Текст книги "Акадия (СИ)"

Автор книги: Мария Кимури

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Карантир шел быстро, порой переходя на лёгкий бег. Мысль о звере захватила его: на ходу, среди пронизанного утренним солнцем леса, он смотрел в памяти на совсем другой лес – хмурые невысокие ели Синих гор со следами когтей пещерного медведя. Этих плоскоголовых огромных тварей обычно не брали в одиночку, но и ему, и братьям случалось брать рогатые копья и вести на него охотников. После удара в живот или в грудь зверя рогатое копьё упирали пятой в землю, чтобы сдержать его, и добивали обычными копьями в голову или стрелами в глаза.

Келегорму случилось добить пещерного медведя кинжалом в глаз, когда однажды упор копья сорвался, и медведь навалился на него всей тяжестью. За то, что не отскочил, бранили его потом все вместе, когда зашили раны от когтей на спине и боках.

Револьвер против таких тварей бесполезен – если стрелять в тело, пуля застрянет в мышцах и жире. Но можно стрелять не в тело. Глаза и пасть будут уязвимы даже у очень страшного хищника. Выстрелом снизу в открытую пасть можно убить и гаура, и медведя, и многих других.

Тропа резко взяла вверх и после подъёма вывела на гребень холма, как и было обещано. Березы и можжевельник росли здесь, стараясь укрыть камень собою или взломать его. От края раскрывались внизу распаханные земли и разбросанные по ним дома в окружении уцелевших деревьев или садов. Там работали люди – кто-то нес воду, кто-то выгонял скот, кто-то согнулся над грядками, и казалось, так теперь будет всегда на этой земле. Невидимый сверху Карантир, однако, ощутил доносящийся снизу безмолвный укор всякому, кто не пашет землю и не поливает ее своим потом прямо сейчас. Так думали не все – но чьи-то непрестанные, давние размышления о грехе лени и своей трудовой праведности висели над землёй, подобно дыму.

Он отвернулся и, незаметный снизу, устремился вдоль гребня бегом, радуясь уже своим усилиям. Ноги пронесли его размеренно и быстро, а затем тропа соскользнула с расплывающегося гребня вниз и нырнула в ущелье, заросшее кустами и вьюнком. Оно дышало ночной сыростью, роса ещё не высохла на листьях плюща, а над стенами и их сглаженными ребрами стояла гвардия ясеней, в утреннем солнце зелено-золотых и просвеченных насквозь, как дикий златокамень или рукотворные камни отцовских учеников.

Здесь под ногами слегка чавкал сырой мох, скользила мокрая земля и пахло опавшей мокрой листвой. Вода сочилась кое-где по бокам ущелья, расцвечивая камень темно-розовыми полосами, из-под сапог порой на бегу расплескивались небольшие лужи – тропа шла справа над ручьем, выше обычных разливов, отмеченных голым камнем и галькой. Чем выше, тем ближе сходились стены, прижимаясь к земле, и тем ниже делались ясеневые стражи над ними. Настал миг – и стены плавным валом почти сомкнулись перед ним, рассеченные лишь узкой трещиной, в нее и нырнула тропа, и он следом за ней, едва не касаясь плечами камня. Изломом тропа забиралась все выше – один уступ, другой, правильной формы, укрытые листвой и толстым мхом, пока на седьмом по счету уступе стены не слились с камнем под сапогами, открыв небо во всю ширину.

И гранитный склон, рассеченный трещинами и полосами кустов, по которому когда-то разбросали щедрыми горстями неровно оббитые валуны. И редкие деревья, уже не ясени, а невысокие ели цеплялись здесь корнями за камни и трещины, не скрывая от глаз почти ничего.

Он обернулся и засмеялся.

Часть 7

Позади была скальная лестница, по которой он только что поднялся, а за ней раскинулась почти половина острова, вся эта земля, прижатая к морю, и пролив, врезавшийся глубоко в остров, и другие островки за ним. Сами линии подсказывали, что такие же крутостенные ущелья разделили когда-то острова и заполнились водой. Неровная шкура леса, светлого у берегов, темного от хвои выше, укрывала эти склоны, разрываясь на вершинах. И совсем терялись среди них дома, жмущиеся к морю – несколько светлых кубиков мелькнули в разрывах леса у воды. Только маяк за проливом стоял заметный и ясный – как знак, вбитый в берег людьми: мы здесь.

