шаман? – скрип перешел, наконец, в новые слова. – Что ты знаешь о войне, гладкокожий юнец? Об убийствах и смерти? О вероломстве людей? О тех, кто приходит с дарами в руке и ножом в другой?

– Я знаю многое. Я был на войне и убивал врагов. Видел смерть близких и сам был за порогом. Испытал вероломство других – и нападал сам. Я знаю войну и знаю мир. И потому пришел к тебе.

Шатун ненадолго приник к чаше. Лицо, проступившее из темноты, казалось бесстрастным, но от огромного тела теперь веяло напряжением сильнее, чем холодом.

– Говори сейчас.

Чаша поплыла по кругу.

Как странно будет это говорить.

– То, что я вижу перед собой – не твое тело, вождь. Эта оболочка принадлежит миру духов, другой стороне. Проклятому духу ненависти и войны. Она чужая здесь, чужая для этой земли. Здесь будет мир, если ты уйдешь из этой оболочки, вождь. Здесь будет вечная война, пока ты в ней.

– Великие духи сделали так, – донеслось издалека. – Я молил их о мести. И они дали мне тело. Для охоты во снах.

– Ты думаешь, что охотишься и мстишь врагам во снах? Но это происходит на самом деле!

– Никто не возвращается из страны снов.

– Никто не должен возвращаться из страны снов. Но так случается, что духи из страны снов приходят в мир живых. Твои шаманы знали это. И когда это случается, в стране живых происходит война.

Чаша вернулась к Карантиру из рук Мари. Он отпил и вернул чашу вождю. Спросил медленно:

– Скажи мне, вождь, помнишь ли ты свою месть? Помнишь ли, как преследовал врагов? Как убивал их?

Вождь отпил из чаши и долго молчал.

– Это была хорошая месть, – прохрипел он наконец. – Я видел их лица, и они узнавали меня. Я видел их ужас перед неотвратимым. Это придавало мне сил... да. Я это помню.

– Все они мертвы! Ты был в этом теле здесь, в мире живых, и ты убил их. Только известно ли тебе, чье тело ты получил?

Тишина. Вождь молчит.

– Знаешь ли ты, что ты получил тело чудовища, ледяного демона Киваквы, проклятого демона жестокости и мести? Ты думаешь, что управляешь им. Но управлял ли ты своими мыслями и поступками, когда мстил врагам?

Тело шатуна отчаянно напряглось. Задрожали лапы с длинными когтями. Заколыхался и плеснул через край отвар в чаше...

И Карантир сам тоже напрягся, готовый вскочить и сражаться изо всех оставшихся сил.

Но вождь справился. Снова приник на несколько мгновений к дрожащей чаше – и колыхание в ней сделалось меньше. Огромные лапы медленно отодвинули чашу от тела.

Карантир осторожно взял ее и передал в руки Питера.

– Я знаю такого демона, – сказал вождь медленно. – Я знаю, как он убивает. Я убивал так. Я пил кровь из сердца врага и я был счастлив.

– Но ты ли был при этом счастлив? Или это счастье демона, который завладел твоим разумом, как ты завладел его телом? Не отвечай сразу, вождь. Послушай еще немного.

Чаша вернулась к Карантиру, он коснулся губами травяной терпкой массы.

– Демон жесток. У него ледяное сердце, и он счастлив, когда пьет кровь твоих врагов. Но демону не важно, кто были эти люди, и чью кровь он пьет. Он убивает всех живых, виновных и невинных, врагов и непричастных. Если он останется здесь, будет продолжаться война, пока не умрут все, кто живы.

Сердитый хрип донёсся из невидимой глубины.

– Какое мне дело до живых на этой земле? Это больше не наша земля.

