Текст книги "За раскатами грома (СИ)"

Автор книги: Мария Горная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

– Дай руку! – повторил Паша.

Саша засмеялся. Хрипло. Безумно.

– Всё равно герой.

– Заткнись и держись.

– Она всё равно выбрала тебя.

Паша стиснул зубы.

– Крот!

– А я ведь правда её любил, – прошептал Саша.

Паша сжал его запястье сильнее.

– Дашу?

Саша поднял на него взгляд. Даже вися над провалом, даже держась одной рукой за жизнь, он умудрился улыбнуться.

– А кого ещё, Гром? Не Машу же.

Меня будто ударило холодом. Не потому что я ждала другого. А потому что впервые он сказал правду без попытки украсить её.

– Машу я не любил, – продолжил Саша, тяжело дыша. – Она была способом. Хорошим, тёплым, удобным способом добраться до тебя. До твоей новой жизни. До того места, где ты снова начал дышать.

Паша побледнел, но не отпустил.

– Дай вторую руку.

– Зачем? – Саша усмехнулся. – Чтобы ты опять всех спас? Поздно.

– Крот!

– Я хотел, чтобы ты смотрел, как всё рушится, – прошептал он. – Чтобы понял, как это: потерять того, кто стал смыслом.

– Ты сам её потерял, – сказала я.

Саша перевёл взгляд на меня.

– Что?

– Дашу. Ты потерял её не из-за Паши. Ты потерял её, когда решил, что имеешь право использовать её боль.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то живое. Потом исчезло.

– Тогда смотрите, – сказал он тихо.

– Нет! – крикнул Паша, поняв раньше меня.

Саша разжал пальцы.

Паша попытался удержать его сильнее, но рука Саши выскользнула. На секунду их пальцы ещё сцеплялись, потом сорвались.

Крот упал вниз.

Звук удара был коротким.

Глухим.

И очень настоящим.

Я застыла. Паша остался на колене, вытянув руку в пустоту. Несколько секунд никто не двигался. Потом снаружи раздались голоса. Мужские. Резкие. Команды. Топот. Где-то хлопнула дверь. Люди Константинова. Или полиция. Или все сразу.

Я не могла отвести взгляд от Паши. Он медленно опустил руку, потом повернулся ко мне.

В его глазах не было победы.

Только ужас.

– Я пытался, – сказал он тихо.

У меня дрогнул подбородок.

Я пошла к нему, не чувствуя ног.

– Я видела.

– Маша…

– Я видела, Паша.

Он смотрел на меня так, будто именно эти слова сейчас решали, сможет ли он остаться на поверхности.

Я опустилась рядом с ним на колени и обняла.

Сначала он не двигался.

Потом резко прижал меня к себе так крепко, будто я тоже могла сорваться в темноту, если он ослабит руки.

– Не уходи больше одна, – сказал он мне в волосы.

Голос у него был хриплый. Сорванный.

Я закрыла глаза.

– Не уйду.

И впервые это было не обещание, сказанное из страха.

Это было решение.

Снизу кто-то крикнул:

– Живой! Нужна скорая!

Я вздрогнула.

Паша не отпустил меня, но поднял голову. Крот был жив. И почему-то именно это стало финальной точкой. Не смерть. Не кровь. Не выстрел.

А то, что он упал сам, выжил сам и теперь должен был жить с тем, что его никто не добил. Никто не сделал из него красивую трагедию. Никто не подарил ему право стать последней жертвой собственной игры.

Он просто проиграл.

А мы остались.

В старом кинотеатре, среди пыли, боли и прошлого, которое больше не держало нас за горло так крепко.

Паша прижал меня к себе ещё сильнее.

– Ты ранена? – спросил он.

– Губа, колено, гордость.

Он выдохнул. Почти усмехнулся. Почти сломался.

– Гордость лечится?

– У меня – плохо.

– Заметил.

Я уткнулась лбом ему в плечо. Вдалеке снова послышались сирены. И впервые за весь день я позволила себе просто дышать.

Глава 21

Сирены становились всё ближе.

Сначала они были где-то далеко, за стенами старого кинотеатра, смешивались с шумом города и казались почти нереальными. Потом звук стал резче, плотнее, будто подбирался к зданию не по дороге, а прямо по нервам.

Я всё ещё сидела на полу рядом с Пашей.

Он держал меня так крепко, что мне было трудно дышать, но я не просила отпустить. Не хотела. Не могла. После всего, что случилось, его руки были единственным доказательством, что я не осталась в том зале, не сорвалась в ту же шахту, не растворилась где-то между выстрелом, признанием Крота и глухим ударом тела о бетон.

Снизу кто-то снова крикнул:

– Аккуратно! Не трогайте его шею! Носилки сюда!

