Текст книги "Акадия (СИ)"

Автор книги: Мария Кимури

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Часть 13

Из дома они больше не выходили в тот день. Сидели на кроватях и смотрели на то, как работают хозяева. Вся жизнь и работа этой семьи была здесь на виду, особенно работа Абигейл; Джозеф часто и надолго выходил наружу, а Абигейл трудилась в доме – убиралась, готовила обед на всех, суп на мясном бульоне со смесью картофеля, круп и овощей. Казалось, Питер провалился в прошлое лет на полсотни и больше: в этом доме не было ни консервов, ни керосиновых ламп, вместо плиты или печи был большой очаг с крюками и подставками для утвари, от которого летел пепел, вместо кастрюль – старые кованые котлы, которым было лет не меньше чем хозяевам, а то и больше.

Мари уже успела предложить хозяйке помощь, и та сперва заколебалась, а затем все же допустила гостью накрывать стол и расставлять посуду к обеду. Но к готовке ее не подпустила, и в спальню тоже. А от Питера ничего не требовалось, и он остро чувствовал свою ненужность. Но все, что он мог сделать – это не мешать.

– Они поверили, что вас здесь нет. Оставайтесь пока дома, пойдете в сумерках. Тогда вас не увидят через поле, – посоветовал Джозеф за обедом. – А вечером все снова соберутся на молитву.

– Простите, но… Две службы в день?

– Нет, вечером только по особым случаям. Сегодня будет служба об избавлении от белого демона.

– Одной молитвой от него не избавиться, – немедленно сказал Карантир.

Он приходил в себя на глазах, и Абигейл все бросала на него настороженные взгляды – а потом на крест в углу. Но молчала, и Питер был за это благодарен. Абигейл достаточно напереживалась из-за отвара – не стоило еще более тревожить ее разговорами и шутками.

После обеда Карантир решительно взялся ходить по дому, опираясь сперва на Питера, а затем на посох, вырезанный Джозефом из прочной жерди, на который хозяин даже нанес насечки, чтобы удобнее держать. Казалось, к нему не только возвращались силы – он словно учился жить и действовать, преодолевая свою слабость, приноравливаясь двигаться экономно и размеренно, насколько позволяло замкнутое пространство. И все же был мрачен и недоволен.

Солнце опустилось и покраснело, когда хозяева снова собрались уходить. Питер собрал их собственные вещи и сложил у двери. Здесь не запирались, когда уходили, лишь закладывали дверь снаружи крюком от зверей, и на мгновение Питер затосковал по такому доверию друг к другу и к соседям.

Выходя, Абигейл беспокойно обернулась – и Мари шагнула к ней и снова взяла ее за руки, уверенно и доверчиво. А потом они на мгновение порывисто обнялись – и Абигейл поспешила прочь, отвернувшись, а Мари улыбнулась – впервые за день по-настоящему.

Джозефу она не сказала ни слова. Только кивнула на прощание.

Они в молчании дождались захода солнца, Питер решительно взвалил на спину Карантиров мешок, отдав ему свою легкую сумку – и втроём они вышли из дома. Пересекли торопливо поле по натоптанному следу и вышли на лесную тропу в сторону поселка.

До поселка было меньше трёх миль – не так далеко, но теперь они шли медленно. Закат гас, в синих сумерках пришла растущая луна, а Питер все чаще запинался о корни. Впереди мелькали светлые чулки Мари. Она снова прикрылась плащом, спрятав под ним голубое платье и кружевные рукава, и только тонкие щиколотки и ступни ее виднелись над тропой, различимые ясно, а он все цеплялся глазами за ее лёгкий шаг. Отводил глаза – и возвращался.

Сам Питер теперь был навьючен, словно лошадь – мешок Фэйнора, заряженный карабин на здоровом левом плече, топор под правой рукой, привязанный к сумке снаружи. Случись что, думал он, и он сбросит сумку за мгновение и будет готов стрелять. Его собственная недавняя рана начала болеть под этой тяжестью, только он, конечно, молчал. Лишь сместил широкие лямки мешка, чтобы меньше на нее давить. А Фэйнор шел неспешно и размеренно, и посох его стучал по тропе равномерно, как маятник настенных часов. Дважды он давал себе небольшую передышку, и Питер тоже с наслаждением снимал его тяжёлую сумку. Во время передышки все прислушивались, Фэйнор и на ходу всё оглядывал лес, и светлые глаза его, казалось, жутковато мерцали в темноте. Он тоже ни разу не споткнулся.