Восхищение заглушило даже азарт, и он все стоял, оглядывая эту древнюю страну, едва укрытую землёй.

Пришлось напомнить себе, для чего он здесь.

Ущелье вывело его близко к верхней части горы, выглаженной ветром и снегом. На уступах здесь собирали воду маленькие озерца, и к ним прижимались невысокие, лысоватые ели и лоскутный ковер мха и трав. Трещины испещряли эти склоны, поглощая остальное.

И не только трещины. Полосы темного базальта порой перебегали ему дорогу, рассекая розоватые граниты очень ровными синевато-серыми лентами. Когда-то они врезались снизу в плоть каменного зверя, поднимаясь с огромной глубины, силясь раздвинуть его и рассечь на части, но сделались лишь частью его тела – остыли, смирились, успокоились. Делились вместе с прочим камнем на огромные ступени, такие ровные, что казались рукотворными.

Быстрым шагом Карантир поднялся по этим уступам на самый верх – неровное голое пространство, исполинский купол с почти плоской вершиной. Камень едва прикрывали клочки жесткой травы. Розовые валуны рассыпались на ней в беспорядке – отломанные, принесенные и оставленные толщей льда. Наверху купол был почти сплошным, немногочисленные трещины и расселины забились землей; в редких промоинах стояли лужи. Здесь было холоднее, дул сильный ветер – именно он не позволял тут ничему вырасти.

И здесь не было ни души. Вся страна лежала у его ног – только его одного.

Карантир ещё немного полюбовался видом сверху на юг и на запад, где пологие холмы скрывали другой пролив и материк, и занялся тем, зачем сюда явился.

По широкому кругу он обошел вершинное плато, оглядывая промоины, трещины и лоскуты земли, ища следы пребывания крупного существа. А затем спустился ещё ниже и пошел разворачивать спираль поиска по склонам. Временами он принюхивался к расселинам пошире – и шел дальше. Мох, пятна земли и островки опавших игл честно выдавали ему присутствие то мышей, то белок, то помет хищных птиц, но ничего крупнее. Ещё ниже, когда елей вновь стало больше, а пятна земли начали сливаться между собой, нашлись лисьи и заячьи следы, иглы дикобраза и отпечатки копыт небольших оленей. И никаких следов хотя бы крупного зверя.

Солнце ползло по небу, перед глазами пробегала земля и отпечатки ее мелкой жизни, но до самого вечера единственное, что привлекло его внимание, это следы одинокой рыси, уже немного смазанные. Карантир проследил их немного вниз и вверх – рысь спокойно брела по склону, временами замирая, должно быть, чтобы принюхаться. Лишь в одном месте она резко свернула и дальше ее следы нашлись левее и ниже.

Карантир остановился. Прошел немного в ту сторону, куда должна была бы идти рысь. Он уже осмотрел эту часть склона сверху, и не заметил ничего подозрительного, но почему бы и нет? Все равно шло к тому, что он останется здесь на ночь – подремлет немного и продолжит поиски, если не набегут облака и позволит луна.

... Здесь, перед ним, не было следов рыси, здесь не проходили лисы и не бегали зайцы. Насторожившись, Карантир бесшумно прошел ещё немного, и не вспугнул и не разглядел ни даже мыши. Над головой тоже сделалось тихо.

Прямо перед ним простирался участок дикого камня, без мха и земли, прикрытый лишь нанесенными ветром сырыми иглами. Из-под склона откуда-то сочилась вода, пахло мокрой мертвой хвоей, уныло и неприятно. Он шагнул вперёд – и шаг прозвучал странно громко на этом камне.

Перед ним шла наискосок вверх базальтовая лента, широкая, вдавленная в себя и покрытая мелкими трещинами, складка на покрове камня, ржавая холодная тень на склоне. Он втянул воздух, пробуя его, как воду, на запах и вкус – и вкус отдал мертвенной затхлостью.

Почти рядом. Почти на виду. Нужно только рассмотреть.

...И он посмотрел насквозь.