– В самом деле, – кивнул Карантир. – Какое тебе дело до живых, ведь демоны не разбирают людей. Какое дело до твоего племени, тех, кто ушел на материк? Какое дело до рыбаков и мастеров? Какое дело до тех, кто учит, кто лечит и кто говорит с духами? Пусть гранит умоется горячей кровью, и на всем острове будут властвовать демоны, ведь какое тебе дело? Выпей, вождь, и ответь мне.

...Однажды он отвечал на эти вопросы. Однажды он отбросил их прочь из разума. Теперь насмешкой судьбы он их задавал.

Лапы шатуна опять дрожали, но вождь принял чашу и сделал глоток. Тело в грязно-белой шкуре горбилось и бугрилось, выдавая отчаянные усилия. Воздух, казалось, звенел вокруг него от напряжения.

Он держался. Сейчас он держался изо всех сил, не позволяя вновь захватит свои мысли и, наверное, одолевая постоянные боль и ярость. Каждый глоток отвара и каждое расслышанное слово помогали ему держаться.

– Я мог бы убить тебя, шаман, – глухо сказал вождь.

– Ты уже пытался убить. И меня, и моего друга. И кто знает, кого еще.

Темная людская маска надолго и в молчании вперила взгляд в глаза Карантира. Он смотрел в ответ и ждал. Казалось, вот-вот начнется поединок – или уже идёт прямо сейчас, в тишине.

И опять сражения не случилось. Снова вождь приложился к чаше и передал ее дальше.

– Ты сильный шаман, – донёсся голос. – Ты сильнее моей ненависти. Я говорю с тобой, что ты хочешь от меня?

– Остановись, – вот, он сказал это слово, и он ещё здесь, и ещё жив. – Твоя месть исполнена. Твои враги уничтожены. Ты больше не нуждаешься в силе демона.

– Нет! – глухо выдохнул голос. – Я помню их всех. Остался еще один. Проповедник. Он не попался мне во снах.

– Я отомстил ему за тебя. Он жив, но он лгал своим людям. И я показал им его ложь. Ему больше не будет веры. Он умер для них, оставаясь живым.

Молчание.

– Ты умеешь жестоко мстить, Белый шаман, – прогудел вождь. – Ты сделал моего врага мертвым при жизни... Это многого стоит.

Карантир принял чашу – она полна, Мари торопливо долила отвара.

– Умею, – мрачно согласился он. – Я убивал в бою, мстя за погибших товарищей. И я убил проповедника в сердцах других, и теперь он живой мертвец. Но время мести конечно. Пора остановиться.

Он посмотрел в провалы глаз темного лица, проступающего в темноте, и повысил голос, словно говоря с возвышения:

– Откажись от этого тела! Пусть бродячий дух демона Киваквы уходит в страну снов и никогда не возвращается сюда! А ты, вождь, вернешься в страну живых.

И снова он протянул ему чашу, в который раз, словно соединяя его с этим миром ещё и ещё раз.

– Нет, Белый шаман, – в глухом голосе проступила печаль. – Меня нет среди живых уже очень давно. Я тоже уйду в страну снов. И не вернусь.

Холод усилился. Иней медленно пополз по траве вокруг шатуна. Что-то невидимое пыталось подняться из обросшего шерстью тела, огромное, и темнее стали морщины на человеческом лице – но ничего больше не происходило. Только дрожала от напряжения чаша в когтях.

– Тогда решено, – сказал Карантир, придавая словами форму возможному и ещё не решенному.

– Я решил, – донеслось навстречу после тишины.

Чаша пошла на новый круг, может быть, последний... Но далёкий голос раздался опять.

– Ты в одном не прав. Я не знаю твоего бледнолицего друга. Не встречал его.

– Ты ранил его когтями на дороге вдоль моря.

– Нет, Белый шаман. Этого не было.

– Значит, – сказал Карантир медленно, – ты проснулся лишь тогда, когда я ударил твое тело ножом на охоте.

– Ты напал на меня. И я вернулся.

– Обещаю, – Карантир сам почти захрипел, – и тебе, и моему другу – я найду того, кто это сделал, и он ответит за обман!