Тропа вышла на дорогу, и они начали спускаться к поселку; деревья заслонили луну, на дороге сделалось совершенно темно, и Питер хотел было зажёчь себе спичку, чтобы различать хоть что-то под ногами, но Карантир как-то увидел его движение в темноте и сказал негромко: «Не делай этого, ничего не будешь видеть». И Питер послушался.

Он как раз невольно задумался, нет ли какого-то основания в страхах пуритан перед Мари и ее семьёй – да вот хотя бы перед способностью видеть в темноте, возможно, наследственной, или умением делать удивительные лекарства из трав, или ходить по лесу без страха перед шатуном.

Но эти мысли развеяли крики, донесшиеся из поселка. Он поднял голову и увидел красноватый отблеск на кронах деревьев над собой.

– О-о-а-ар! – неразборчиво кричали впереди. Потом донёсся дребезжащий звон.

Они побежали все одновременно, будто по команде, но Карантир пробежал едва десяток шагов и остановился, навалившись на посох.

– Я догоню, бегите, – сказал он, безошибочно в этой красноватой темноте протянул руку и взялся за ремень карабина на плече Питера. Таким же движением снял мешок. Он все видел, понял Питер, и на секунду испугался. А потом с омерзением стряхнул с себя это чувство и поспешил за Мари, едва замечая дорогу.

Поселок был совсем близко; дорога повернула, резко вывернула из леса, и их разом осветили луна и отсветы пожара.

– Боже, нет! – выпалил Питер, разглядев.

Горела гостиница Аллена. Пламя вцепилось в первый этаж, с их стороны, и жадно его хватало яркими лапами, лезло вверх по обшивке.

Боже, его картина, холсты, эскизы… его краски, растворители, масло…

Он ринулся вперёд, забыв об усталости, не думая даже о том, что Мари в беге его без труда опередила.

Они вбежали прямо в толпу – люди сбегались из поселка, кто-то держал керосиновую лампу, кто-то грохотал ведрами, кругом был хаос и все мешали друг другу, и был тот мерзкий момент, когда ты уже все понял, но ещё не понял, что нужно делать именно тебе. У гостиницы кричали «Воды», и еще: «Топор, скорее, топор!» Среди них кашлял Аллен, махая руками.

– Вставайте в цепь! – завопил Питер во все горло. – В цепь от моря!

Его крик словно разбил какое-то заклятье. Жители вдруг очнулись, перестали суетиться и все их действия стали осмысленными. Кашляя, Аллен бросился к сараю, распахнул дверь. Рыбаки выхватили оттуда ещё два или три ведра, какие-то инструменты. Женщины начали становиться в цепочку к кромке берега, хватали бегающих мальчишек и ставили туда же, и вскоре по цепочке поплыло первое ведро. Питер встал в цепь у самой гостиницы, командуя, куда лить. Сердце колотилось – скорее, пока не занялись бревна! Кто-то лопатой принялся сбивать дощатую обшивку со стены, но она была сделана на совесть и не поддавалась.

Аллен грохотал в сарае, что-то искал, ведра плыли по рукам, Питер и Мари уже стояли в этой цепочке рядом с мальчишкой и стариком в рыбачьей куртке, и рослый мужчина, который лил воду в разбитое окно, все кричал «Топор, скорее топор!», Аллен в ответ неразборчиво ругался.

Краем глаза Питер увидел Карантира – без ружья, без мешка, с блестящим топором в одной руке и с посохом в другой. Посох он отбросил и обрушил несколько ударов на дощатую обшивку гостиницы с удивительной силой и точностью – часть обшивки осыпалась, открыв дымящиеся, уже обуглившиеся бревна. Туда немедленно вылили следующее ведро, а Карантир пошатнулся, сунул топор рослому и попятился.