Выцвели краски земли, камня и неба. Ярче сделалась живая зелень, отступившая от стены подальше. Расселись края трещины. Безжалостное здесь бледное солнце высветило края пролома, невидимого для смертных глаз, но заметного тем, кто однажды очнулся от грез. Холодно мерцала предательница вода, стекая по дну разлома.

Он сделал ещё шаг – и вдохнул текущий навстречу запах гниющих шкур и плесневелой шерсти.

…Будь он кошкой, сейчас волосы встали бы дыбом. _Присутствие_ заполняло пролом, точно вода, точно тот запах, и здесь, другим взглядом, оно было и подобно затхлой воде и сырым подвальным теням.

Рукоять ножа словно сама собой очутилась в его руке, и Карантир снова шагнул вперёд, погружаясь в расселину и чужое присутствие с головой.

...Дышать только было противно.

Отблески яростного для другого взгляда солнца проникли в расщелину перед ним, бросили отблески дальше, туда, куда не в силах были коснуться прямо, боролись с сырым водянистым сумраком. В этих переменчивых отблесках он скользил бесшумно, касаясь левым плечом наклонной стены, словно уходя под воду, навстречу волнам отвратного запаха и сырого холода. Черный щебень под ногами грезил о жидком огне, которым был очень давно.

Белесая груда шерсти громоздилась там, в глубине, куда не доставали и отблески, подобная пятну, плывущему перед закрытыми глазами после взгляда на солнце. Ржаво-черная темнота с изломами базальта поднималась за ней.

Нашелся.

Даже день ещё не истёк!

Он нашел корень здешних бед и страхов, вот он, перед ним, явный и почти осязаемый! Такая же морготова тварь, хоть и белого цвета! Привычная ярость охватывала, сливаясь с азартом, вытесняя его.

Сейчас.

Ещё одной тварью меньше.

Ещё одно затхлое озеро страха рассеется...

Рассеется, даже не проснувшись, если можно назвать сном оцепенение белой твари.

Была человеком? Значит, и умереть сумеешь!

Белая груда словно бы пошевелилась, нахлынула новая волна затхлости.

Быстрее, кричала ярость внутри, быстрее, пока оно не почуяло!

Он подобрался совсем близко – и вдруг белесое пятно обрело форму, Карантир различил отчётливо скорченную тушу, огромную голову, которую обхватывают широкие лапы, и даже выступающий сквозь шкуру костистый хребет. И все стало ясно – где у твари шея и где под ребрами будет сердце.

Нож взмыл как невесомый. Прыгнуть вперёд и направить его со всей яростью туда, где под черепом начинается шея и уязвимая впадина.

...В пустоту.

Лезвие пробило шкуру и ушло в пустоту со всей силой, звякнуло о камень. Он пошатнулся, едва удержал себя, ткнувшись лицом в чудовищной вонючести невесомый мех.

А затем пустота повернулась и оглушила его отчаянным ревом. Дыхание прервалось от волны могильного тлена. Белая шкура взгромоздилась над ним, упираясь в свод, выше него на голову или больше.

А затем пустота повернулась и оглушила его отчаянным ревом. Дыхание прервалось от волны могильного тлена. Белая шкура взгромоздилась над ним, упираясь в свод, выше него на голову или больше.

Огромная лапа отбросила его ударом тыльной стороны, крючья когтей скользнули, разодрав кожу и рубаху, плеснуло запахом тепла и живицы. Карантира швырнуло назад и в косую стену, он сжался, уберёг голову, врезался спиной и плечом, зашипел от боли, отскочил к последним отблескам света. Колыхаясь, белесая тварь воздвиглась над ним, заполнила пещеру.

Но он все же выхватил револьвер и выстрелил дважды – снизу вверх, туда, где бледные пятна слагались в огромную голову. Тварь взревела, когти рассекли воздух – он едва увернулся, задел стену, лоб ожгло.

И бросился прочь из ловушки тесноты.

Он рывком одолел путь до выхода, вырвался наружу. Развернулся, готовясь и бежать и драться.

Пусть ни нож, ни револьвер против твари не помогли...

Рев несся ему вслед, тоскливый, холодный, злобный, давящийся этой злобой там, в глубине. Но не приближаясь.