– Слова воина, – медленно отвечает вождь. И медленно отступает холод, уходит напряжение, наполняющее огромное тело, и остаётся только жесткое лицо человека с тяжело сжатыми губами – словно ему очень больно.

– Я понял, кто ты, – лицо медленно повернулось к Мари, впервые поглядев в упор на другого. – Ты – младшая из заморского народа. Мой отец жил с вами в мире. Он верил, что с бледнолицыми можно жить в мире. Он ошибался.

– Да, это я, – Мари словно сама сделалась выше, и смотрела прямо в провалы темных глаз, в упор, и ее глаза словно светились в ответ. – И я хочу сделать так, чтобы твой отец оказался прав.

– Я помогу тебе, – донесся голос Питера. – Даю слово.

В молчании чаша сделала ещё один круг.

Солнце, окутанное закатной дымкой, коснулось горизонта – уже? Сейчас? С моря пришел ветер, прохладный, влажный и живой.

– Пора уходить, – сказал вождь совсем обыденно. – Ночь – время для путешествия духа.

Мари поспешно наполнила чашу в последний раз, опрокинув над ней пустой котелок, чтобы не терять ни капли.

– Выпей ее всю, – сказал Карантир, в последний раз вкладывая ее в тяжёлые лапы. – Позволь растопить ледяное сердце.

– Только вот что я скажу, – теперь голос человека был совсем близко. – Месть исполнилась. Но я никого не простил. Запомни. И пусть об этом знают.

– Я запомню и передам.

Человек в мертвой белой шкуре поднял почти полную чашу в последний раз и поглотил ее всю, единым вдохом, как свою последнюю надежду. А Карантир порывом схватил эти руки с огромными когтями, способными распороть его одним движением, забыв об ужасном запахе и холоде, и щедро отдал ему свои силы, почти все, что были.

...победить шатуна хотя бы так.

Страшный крик раскатился над горой.

Только что здесь сидели двое. Но на землю рухнул только один, целый и невредимый, но неподвижный. А там, где был второй – лишь осела и мертво застыла на розовом граните пустая белая шкура.

Часть 18

Питер замер на полувдохе.

Зато Мари сорвалась с места, как птица. Схватила лежащего за руку, прислушалась. Вздохнула с облегчением. Обернулась на Питера, резко, стремительно.

– Чем помочь? – спросил он, все ещё не веря в то, что видел мгновения назад, но теперь несомненно уверившись, что друг снова лежит без памяти.

– Музыка! – воскликнула Мари. – Скорее бери флейту и играй! То, что играл на корабле!

– Но зачем?

– Просто поверь мне! Как верил ему, – сказала она с нажимом. – Пожалуйста.

Питер помог уложить своего невыносимого друга поудобнее, немного в стороне от смердящей и словно бы истлевающей прямо на глазах шкуры, потом торопливо достал флейту из его вещей – боже, он действительно взял концертную флейту сюда, к логову этого существа... этого человека... – а Мари лишь бросила травы на угли и опустилась на колени, держа Карантира за руку и что-то шепча на языке, совсем незнакомом и совершенно не похожим на французский.

Питер отстраненно подумал, что это могло бы выглядеть как причитания над телом любимого – но разве Мари будет читать нараспев любовные стихи над лежащим без памяти другом? Точно не девушка, которая шила и перевязывала несколько дней назад рваную рану, не боясь вида крови.

А Мари все говорила что-то, и лицо у нее сделалось такое сосредоточенное, словно она и в самом деле снова шьёт и перевязывает – только не руками.

Питер вздохнул, признавая, что снова ничего не понимает, поднес флейту к губам и заиграл сюиту Баха – сперва неровно, потом, попадая под власть музыки и сосредотачиваясь, все более плавно, все более ясно. Закат над гранитным куполом угасал, в синеве над ними проступили звёзды, а Питер все играл, а Мари все шептала.