В считанные минуты доски ободрали с торца дома и отчасти с фасада, залили скрывшийся под ними огонь – и Питер выдохнул. Но они стояли цепью еще долго, подавая одно ведро за другим, проливая обшивку, бревна и стены. Питер заглянул в кухню через окно, убедился, что внутри больше ничего не горит, но рослый мужчина распорядился подавать воду дальше и пролить полы на кухне и крыльцо, чтобы никакая шальная искра не затлела нигде, и огонь не разгорелся снова.

Наконец все кончилось. Даже дым рассеялся и уплыл куда-то в залив.

– Благодарю за помощь, – сказал рослый, пожимая Питеру руку. – Эндрю. Знаю вас. Мы тут что-то растерялись. Пожаров у нас изрядно лет не было, с тех пор как молния в дом Джонни попала. Вроде все научены осторожности-то.

– Рад, что все обошлось, – ответил Питер. – У нас в Нью-Йорке пожары – страшная опасность. Стоит промедлить, и сгорит не только дом, а весь квартал.

– Мистер Росс… Мистер Фэйнор… Как вы вовремя! Я в неоплатном долгу перед вами, и перед вами, мистер Эндрю, и перед всеми, кто помог тушить! Это просто чудо, что все обошлось!

Аллен, бледный как мука даже в свете керосинки, благодарил сперва его, потом поспешил к Карантиру, сидевшему в стороне прямо на земле, и помог ему встать. Двое подростков по просьбе Аллена сбегали по тропе и принесли брошенную заплечную сумку и карабин. Мари стояла в сторонке, почти невидимая, и смотрела прямо на дом, словно пытаясь добиться от него ответа. А Питер вошёл внутрь, но там ещё было совсем нельзя дышать. Он сумел распахнуть окна в гостиной на обе стороны и выскочил прямо из окна. Пожар, к счастью, начался с другой стороны дома, и всё же придется ждать, прежде чем проверить, целы ли его холсты и краски.

– Я не знаю, – услышал он снова голос Аллена. – Я спал в своей комнате, к счастью, чутко. Запах дыма и чей-то крик меня разбудили. В гостиной и кухне уже было не продохнуть, и я выскочил в окно, едва сам не угодив в огонь.

– А это что? – спросил кто-то. – Посветите кто-нибудь!

После пожара сделалось разом темно, и только когда лампу поднесли поближе, они смогли разглядеть неровную, частично размытую надпись мелом возле крыльца:

«This house be cursed».

– Пусть будет проклят этот дом… – повторил Питер, едва веря глазам.

Аллен невольно сделал шаг назад. Даже в темноте было видно, как он напуган. Упала тишина, а потом все разом невнятно зашумели, не решаясь сказать главного.

– Поджог, – первым произнес Карантир это слово. – Только кому это нужно?

Питер вслед за ним посмотрел на почерневшие бревна на углу, на землю под ними, подошёл и поднял выше лампу. Но все здесь было залито морской водой, а земля и трава истоптаны в жидкую грязь.

Тяжело опираясь на посох, Карантир подошёл, потрогал стену от высоты своего роста и до земли, понюхал пальцы. Побрел вдоль стены ко второму углу, сделал там то же самое, потрогал обгорелые доски.

– Это похоже на масло, – сообщил он, – Оно на досках и под ними. Эндрю, чем у вас в поселке заправляют домашние лампы?

– Обычно рапсовым маслом. Мы же не китобои, – Эндрю тоже пощупал доски, а потом принялся тереть пальцы с растерянным отвращением.

– Нужно больше света, – сказал он.

Аллен вынес из гостиницы ещё одну керосиновую лампу и несколько свечных огарков. Их зажгли и все принялись осматривать мокрую землю вокруг дома. Кто-то из мальчишек первым заметил в стороне большую жестянку от консервов – не спрятанную, не в кустах, просто брошенную на виду.

– А это что?

– Стойте, это ж наша банка для масла! – возмутилась женщина в платье в бледно-синюю клетку. – Почти полная была! Как же так? Да чтоб Господь покарал этого мерзавца!

Карантир протянул руку за банкой и понюхал ее тоже.

– Это масло, – сообщил он в тишине. – А вот и спички, которыми поджигали, – добавил он, осмотревшись и подняв с земли что-то маленькое, бумажное и наполовину сгоревшее.