Последние солнечные лучи уходили, высвечивая лишь макушки сосен, устье пещеры заполнялось холодной темнотой, в которой даже эльф не мог ничего различить.

И ничто в ней не шевелилось и не рвалось наружу.

"Я не справлюсь с этим в одиночку", – Карантир понял вдруг так ясно, будто голос в голове прозвучал. Хуже пещерного медведя, много хуже, говорили следы когтей, похожих на железные крючья скалолазов. Неожиданность давала ему шанс – и Карантир его упустил. Потому что встретил пустоту.

Потому что пустота неподвластна ножу и пуле.

Он попятился, не отрывая взгляда от расселины, готовый увидеть белесую тварь и принять бой, но видел лишь наползающие синие тени. Зашелестел мох под сапогами , кольнули ободранную руку можжевеловые ветви, и снова тени сложились в базальтовую стену, видимую обычному взгляду.

Вот только присутствие, давящее, внятное, несомненное – не исчезало никуда, разливаясь среди елей и валунов. Он все отступал – и чувствовал его непрестанно, идущее за ним по пятам. Расползающееся по склону, как дым или зловоние, чтобы вскоре охватить его весь.

Карантир уже спускался, ели встали вокруг отрядами, а он все чувствовал это позади себя.

Пустота под ножом требовала объяснения, назойливо чувствовалась под рукой, все сжимающей рукоять ножа, так же ясно, как разодранная кожа.

В ней и был ответ. Шатун был уже – не здесь.

Шатун спал. А может быть, уже и не просто спал. Может быть, он ушел в те же глубины, куда уходят здесь забытые родичи и бродячие души, оставив здесь лишь память о нем и его оболочку, эту жуткую, дурнопахнущую белую шкуру.

Они и проложили обратный путь, когда шатуна потревожили.

Он и потревожил.

Он спускался медленно, настороженно, все еще ожидая появления твари. Но тварь не выходила, и напряжение понемногу отпускало. Кровь из ссадины на лбу заливала глаз, заныли ушибы – приложило о скалу со всей силы, а он был почти без защиты – но более всего беспокоило жжение на спине. Карантир чувствовал, как там стекает кровь; жилет прилип к ране и отчасти остановил кровотечение, но он двигался, и от движений по спине снова и снова катились теплые капли.

Отойдя достаточно, он торопливо сбросил жилет и рубашку. Рубашка была вся в крови и порвана, жилет на спине разодран и держался на узкой полосе кожи. Он достал из заплечной сумки прихваченный моток чистого полотна. Сумка оказалась распорота, остатки еды исчезли, но полотно удержалось внутри. Карантир наскоро перетянул рану на спине, насколько сумел, чувствуя ее по жжению и движению краев. Полотна не хватило на всю рану, но больше у него ничего не было. Оставалось лишь одеться и отступить.

Поражение жгло, словно раствор для травления узоров на металле. Сильнее, чем раны. Плескалось в нем, как та кислота, пока он спускался, не глядя по сторонам.

Он ведь не просто не взял тварь. Он ее разбудил. Да так, что больше не заснет.

К гостинице Карантир вернулся в полной темноте. Рванул на себя незапертую дверь, захлопнул, грохнул задвижкой. Встретил обеспокоенный взгляд хозяина, что застыл в дверях кухни, испуганный и побледневший, махнул рукой и молча поднялся к себе.

Двух свечей и небольшого зеркала при входе хватило, чтобы разглядеть отметины поражения. Кровь со лба запеклась на лице и залила плечо, прежде чем остановилась: виделось страшнее, чем было. Хуже было на спине – длинная узкая рана вдоль хребта и вбок; коготь пропорол жилет и рубашку, но все же работа Амрода спасла его, а сумка защитила бок, и коготь лишь скользнул по ребрам слева от хребта. Кровь все еще текла из потревоженной раны, и все-таки могло быть много хуже, и эта мысль странно успокоила.

Он сбросил жилет с рубашкой, начал распутывать наскоро затянутый узел на повязках – и конечно, тут же в дверь постучали, а затем нетерпеливо ее распахнули.

Мари на мгновение застыла на пороге.

– Господи! Ты нашел его! – воскликнула она, бросив взгляд на отметины.

– Я его разбудил.

– Я помогу, – заявила Мари, влетая в номер и хватая из угла кувшин для умывания.