*

Ночь на гранитном куполе прохладна, небо совершенно чистое, звезды крупные, яркие – невозможно, невероятно яркие. В Нью-Йорке не бывает такого неба – оно слишком часто в дыму, в дымке. Он видел что-то подобное только на пленэрах, когда бывал в гостях у тех немногих знакомых, кому повезло с родственниками или домом за городом. И даже там было не так. Здесь, думал Питер, до звезд можно достать рукой.

– Все, больше не могу, – вздохнула Мари. – Ещё немного, и я снова истаю и усну... Прости, – сказала она скорее лежащему Карантиру, чем Питеру, но Питер тут же прекратил играть и вскочил на ноги. Торопливо протянул ей одеяло.

Она благодарно кивнула ему, завернулась в одеяло одним движением, совсем привычно, и почти рухнула на усыпанный иглами мох. Даже при свете догорающего костра было видно, какие тени залегли у нее под глазами.

Вздохнув, Питер взял второе одеяло и укрыл Фэйнора – бледного, неподвижного, – уложив чуть ближе к теплу костра.

Фэйнор был жив и дышал. Хотя бы.

А выпрямившись, Питер вдруг с одним вдохом понял, что остался совсем наедине с горой, небом и лесом, и вокруг нет ни единой человеческой души.

И все вокруг было не так. Мир был неузнаваемым и неверным. Каждая тень представлялась опасным провалом. Их поляну теперь будто окружали обрывы, хотя при солнечном свете там был лишь плавный склон. За гранитным горбом скрывалась вершина купола, но ее не было видно – и чудилось, что там, прямо и вверх, начинаются сами небеса. А вниз уходило пространство, полное теней и валунов, куда-то до самой темноты моря, которую было не отличить от темноты леса. И ни следа цивилизации. Рыбачьего поселка будто бы не существовало, не было видно даже маяка, даже отблеска лампы. Лишь с другой стороны, в сторону открытого океана, бежала тусклая дорожка от восходящей луны – она поднималась, большая и круглая, бросала на гору, лес и море голубой свет и становилась ярче с каждой минутой.

Он сел на валун поудобнее и тоже завернулся в одеяло. Ложиться было бессмысленно – слишком сильно колотилось ещё сердце. Стоило закрыть глаза – под ними начинали метаться обрывки воспоминаний обо всех последних днях, и больше всего о нынешнем, и особенно – неживая маска лица в пустоте под белой шкурой.

Хотел бы он сейчас спать так, как спит Мари...

Нет. Невозможно спать, когда вокруг так красиво.

Как странно, думал Питер, оглядывая лесные склоны чудесных оттенков серого. Он, горожанин, возмечтал открывать людям красоту природы – а сам даже ни разу не был в действительно диких местах! И даже не ночевал никогда по-настоящему в лесу, без крыши и защиты стен... Хорошо было воображать себе безлюдье на берегу моря, на озёрах, зная что без труда вернётся в гостиницу. Но тут...

Он никогда ещё не был настолько далеко от цивилизации.

Гранитный купол будто мерцал слабым серебристым светом, а вокруг был только лес, совсем непохожий на дневной, перепутанный множеством теней. И что-то странное происходило с расстояниями: дальние склоны выглядели маленькими и совсем близкими, а Луна и купол горы – огромными. Он поймал себя на размышлениях, как передать эти оттенки и эти тени и чуть не засмеялся – так привычно было бы думать только об этом... Его разум, кажется, пытался найти в них убежище от всего случившегося.

Ведь этому не было ни единого рационального объяснения – Боже, оживший кошмар, ожившая индейская легенда, конечно, в это никто не поверит – он сам не верит даже сейчас! Даже глядя на белую шкуру на камнях... Она все еще лежала в отдалении, и Питер посмотрел на нее ещё раз и невольно вздрогнул. Байки и сказки дикарей. Конечно же. Господи...