– Она же была в моем дворе, как сейчас помню… стоит прямо у сарая…

– Значит, ее оттуда и украли, миссис Бейл…

– Это что ж выходит, – возмутилась женщина, – кто-то в темноте залез к нам во двор и украл мое масло? Да так, что никто ничего не видел? Или… Или… Да Господи же…

– Мы никого не видели!

– И огней не было!

– И тихо было!

– Не беспокойтесь, миссис Бейл, – торопливо вмешался Аллен, – я не допускаю и мысли, что вы хотели мне чем-то навредить. И никто в поселке не допустит, – сказал он со значением, поочередно глядя на Эндрю, на Карантира и на Питера. – Но к вам можно легко пройти через заднюю калитку.

– Так за ней лес! Там темно, как в пещере!

– Может, он видит в темноте, как кошка…

– Луна светит, не забыл?

– Итак, кто-то вошел ночью в поселок со стороны леса, прошел через ваш двор, незамеченным, забрал ваше масло, возможно, и спички тоже, – перечислил Карантир, – сделал надпись на крыльце, облил угол маслом, щедро, чтобы попало под доски, и поджёг. И этот кто-то легко ушел незамеченным, пока разгоралось пламя. Кто это может быть?

– А кто у нас тут всего четыре дня назад бегал с факелами, грозя поджечь дом, потому что не нравятся его гости? – громко спросил Эндрю.

У Питера аж сердце ёкнуло. Вокруг снова загомонили.

– Вот мерзавцы!

– Добрые христиане…

– Ты их проповедника слышала? Что в нем от христианина?!

– Три дня всего!..

– Четыре же…

– От факела до поджога два шага!

– Тихо! – разнёсся голос Карантира, заглушая галдеж. – Еще ничего не понятно!

Понятно было другое – что люди сейчас решат, что нашли ответ, и уже сжимаются кулаки.

– Успокойтесь, джентльмены! Не торопитесь! – закричал Питер. Собственный голос показался ему слабым, но говорить было важнее. – Надо все осмотреть при свете дня! А потом уже решать! Это серьезное преступление! Но мы цивилизованные люди, и мы должны доказать наши обвинения!

– Успокойтесь и не спешите! – поддержал его Эндрю. Голос его был сильным – и недобрым. – Мы утром вернёмся и все рассмотрим. Соберем все эти следы и доказательства и предъявим их. И пусть они ответят!

Теперь шум стал согласным. Эндрю точно был среди рыбаков не последним человеком, его слушали. И когда он затем предложил разойтись, люди покивали и отправились по домам, все еще обсуждая случившееся.

Переведя дух, Питер снова попробовал войти, и Аллен вместе с ним. Ночной бриз уже выдул дым, только сильно пахло гарью. Кухня, конечно, была вся в воде, утварь валялась на полу, хрустели осколки горшков, каких-то тарелок и разбитого оконного стекла, и Аллан сокрушенно качал головой – но непоправимого все же не случилось. Гостиная почти не пострадала, только на пол набежала грязная вода из кухни. В запертые же номера гостей, кажется, и дым едва добрался: в комнате Питера все было в сохранности, лишь немного воняло. Он открыл окно и вернулся к остальным.

Карантир обходил дом, неся лампу и внимательно осматривая все на пути. Мари была с ним, и Питер догнал их, когда они уже обогнули дом и приблизились к сараю.

– А это что? – спросил вдруг Карантир.

На сарае была нанесена мелом еще одна надпись:

«Retribution for white monster».

– Кто-то очень хотел донести свое послание, – сказал Карантир. – Решил, что надписи на крыльце мало. Добавил вторую. Чтобы уж все поняли.

– Пуритане не стесняются проклятий, – ответила Мари.

– Все пуритане этим вечером были на молитве, – сказал Карантир, опустив лампу. Луна как раз вышла из-за облака, и надпись стала ясно видна и Питеру. – Я правильно понял?

– Да, – подтвердил Питер. – Каждый обязан приходить молиться вместе с общиной. И если кого-то нет – об этом все будут знать.

– Они не скажут, – возразила Мари.

– Ты права, не скажут. Люди лгут, как дышат, – сказал Карантир устало. – Но это не все… Второе мое сомнение: в этих надписях нигде не упомянут Бог, дьявол, демоны и все подобное. А у этих людей Бог и дьявол через слово. И третье: ты видишь следы?