– Мне не нужна помощь.

– Сядь и не шевелись, – потребовала она. – Ты не кошка, спину себе вылизывать.

Карантир тяжело сел на единственный стул. Ногой толкнул дверцу шкафа.

– В дорожной сумке несессер, в нем пузырек с остатками настоя для прижигания, – сообщил он.

Мари достала настой, быстро окинула взглядом комнату и решительно рванула вспоротую когтем рубашку.

В дверь снова постучали.

– Для себя грел – сказал мистер Аллен, ставя на стол жестяной тазик для умывания с исходящей паром водой. Из-за отворота его жилета торчал свёрток ткани.

– Для вечернего туалета. Но вам, мистер Фэйнор, сейчас нужнее.

– Спасибо, – сказала Мари.

– Я не умираю, – буркнул Карантир.

– Да, это было бы неосторожно, – согласился хозяин. – Обидно сперва шить одну рану, а затем получить такую похожую.

– Тебе повезло, – Мари уже смачивала водой остатки рубашки, затем исчезла из виду, и спины коснулось горячее мокрое полотно. – Я однажды видела в такой ране рассеченные ребра, господин охотник.

– Утешает.

Снова стук, снова звук открывающейся двери.

– Что случилось? – донёсся голос Питера от скрипнувшей двери.

Тьма, не гостиница, а проходной двор!

– У нас снова лазарет, – объяснил мистер Аллен.

– Я тут услышал шум... Могу ли... Эээ... чем-то помочь? – спросил тот неловко, войдя в комнату. Выражение лица было непонятным. Ну да, со стороны Карантир сейчас выглядел нелепо – раздетый до пояса, весь в крови и ссадинах, и его гостья и хозяин гостиницы перевязывают его собственной рубашкой! Но во взгляде Питера было смущение и еще что-то другое.

– Не осталось ли здесь чистого полотна? – тут же спросила Мари. Ее рука выхватила протянутое хозяином полотенце, плеснула вода.

– У меня есть внизу полотенца и белье, – сказал хозяин.

– Нужно это все и ещё воды, – сказала Мари из-за спины. – На этих когтях яд мертвечины.

Питер в дверях удивлённо вскинул брови.

На короткое время все исчезли – хозяин отправился за водой и полотенцами, за ним увязался Питер со словами "должна же быть от меня какая-то польза!", и пока их не было, Мари с шелестом юбки убежала в свою комнату. А потом вернулась и принесла с собой запах терпкой свежей зелени – когда успела, если боится выходить в город? Краев раны коснулась шершавая прохлада размятых листьев, и Мари тихо пропела несколько строчек на незнакомом языке.

– Как только ты добрался сюда, не истек кровью? – спросила она спокойнее.

– Не беспокойся, бывало и хуже. Ты целительница?

– Я кое-что умею. Но старые рецепты здесь не работают. Другие травы, другая земля. Я придумала свои.

Скрипя ступеньками, вернулись мужчины, и Питер положил на столик свёрток чистых тканевых платков – по-видимому, добрый хозяин пустил на полотно что-то из собственного постельного белья. Окровавленные тряпки и остатки рубашки Карантира лежали в тазу, но рана была обработана и перевязана, и кажется, болела меньше, чем по дороге.

– И всё-таки, – подал голос мистер Аллен, – что же случилось, мистер Фэйнор? Или, может быть, кто?

– Схватился с одним… существом.

– Убили его? – спросил хозяин на удивление деловито.

– Боюсь, что нет, – сказал Карантир нехотя.

Хозяин тяжело вздохнул.

– Охотникам всегда непросто говорить о неудачах. Но если захотите обсудить это досадное и непростое обстоятельство, – в голосе хозяина было явное сочувствие, – я к вашим услугам. По крайней мере, с завтрашнего дня.

На этом он удалился, унося таз с грязными тряпками. За ним последовал Питер; напоследок он снова бросил странный взгляд через плечо, но Карантиру совершенно не хотелось раздумывать над чужими взглядами.

– Я бы хотела знать больше, – сказала Мари со вздохом, – но не сейчас. Позже. При свете солнца. Сейчас мысли разбегаются, я очень боюсь и не скажу тебе ничего разумного. А тебе тем более нужен покой.