Но ведь в древних чудовищ тоже сперва не верили, а напрасно: теперь их кости откапывают в разных странах год за годом, и здесь в Америке тоже. И где-то на Западе в пустыне нашли целые стволы окаменевших от древности гигантских деревьев. И всё громче говорят о том, что мир намного древнее, чем учит школа и Библия. И вот, он сам встретил чудовище, точно явившееся из древних времён, когда много таких бродило по земле, и люди, еще не зная письменности, рассказывали о них друг другу... Может быть, нужно больше собирать эти сказания? Может быть, стоит доверять старым легендам, а не считать их всего лишь выдумками дикарей, не знающих Библии? И может быть, остатки чудес, и не только страшных, но и прекрасных, ещё прячутся от людей в дальних углах мира, таких, как Акадия? В таких, где скрывался белый шатун, выйдя невесть откуда прямо перед ними?

Луна поднималась все выше, становилось прохладнее. Лес будто всматривался в него множеством невидимых глаз. Он чувствовал себя стоящим на плече древнего гиганта, взирающего на мир своей каменной головой, способным стряхнуть его в любую минуту. Шатун ушел, а лес – нет, он будто ожил, освободился от страха и задышал, и вышла на свободу его невидимая жизнь, потекла мимо него, как вода...

О Господи, ещё немного, и он поверит и в лесных духов, и в фей, и в Бог знает что ещё!

Чувство не проходило. Точно нечто огромное и нечеловеческое смотрело на него извне, вскользь, едва замечая. Он был здесь совсем маленьким, среди черно-серебряного леса, белесой хвои, молочно-серых камней, под глазом луны, один со своими спящими спутниками, усталыми и беззащитными.

– Если пойду я долиной смертной тени, – вырвалось у него, – не убоюсь я зла, потому что ты со мной, Господи…

Крошечный человек в пустоте и безлюдье – как на ладони перед высшими силами. О Боже, и только сейчас он понял, для чего библейские праведники уходили в пустыни! Чтобы остаться наедине с… чем? Божьим миром? Силой Творца? Он слишком мал, чтобы на него действительно взглянули высшие силы…

Питер посмотрел на спящих и постарался собраться. Они не боялись. И он не должен. Даже когда ты крошечный человек наедине с огромным миром – разве не то же самое переживают и фермеры вдалеке от больших городов, и ковбои в аризонских пустынях?

Он поежился, посмотрел на спящих спутников, напоминая себе с усилием, что все же не один здесь перед лицом горы и будто бы ожившего леса. На темные волосы Мари, рассыпавшиеся по хвое и мху. И подумал совсем о другом – какая она всё-таки чудесная, и не только своей принадлежностью к каким-то тайнам – Бог с ними с тайнами, не тайны же дают людям храбрость, и не принадлежность к каким-то народам! Нет, смелость Мари ее собственная, и спокойная решительность, и ум, и жажда справедливости, и стремление к цели!.. Она пошла против собственной семьи – почему? Что за тайны скрываются там?

Должно быть, она была совсем ребенком, когда оказалась здесь, подумал он и вдруг представил себе ее девочкой, на корабле, который только что переплыл океан, как она, после стольких дней путешествия, смотрит широко раскрытыми глазами на каменистый берег ее новой родины, Нового Света...

Нужен ли он ей? Господи, зачем об этом думать? Вряд ли она ответит на чувства такого обычного человека, как он! И сколько ты сам выдержишь, не получая ответа, подумал он затем невольно, будто это его рассудочная часть высказалась отдельно от остального Питера.

Но он может стать хотя бы другом! И поддерживать ее, столько, сколько нужно! Именно сейчас, возразил он сам себе, когда в ее жизни все так непонятно и запутанно!