– Я ничего не вижу! Это вы видите, как кошки! – вырвалось у Питера с невольной обидой.

– Я тоже не вижу, – объяснил Карантир. – Странно.

– А должны быть?

– Земля рыхлая. Твои ботинки в земле на полдюйма.

– Не понимаю, – Питер чувствовал, как наваливается усталость.

– Питер, – вдруг напряженно сказала Мари, – Мне нужно поговорить с Карантиром. Наедине… Пожалуйста.

– Конечно, – сказал он грустно.

Надвинулась не только усталость – снова вернулось грызущее чувство своей ненужности.

Он лишний здесь.

Питер развернулся и побрел в гостиницу.

*

– Ты хочешь сказать, это сделал кто-то из нас?

От негодования темные глаза Мари на бледном лице гневно блестели.

– Я этого не говорю, – ответил Карантир. – Я не знаю. Я только вижу – это сделал кто-то, у кого лёгкий шаг.

– Это мог быть и ты, – возразила она.

– Только не сегодня, – он тяжело опёрся на посох, и тот на два дюйма ушел в мягкую землю.

Ему было непривычно зябко, а в груди после усилий горело и жгло.

– Или среди пуритан есть кто-то, похожий на нас. Кто видит в темноте и ходит, как кошка.

– Они его проклянут и изгонят, а то и сожгут.

– Или это тот, кого мы не знаем вовсе. Может быть, с той стороны пролива?

– Здесь и так хватает загадок, а я не сыщик из книг! – сказал Карантир. Раздражение поднималось в нем, пробиваясь через усталость и болезненность. – Я не хочу, как здесь делают, сразу объявлять виновных! Мне и так слишком многие не нравятся!

– Послушай. Я уверена – из моей семьи никто на такое не способен, – сказала Мари твердо.

– Я уверен, что на это неспособна ты. Но я согласен. Поэтому завтра мы с Питером возьмём карабин и двустволку Аллена и пойдем задавать вопросы господам праведным фермерам. Мне надоело от них скрываться.

– Я с вами.

– Не в этот раз, – отрезал он. – Останься в безопасности. А мы будем спрашивать, и пусть они помолятся Создателю, чтобы их ответы нас устроили.

Мари, казалось, хотела что-то возразить, но в этот момент они услышали далёкий рев.

Карантир рывком обернулся. Луна плыла в прорехах облаков, заливая гранитную макушку далёкой горы бледным светом. Жалобный рев повторился. Он шел издали – совсем издали, с самой горы, негромкий здесь, но внятный и пугающий.

В домах рыбаков в ответ торопливо засветились несколько окон. Поселок не спал.

Они горели, пока светила луна и несся с далёких склонов жалобный вой.

Часть 14

Они не смогли заночевать в гостинице: дом пропах дымом насквозь, и Аллен твердо заявил, что не пустит их внутрь, пока не осмотрит повреждения от пожара. Сам он собирался спать в сарае, с двустволкой наготове – на случай, если неведомый поджигатель вернется довершить дело. Мари забрала в дом семья Эндрю, чтобы разместить в комнате для гостей, а Карантиру и Питеру предложили спать в его же лодочном сарае, что стоял на сваях прямо над водой. Внутри были снасти, паруса, сети и какие-то инструменты, и вот на сети, прикрытой парусиной, мужчины благополучно проспали остаток ночи под успокоительный плеск воды под полом.

На рассвете их разбудили голоса.

Они громко шумели и кричали, а снаружи, сразу за дверью рыбачьего домика, клубилось мягкое туманное утро, шелестело волнами под опорами, оседало росой на траву – нежное, розовато-серое, которое вот-вот разойдется ясным днем. Даже облака над горой побелели, истончились, готовые испариться, и было очень хорошо и тихо вокруг – а нужно было идти и вмешиваться в спор.

Эндрю и десяток рыбаков собрались у гостиницы – рассмотреть ее при свете, убедиться, что все в порядке, нигде не тлеют упущенные ночью угли, оценить ущерб. И конечно, они увидели вторую надпись и снова разгорячились. Некоторые уже кричали, что только такие фанатики, как эти пуритане, могли поджечь безобидную гостиницу, да ещё в отместку за какое-то там выдуманное чудовище.