– Боюсь, что мне тоже нечего сказать, – Карантир отвернулся. – Что сделано, то сделано. Подумаем утром. И... благодарю.

Мари грустно улыбнулась и выскользнула за дверь.

Ночь вышла беспокойной, и даже не из-за ран, хотя они болели. Из-за снов.

Не первое его поражение – были и раньше. Не самое тяжелое – бывали хуже.Всего лишь одна тварь – и все же его сны были полны тревожащих воспоминаний.

Часть 8

...До крепости на горе Долмед оставалась ночь пути. Если бы не раненые, можно было бы лишь дать отдых лошадям и идти дальше: ветер с низовьев Гелиона над их головами рвал северные облака, и звёзды давали достаточно света. Но вот пострадавшим нужен отдых, поэтому сейчас телеги вставали полукругом, и рядом спешно разводили костры, чтобы согреть воду, обмыть.

Вестник, усталый и в пятнах грязи, добрался до Карантира именно тогда, когда зашумела вода в котелке, обещая горячее питье и немного бодрости.

Две разведки схлестнулись над следом отступления, и темные немного опоздали. Предатели ещё шли по следу, и не хватятся разведки сразу. Эрве-Колючка, новый командир хвостового отряда, просил поддержки, чтобы сделать налет.

Котелок шумел. В боку его была свежая вмятина – обоз тоже отбивался при отступлении.

– Иворэ, – спросил Карантир за левое плечо. Она выросла там, юная, ловкая, меткая, теперь – командир лучников охраны. Прежний остался на Анфауглит.

– Я хочу пойти сам.

– Взять хоть этих, – добавила она без вопроса.

– Сколько выйдет. Потянете?

– Только скажи. Но если не брать раненых, нас едва четверть на ногах, и меченосцев треть.

– Я зову на охоту. Дело добровольное.

– Сколько дичи?

– Сотни полторы, – помедлил вестник. – Велено тревожить, измотать и проследить.

– Они проследят, – Карантир оскалился. – Дорога хорошо будет видна! Вымощена на славу!

...Он помнил тот кипящий котелок и злую радость на усталых лицах. Они разбиты, но ещё кусаются. Вцепятся в протянутую им вслед лапу. Веди нас!

...Гауры шли по следу вастаков, держась поодаль, чтобы усталые разведчики до них не добрались. Орки бы такую хитрость не замыслили, это была выдумка морготовых слуг – или смертных. Они явились, когда два отряда смешались в драке, когда Карантир вымещал свою ярость, врубившись глубоко в строй злых и усталых смертных, не видя ничего вокруг. Стрелы эльдар летели из-за деревьев, всадники сшиблись с головой вастачьего отряда и превратили его в беспорядочную толпу, копейщики набросились с боков, тесня невысоких всадников. Победа была – руку протяни. Карантир протягивал ее снова и снова, вонзая меч между нашитыми на кожу пластинами дурного железа. Забывая об усталости, со жгучей радостью от каждой победы над теми, кто его обманул.

Они почти сломались. Сбились в толпу вокруг одного из командиров, пытаясь отступить.

И вот тогда раздался вой.

Он даже не сразу его услышал, одурманенный яростью, как горячим вином. Тревожный звук рога пробился к нему сквозь крики чуть позже: стрелы исчезли, люди воодушевились и пытались выстроиться для отступления, а рядом копейщики эльдар торопливо вставали кругами, защищаясь и защищая. Черные и серые тени мелькали среди облетающих берёз. Стрелки развернулись к ним, многие взлетели на деревья, но не все – тонкие молодые березы плохое убежище. А он рубил и рубил, не в силах остановиться, только люди сменились зверями, и вокруг него собирались и строились его эльдар, и кто-то катался по земле вместе с серой тварью, кто-то всадил прыгнувшему к нему гауру в глаз стрелу и упал с криком, и ещё одна морда распахнулась перед ним.

Картина поплыла, отдаляясь в память, его защитники утонули в сумерках, и только зверь, протянувший когтистые лапы, был виден ясно. Теперь он стал белым. Когти его удлинились и протянулись к груди Карантира, а морда утонула в темноте, и он видел только пасть с оскаленными зубами, а внутри пасти не было ничего – лишь черная пустота. Ничто, пустое пятно среди грязной белесой шерсти. Рев звенел в ушах, и в нем Карантиру слышалось что-то...