И Боже, какой достойной парой был бы ей Карантир Фэйнор, откуда он только взялся такой загадочный джентльмен в своей дикой Аризоне, которую Питер и на карте-то с трудом представил, где-то далеко на западе, почти уже в Калифорнии, где пустыни и индейцы, где и цивилизованно жить-то, наверное, невозможно... А он держится так, точно с такой чудесной девушкой его связывает лишь общее дело... И наверное, это так? Какой удивительный человек, с каким блестящим разумом, способным на холодное размышление, и какая страшная ярость скрывается за ним! И что происходило в его жизни, что он на равных говорил с индейским вождём? Прошел ли он только через Гражданскую войну, или на его долю выпало куда больше страшных испытаний, закаливших его волю?

И такой человек назвал его другом – да нужен ли ему такой друг, едва зарабатывающий на жизнь?

... Даже если они его забудут, думал он, глядя то на пугающе живой в лунном свете лес, то на спящих. Даже если картина не выйдет такой, как задумано. Он все равно останется благодарен судьбе – за встречу с этими удивительными, необычайными людьми, и невероятные события, которые увидел и пережил вместе с ними.

Особенно – за то, что пережил!

Белая шкура притягивает взгляд снова и снова, и он невольно думает, что с ней сделать – наверное, нужно похоронить...

Луна все выше, все ярче... и Питер сам не замечает, как засыпает сидя, неловко привалившись к каменной стене.

Его разбудили лучи солнца – первые лучи, коснувшиеся купола горы Первого Света.

*

Было утро – безоблачное, прохладное, звенящее, в каплях росы – а его спутники так и лежали, укрытые одеялами, только Карантир теперь спал, забросив руку за голову. Все было правильно, все было нормально – и на душе было легко и хотелось смеяться, но Питер не хотел будить уставших спутников, и только осторожно, чтоб не побеспокоить, укрыл Мари своим одеялом. Затем принес воды из ручья ниже по склону и принялся разводить костер, радуясь, что серные спички не стучат и не шумят. А пока грелась вода, он собрал под соснами несколько пригоршней голубики.

Лес был теперь совсем другим – прозрачным и таким домашним, словно Питер прошел какое-то испытание, и сделался здесь совсем своим. Но и мир под солнцем ничуть не походил на торжественное молчание под луной – его наполняли птичьи голоса и шум крыльев, которых почти не было вчера.

Страх отпустил гору, и она ожила.

Его спутники проснулись, когда солнце поднялось уже высоко. Питер к тому времени сходил за топливом ещё раз, спугнув по дороге любопытную лису, а котелок с остатками вчерашних трав несколько раз подогревался на углях. Кофе они с собой, увы, не взяли.

– Сколько дней прошло? – спросил Карантир, едва открыв глаза.

– Только ночь. Главное, ты жив. А теперь скажи, можешь ли ходить, железный человек?

Карантир невольно положил ладонь на грудь и вздохнул с облегчением.

– Да. Тащить не придется.

Он посидел еще немного, прислушиваясь к чему-то, или может быть, к себе самому – и вдруг встал, легко, словно вдруг исчезла невидимая тяжесть на его плечах.

Питер только покачал головой.

– Лучше сядь к костру, – сказал он. – Героям стоит выпить горячего после битвы.

За Мари Питер беспокоился: она проснулась совсем бледной и двигалась тяжело, словно измученная лихорадкой. Ее болезненный вид пробуждал в нем непривычное, тоже почти болезненное сочувствие, отзывался в сердце теплом. Он усадил ее ближе к огню, принес горячее питье и ягоды, и когда ее бледные щеки немного порозовели и заблестели вновь темные глаза, готов был подпрыгнуть от облегчения.

Они сидели у костра и молчали.

Разговаривать совершенно не хотелось. Они были живы – о чем здесь ещё говорить, если можно тихо радоваться жизни? Лес вокруг чудесно говорил и шумел вместо них. Белки прыгали по деревьям, словно разом перестав пугаться людей, мимо бродили ежи, не видя сидящих – никогда ещё Питер не видел столько дикой жизни своими глазами. С моря порой прилетали порывы ветра, и тогда шум его охватывал всю гору. Каждый глоток питья и крошка еды были радостью.