При свете дня ночной рев им очень хотелось приписать пришлому медведю.

К счастью, Эндрю головы не потерял, хоть и был взбешён. Вдвоем с Питером они с жаром накинулись на двоих молодых и горячих.

Голос Эндрю так и гремел:

– Мы много лет жили рядом мирно! – гремел голос Эндрю. – С тех пор, как ваши отцы еще учились снасти держать! И торговали всем, чем могли, и честно! Не сходите с ума! Мы пойдем говорить, как взрослые люди, а не как юнцы на ярмарке! И только попробуйте влезть!

Питер же и вовсе произнес речь, словно с трибуны: о том что следует поступать как достойные люди и разбираться как цивилизованные, и что цивилизация стоит на соблюдении законов, а не на самосуде, а достойные люди ведут себя по-добрососедски и не опускаются до насилия, даже не поговорив и не выяснив ничего.

Аллен стоял рядом и кивал головой. Дом он уже осмотрел – бревна обуглились, часть обшивки сгорела, левому крылу требовался ремонт – но внутри пострадала только кухня, обошлось без худшего.

Карантир не вмешивался.

Слабость ещё не прошла. Идти было легче, чем вчера, но опора ему по-прежнему требовалась. Сердце болело тупой болью, которую он заставлял себя не замечать. Не случись проклятого пожара, он мог бы надеяться на травы Мари, или хотя бы еще полдня отдыха. Но времени не было, пора было снова идти, снова говорить с кем-то, чувствовать чужую ненависть и останавливать ее, чтобы она не попала внутрь.

Он был готов уйти в лес с чудовищем или запереться в пропахшей дымом комнате, лишь бы побыть хоть немного в одиночестве.

По крайней мере, пока можно было не говорить. Рыбаки успокаивались сами. Да и у мирного Питера очень неплохо получилось держать слово в защиту мира – лучше и искреннее, чем сказал бы сам Карантир.

Хорошо бы обойтись без драки, подумал он, – хотя бы до тех пор, когда он сможет драться. И до тех пор, пока не будут заданы важные вопросы.

Он снова осмотрел при дневном свете землю вокруг дома и сарая, но ничего не нашел. А ответы ему очень нужны – и не только о том, что случилось ночью. Он подумал о другом поджоге, о сожженных домах Мари и ее семьи. Об этом тоже стоило бы узнать побольше. И не было ли тут еще сгоревших домов?

Но главное – проклятый шатун, о котором знает Абрахам и молчит.

Когда он нехотя вернулся к собравшимся, те уже решали, кто пойдет к пуританам. Эндрю назначил сам себя, как и Питер, к ним присоединился ещё один немолодой рыбак, по имени Саймон, широкоплечий и с упрямо выставленной короткой бородой. Конечно, Аллен. И он сам.

И только они это решили, и Эндрю предложил остальным разойтись, как на дороге от ферм появился человек. Он то шел, то переходил на бег, шляпа болталась на шнурке у него за плечами, и Карантир сразу его узнал – тот самый Томас, сын Мозеса, ещё почти мальчишка. Оружия при нем не было. Запыхавшись, он подбежал к ним, и Карантир тихо отступил Энди за спину и мысленно укрыл себя образом плаща: пыльного, серого, незаметного.

– Отец велел... к вам идти, узнать... что случилось, – парень упёрся ладонями в колени, переводя дыхание. – Мы видели зарево. Не зря отец боялся. Все живы?

– Все живы. Но ночью кто-то поджёг гостиницу, – Аллен говорил спокойно и вежливо, но с такой неприязнью, что Томас аж выпрямился. – И теперь, как вы понимаете, возникли некоторые вопросы.

– Отец за вас испугался. Говорит, вдруг это черноволосый демон. Его выгнали, вот он и пришел мстить...

– Я здесь, – Карантир шагнул вперёд, опираясь на трость, и Томас аж вздрогнул. Встретился с ним глазами – и резко отвернулся. – Говори прямо. Мозес считает, что я вдруг поджёг этот дом? Так?

Парень только неуверенно кивнул и отступил на шаг. Обвел взглядом остальных – и кажется понял, что мысли Мозеса здесь не найдут понимания. Рыбаки смотрели на парня мрачно, словно прикидывая, что с ним делать.