"Пустииии..." – тянулось из глубины безликой морды. – "Отпусти-и..."

Он неловко сел, вырываясь из видений, и сжал колючее сукно одеяла в кулаке, утверждая себя в его реальности. Чувство чужих когтей в груди уходило, растворяясь в теле. Только рана под повязкой жгла, как свежая.

Он вспомнил, как после той схватки они лежали возле затухающего костра. Котелок теперь лежал на земле, а рядом с ним был Эрве Колючка, который с того дня стал Эрве Правша и больше не мог сражаться левой. А с другой стороны лежала Иворэ Нандиэль, которой вгрызлись под ребра, сунув морду в рану. Он выжил, она нет. Когда Иворэ перестала дышать, и в уме холодно погасло ещё одно число, Карантир разбил котелок в лепешку о ближнее дерево.

Но белесой твари с черной пустотой вместо морды в тот раз не было.

Начинался рассвет. Высокие облака сияли над морем неровным красным покрывалом.

Он осмотрел себя – ссадины покрылись коркой и заживали, рана на спине беспокоила меньше, чем он опасался; рецепты Мари работали. Затем он набросил свежую рубашку, распахнул окно и слушал мерный шум моря, пока в него не вплелись звуки шагов, стук двери и звяканье дверного колокольчика.

Два негромких голоса из-за угла он слышал ясно: Аллену принесли еду и молоко с утра. Вот звякнули монеты, вот Аллен просит прислать сегодня Салли пораньше, для нее много работы.

Но человек не ушел. Стоял, переминался перед дверью.

– Говорят, он снова здесь, – говорящий понизил голос, а Карантир тут же насторожился.

– Кто говорит? – переспросил Аллен.

– Джозеф. Он работал вчера на дальних полях. Пришел напуганный и сказал, что кто-то в верхнем лесу ревел в сумерках. Совсем как тогда.

– Здесь никто ничего не слышал, – голос Аллена успокаивал. – Слухи пугают, а напуганным людям иногда кажется... Всякое. Но здесь, у моря, безопасно, вот что я скажу, Том.

– Все в руке Господа, – отозвался тот глухо.

Итак, люди уже все знают.

Раздражённо застегнув мелкие пуговицы на рубашке и приведя себа в порядок, Карантир спустился вниз – и оказалось, что Том ещё не ушел. Рослый, но неловкий парень с выгоревшими волосами мялся на пороге с пустой корзиной и уставился на гостя с неприкрытым страхом. Пробормотал извинения в сторону кухни и почти выбежал за дверь. Какие же они тут пугливые, подумал Карантир и выбросил мысли о нем из головы.

Мари сбежала вниз позже, когда в его чашке на столе уже дымился чай и был накрыт завтрак. Сделала было движение к двери, но все же села за стол. Торопливо начала мазать масло на хлеб.

– Что-то случилось?

– Я должна предупредить своих. Они тоже в опасности.

– Я провожу.

– Не нужно.

– Дороги теперь небезопасны.

– Шатун не любит берег, море не его стихия, – она мимолётно улыбнулась. – Пройду береговой тропой. Никогда ещё шатунов не видели на берегу.

Торопливо проглотив несколько кусочков хлеба с маслом, она вдруг обернулась – и сразу, словно в ответ, зазвенел дверной колокольчик. Она вскочила навстречу входящему – и верно: в зал шагнул ее брат, тусклый сын Конгара. Бросил взгляд на кухонную дверь. Закрытый и хмурый, он даже не приветствовал сестру.

– Надо уходить, – сказал он глухо. – Зверь проснулся. Дороги снова опасны. Мы строим малый круг...

Он осекся, найдя взглядом чужого. Губы его сжались.

– Он же слушает! А ты молчишь!

– Эван, не будь наивным, – сказала Мари, и в голосе улыбка мешалась с упрёком. – Он – князь нолдор. Он позвал нас с той стороны, он не может не знать о кругах.

– Как хочешь, – он ещё понизил голос, – но тебе надо вернуться. Скоро мы закончим работу и сможем скрыться. В круге безопаснее.