Ему хотелось сидеть здесь, на поляне у костра, на сухом мху и опавшей хвое, у маленьких елочек, смотреть на горы и лес, море и острова, смотреть и молчать – и так долго-долго, целую безмятежную вечность. Как там звучала эта латинская поговорка про идиллию?

И когда Карантир молча достал флейты, Питер совсем не удивился. Только мельком подумал – и почему не он сам это предложил?

Музыка была с ними несколько чудесных часов. Огромное напряжение прошлых дней отступило ещё дальше, флейты Карантира и Мари смывали его, уносили в прошлое.

Но прошел полдень, и с ним незаметно прошло время флейты.

– Надо спускаться, – вдруг тихо сказала Мари.

Ее утренняя тяжёлая усталость прошла, но исчезло и счастливое спокойствие. Она настороженно посматривала в сторону моря, словно искала что-то и не находила.

– Зачем спешить? – спросил Карантир.

Мари спрятала маленькую флейту и поднялась.

– Мне надо идти. Нужно рассказать им.

– Они жили в соседстве с тварью многие годы, могут и подождать хороших вестей еще день.

– Мне нужно идти, – повторила Мари беспокойно.

– Я готов, – поспешно согласился Питер. – Надо только собрать вещи.

– Что ж, тогда есть ещё одно дело, – сказал Карантир и тоже поднялся.

Вместе с Питером они наскоро вырыли углубление у камней, в сторонке, где земля была помягче. Карантир задвинул в него белую шкуру, и они вместе с Питером завалили ее камнями.

***

Спускались они небыстро. Даже шаги Мари перестали быть лёгкими, и она то и дело опиралась на руку Питера, но он только счастливо улыбался. Карантир шел позади, помогая себе посохом. А Мари порывалась спешить, даже опережала их, а потом поджидала, переводя дыхание.

Они оба еще не восстановились. Холод в груди ушел, но слабость – нет. А теперь – вот это.

– Прости, – сказала она на третий раз. – Внизу отдохнем.

– Лучше скажи, почему так спешишь.

– Я не знаю! – воскликнула она. – Не понимаю! Только знаю, что спешить нужно!

Карантир вскинул голову.

Это ещё хуже.

– Нет, постой, – она взмахнула рукой. – Ты уже сделал самое важное. Ты уничтожил демона. Никто не мог бы сделать больше, и тебе не нужно ничего делать, и не надо никуда спешить. Весь остров будет тебе благодарен. Отдохнуть на горе ты не сможешь, но хоть не беги за мной!

Он усмехнулся. Приятные слова, но не те, что нужно.

– Не домой ли ты спешишь?

– ...Да.

– После всего, что случилось?

– Да! – Мари беспокойно стиснула руки. – Умоляю, не спрашивай. Я не смогу больше жить с ними, но... Быть может, Рейчел поможет мне уехать. Позже. Но сейчас мне нужно домой! Очень нужно!

– Я иду с тобой, – сказал он. – Мне очень не нравится твоя спешка. Мне не нравится твое стремление туда, где с тобой обошлись недостойно. Подумай, твоя ли это воля. Я хочу знать точно.

– Я с вами! – воскликнул Питер. – Если ты не против..

Мари только рукой махнула.

– Ты уже столько видел... – она коротко улыбнулась. – Глупо прятать от тебя мою семью. Но обещай мне...

Она повернулась к нему. Посмотрела темными глазами, глубокими, как море.

– Не просто обещай. Дай слово.

– Конечно!

– Ты не будешь заходить внутрь, в дом. Ни в каком случае, ни без приглашения, ни даже если тебя пригласят. Что бы ни случилось, как бы тебе ни было беспокойно. Дай мне слово.