– Вчера вечером я был здесь, и сам помогал тушить этот пожар, вместе с моими друзьями.

– Именно так и было, – Энди вышел вперёд и взял парня за плечо. – И сейчас мы тут собрались, чтобы идти поговорить с твоим отцом. А ты нас проводишь.

– И мы выясним, кто в этом замешан, кто говорит правду, а кто лжет, – заключил Карантир.

– Только не пугайте молодого человека раньше времени, – голос Аллена явно смягчился, то ли от искреннего беспокойства Томаса, то ли от его растерянности. – Младшие невиновны в глупости старших. И к счастью, ничего непоправимого не случилось. Если хотите, Томас, загляните со мной в кухню и посмотрите на дом с другой стороны.

Томас только кивнул.

– Выходим, как только вы вернетесь, – скомандовал Эндрю.

– Подождите, – Карантир наклонился к хозяину и сказал негромко: – Мистер Аллен, пока мы не вышли, мне нужен кофе. Самый крепкий, какой сможете сварить.

– Я принесу в гостиную, – отозвался тут же Аллен, и отправился на кухню. Томас побрел за ним. Под их сапогами захрустели разбитые стекла.

...Он уже трое суток ни мгновения не был один. И вспомнил об этом от острого облегчения, которое испытал, когда Аллен поставил перед ним чашку густого и черного как деготь кофе, а затем заботливо прикрыл дверь на кухню за собой.

Наслаждение тишиной и уединенностью окутало его, словно толстое одеяло. Никто чужой не дышит рядом, нет вороха чужих чувств и проблесков неупорядоченных мыслей. Все вокруг сделалось спокойным, вещным, осязаемым. Можно сосредоточиться на своих ощущениях, прикосновении к маленькой теплой чашке, звуке льющегося в нее напитка, его запахе, который обещает бодрость ума... Он взял белую чашку ладонью, наслаждаясь этим жгучим прикосновением, сосредоточенный наконец-то на тишине.

...Питер вошёл через четыре маленьких глотка.

На одно мгновение Карантир сделался невероятно близок к тому, чтобы убить. Вспышка злобы была такой, что потемнело в глазах. Нестерпимо хотелось врезать человеку кулаком в переносицу или всадить длинную ручку кофеварки ему в глаз.

Он вдохнул, и его отпустило. Осталась просто злость, нормальная и мирная по сравнению с этим мгновением.

– Мне очень нужно поговорить, – сказал Питер с упрямой неуверенностью.

– Позже, – сказал Карантир приказным голосом.

– Мне... мне нужно объясниться, – повторил Питер тихо и упрямо и сел напротив.

И замолчал.

– Говори уже! – не выдержал Карантир несколько вдохов спустя.

– Я должен сказать о Мари...

– Что именно?

...И запертая дверь, наконец, распахнулась.

– Друг мой, я очень обязан тебе за свое спасение, теперь уже дважды, – слова посыпались сбивчивые, торопливые, словно долго копились. – Ты очень необычный человек, и я чувствую, я уверен, у тебя большое будущее... Для меня огромная честь быть знакомым с тобой, встретить такого удивительного человека в этих лесах...

Карантир не отводил взгляда, отчего Питер нервничал и сбивался, но не останавливался. Он был очень взволнован. Очень.

– ...И я хочу, чтобы ты знал... Я никогда не встану у тебя на дороге. Даже... В самых важных в жизни делах. Я вижу, какие-то тайны объединяют тебя с Мари... Она чудесная... я впервые встретил такую удивительную девушку! Она чуткая, и храбрая, и проницательная, и так много умеет, и так решительна... Я восхищаюсь ею, не могу не восхищаться. Но я должен сказать, обозначить... Это мой долг, как друга и как порядочного человека – не стоять у вас на дороге... И я не встану! Я очень хочу чтобы она... Чтобы вы... Были счастливы!

Он вздохнул.

– Но я обязан просить тебя. Именно потому что ты необычайный и сильный человек. Не... —Питер так стиснул подлокотники стула, что пальцы пошли пятнами. – Не повреди ей. Очень тебя прошу. Сделай ее счастливой. Ты человек суровый, но я знаю, ты внимателен к красоте, ты не проходишь мимо чужой беды... Будь с нею добр. Сделай ее счастливой. Прошу тебя.