Мари вскинула голову, дрогнул узел волос на затылке.

– Только если вы обещаете, что князь нолдор тоже сможет войти внутрь, – сказала она твердо. И брат ее внезапно растерялся.

– Не знаю, – отозвался он неуверенно. – Только отец может сказать.

– Тогда я подожду его ответа здесь.

– Мари, упрямая девчонка! – на бледном лице Эвана растерянность боролась с гневом. – Опять ты упираешься, даже когда все в опасности!

– Когда вправду будет опасно, я приду. А сейчас мне нужен ответ! Пусть отец скажет, впустит ли князя Карантира в круг, если он будет в опасности? Уж это мы можем сделать для нашего спасителя!

В ее голосе был гнев – не поспешный, не новый, сдержанный и оттого особенно глубокий. Эван отступил на шаг, Мари продолжала его теснить. Несколько раз он пробовал ее уговорить, и даже взял за руку, но Мари вырвала ее с негодованием, ее глаза сверкали, как далёкая гроза.

Махнув рукой, Эван развернулся и исчез, лишь слабо и глухо брякнул дверной колокольчик.

– Старый упрямец, – бросила Мари ему вслед, и это точно было не про Эвана.

– На самом деле я не знаю про круги, – сказал Карантир, когда она вернулась и села, раскрасневшаяся от гнева. – В земле нолдор мы строили крепости из камня. Расскажи мне, о чем речь?

– Мы строили круги из камней, которые не пускают нежеланных гостей или тех, кто затаил зло, – ответила она тихо, тоже покосившись на кухонную дверь. – Но маленький круг – лишь временное убежище, он не держится долго и требует много сил. А на большой круг нужно много времени. Мы так и не построили его за эти годы.

И помолчав, добавила:

– Здесь сложно строить круги. Нет полых холмов, сплошной гранит уходит в глубину. Куда уходить, если внизу каменный щит?

– Мы никогда не жили внутри холмов, – сказал Карантир. – Были замки в горах, были города на холмах и у моря. Мой кузен построил город-крепость в пещерах. Но круги из камней... Почему? – вырвалось у него.

Против воли она улыбнулась.

– Мы строили дома в холмах с давних времен, – сказала она так тихо, словно ее могли подслушать стены. – Дом внутри круга – только для тех, кто приглашен. Куда можно уйти, если станет опасно. Понимаешь?

Карантир покачал головой, и она попыталась рассказать. Как ищут и находят холмы, куда можно войти, если знаешь, как. Как ставят камни по границам круга, что станут его стражами, и поют песни, сплетая силу слов с твердостью скал. Как много малых и больших кругов в земле, откуда она родом.

Но рассказ то и дело прерывался – слишком неуместно звучал он здесь, в гостинице, и Мари то и дело беспокойно оглядывалась. Но в холле было пусто и тихо, даже хозяин куда-то исчез.

– Нет, я все же слишком далёк от этого, – остановил Карантир ее рассказ, когда она снова прервалась. – Но моему брату Маглору это было бы бесконечно интересно.

– У тебя есть брат по имени Маглор? "Овеянный славой"? – она с надеждой подалась вперёд.

– Нет, для нас его имя означает "кующий золото".

– Но ведь это наше имя... Если бы я не знала правду и не видела, как мы различаемся, то решила бы, что он один из нас... А сколько же у тебя братьев?

– Шестеро, – сказал он с тоской.

– Шестеро? – переспросила Мари восторженно. – Шестеро князей нолдор, таких же черноволосых, пламенных красавцев, как ты?

– Мы разные. Трое рыжих, один светлый.

– Господь всемогущий! – воскликнула Мари, словно представив себе сразу всех семерых. – А что если мы позовем их помочь нам? – выпалила она и засияла внезапной надеждой. – Нас будет восемь, и мы точно справимся с этой тварью!

Он тоже об этом думал.

– Да, мы бы справились, – согласился он. – И откликнулись бы они сразу же, стоит мне попросить. Только беда в том, что они не в Бостоне и вообще не здесь, на востоке. Они на западе, в Аризоне, и там нет ни железных дорог, ни рек с пароходами. Даже если я напишу им письмо, они приедут сюда только через месяц.