Карантир не выдержал и засмеялся – резко, кашляюще, коротко.

Питер застыл в кресле и пошел пятнами уже весь. От него шибануло неприкрытым ужасом перед насмешкой, душевной болью и стыдом за раскрытую душу.

– Что я .. сказал... Смешного?! – выпалил он.

– Не ты, – ответил Карантир серьезно. Он уже взял себя в руки. – Это я сожалею, что не сдержался. Ты ошибся. Между мною и Мари нет и не будет романтической любви. Мы с ней оба это знаем, и здесь нечего обсуждать.

– Но.. Но... – бедный Питер не решался продолжить.

– То, что я сейчас скажу, останется между нами, – Карантир понизил голос. – Я значительно старше Мари и скорее мог бы быть ей отцом. Нас связывает слово... услуга, которую я по стечению обстоятельств оказал ее семье. Это и ничто более. И если ты хочешь быть честным другом и благородно устраниться, чтобы не мешать нам своими чувствами, это будет напрасная жертва. Наоборот – это я не буду мешать твоим чувствам к Мари, если ты захочешь добиться ее любви и ее руки.

Питер перестал дышать; Карантир слышал бешеный стук его сердца даже через стол. Рубашка у него на груди над сердцем вздрагивала.

– Но готов ли ты к этому? Мари и ее семья – не простые люди. Она не просто девушка-травница из лесной глуши, ее история дольше и сложнее, чем ты предполагаешь. Готов ли ты сам к знаниям, которые могут сильно изменить тебя? Не отвечай мне сейчас. Подумай.

Питер перевел дух, начал дышать и даже хотел что-то ответить, но тут дверь резко распахнулась, и в гостиную холодным порывом ворвалась сама Мари.

Она хотела идти с ними, немедленно, не желая слушать – и следующие несколько минут Питер и Карантир в два голоса и совершенно единодушно убеждали ее, что она ничем не поможет им при переговорах, которые могут закончиться стрельбой.

Мари сдалась не сразу, но в конце концов пообещала наварить котел целебного отвара на случай, если придется лечить последствия "вашей глупой стрельбы", и вышла, сердито хлопнув дверью снова.

Кофе остыл. Карантир допил холодный напиток в два торопливых глотка.

***

Для визита Эндрю, Мэтт и Питер вооружились. Карантир вручил Питеру свой карабин, чтобы не слишком пугать пуритан и не тащить тяжесть, а себе взял заряженный револьвер и привычный нож. Томас шел с ними, напуганный и хмурый; казалось, ему очень хочется сбежать, нырнуть куда-нибудь в кусты и поспешить поднять тревогу, но рядом было четверо вооруженных мужчин, и он так и не рискнул, а потом они вышли в поля и вокруг стало открытое пространство. И он так и шел послушно, только держался возле безоружного Аллена – а тот шел молча, только иногда многозначительно вздыхал по дороге.

– Может, тебе не идти? Мы сами разберемся, – спросил его Эндрю по пути.

– Ну уж нет, – отрезал Аллен. – Я хочу слышать своими ушами, что скажет Мозес. И как он это скажет.

Рыбаки заулыбались, оценив его решимость.

Карантир не отставал от идущих, несмотря на тяжесть в груди и одышку; но когда они стали подниматься к фермам, сердце заколотилось, словно эхом пришла память о холоде в нем. Но надо было держаться.

Конечно, это заслуга ещё и хозяйского кофе. Позже нужно будет отдохнуть так долго, как только удастся.

– Где найти твоего отца? – спросил Питер, когда они пересекли поля и подходили к первым бревенчатым домам.

– В доме собраний.

Дом собраний, он же церковь, школа и трапезная, высокий , с большими окнами, стоял недалеко от дороги в центре маленького поселения, в окружении нескольких других домов, старых и крепких; от других ферм к нему тянулись тропы, и этот центр здешней жизни не узнать было нельзя.

Мозес вышел к ним навстречу из дома собраний с мрачным и встревоженным видом; такой отряд он точно не ждал. Тревога превратилась в откровенный испуг, когда Мозес встретился с ним взглядом, и Карантир улыбнулся открыто и насмешливо.