Крот был жив. Эта мысль никак не укладывалась в голове. Он должен был умереть – не потому, что я этого хотела, а потому что всё вокруг будто было построено именно под такую точку. Старый кинотеатр. Гром. Прошлое Паши. Признание. Падение.

Но он выжил.

И от этого финал стал не красивым, а правильным.

Живой человек не может спрятаться за трагедией. Живой человек обязан отвечать.

Я медленно подняла голову с плеча Паши.

– Он правда жив?

Паша не сразу ответил. Его взгляд был направлен вниз, туда, где в темноте под мостиком двигались люди. В свете фонарей мелькали куртки, перчатки, носилки, лица. Чужие голоса отдавались эхом, превращаясь в неразборчивый гул.

– Да, – сказал он наконец. – Жив.

Голос у него был глухой. Я посмотрела на его руку. На ту самую, которой он держал Крота. На пальцах были царапины, костяшки сбиты, под ногтями – ржавчина и кровь. Его или Сашина, я не знала.

– Паша…

Он не посмотрел на меня.

– Я держал.

– Я видела.

– Недостаточно.

Я резко выпрямилась.

– Нет.

Он медленно повернул голову.

– Что – нет?

– Не начинай.

В его глазах мелькнуло что-то опасное. Не злость на меня. Хуже. Та самая привычная внутренняя жестокость к себе, которую он носил так давно, что уже считал частью характера.

– Маша, – сказал он тихо.

– Нет, – повторила я. – Я не буду сидеть рядом и смотреть, как ты снова делаешь из себя виноватого. Он сам разжал пальцы. Ты пытался вытащить его. Я была рядом. Я видела.

Он молчал.

– Паша, посмотри на меня.

Он посмотрел.

И в этот момент я поняла, что не знаю, как удерживать человека от падения, когда он уже давно привык жить на краю.

– Ты пытался, – сказала я медленно, чтобы каждое слово дошло. – Не потому что он этого заслуживал. Не потому что был обязан. А потому что ты такой. Даже после всего, что он сделал. Даже после Даши. Даже после Филиппа. Даже после меня.

На имени Филиппа у меня дрогнул голос. Я замолчала, потому что горло сжалось слишком сильно.

Паша осторожно коснулся моего лица, большого пальца возле разбитой губы. Движение было таким бережным, что от него стало больнее.

– Он ударил тебя.

– Это сейчас не главное.

– Для меня главное.

– Для тебя сейчас главное не провалиться туда же, куда он хотел тебя столкнуть.

Паша задержал взгляд на моих глазах.

– Ты слышала всё?

Я поняла, о чём он.

О Даше.

О признании Крота.

О том, что тот сам завербовал её. Сам втянул. Сам дал ей чужую идею свободы, превратив её в ловушку. А потом годами ненавидел Громова за выстрел, который должен был остановить катастрофу.

– Да, – сказала я. – Я слышала.

Паша отвёл взгляд.

– И ты поверила?

– Кому?

– Ему.

Я сжала губы, но от боли тут же поморщилась.

– Я поверила не ему, – сказала я. – Я поверила тому, как он говорил. Он не оправдывался. Он срывался. Это разные вещи.

Паша ничего не ответил.

– И ещё я поверила тому, что ты не знал.

Он резко посмотрел на меня.

– Маша…

– Ты не знал, Паша. Он сам это сказал. Даша скрывала. Крот скрывал. Все что-то скрывали. А ты потом остался с последним выстрелом на руках и решил, что если именно твой палец нажал на спуск, значит, вся вина тоже твоя.

Его лицо стало жёстким.

– Я нажал.

– Да.

Я не стала спорить с фактом. Нельзя лечить человека ложью, даже если очень хочется.

– Но ты не начал эту цепочку.

Он молчал.

– И сегодня ты её не продолжил.

Снизу раздался шум. Кто-то громко сказал:

– Давление падает. Быстрее!

Паша дёрнулся, будто хотел встать. Я удержала его за руку.

– Не надо.

– Я должен…

– Что? – спросила я. – Спуститься и убедиться, что он жив? Ты уже сделал больше, чем был обязан.

– Я должен знать.

– Нет. Ты хочешь наказать себя ещё одним зрелищем.

Он замер. Попала. Жестоко, может быть. Но правильно.

Паша посмотрел на меня долго, почти изучающе, будто впервые видел не женщину, которую надо укрыть от опасности, а человека, способного встать между ним и его собственной тьмой.

– Ты стала смелой, – сказал он тихо.

Я усмехнулась, но губа тут же заболела.

– Не путай. Я всё ещё боюсь.

– Не похоже.

– Потому что у меня лицо опухло и эмоции плохо двигаются.

Он вдруг коротко выдохнул. Не смех, но что-то рядом. И от этого крошечного звука мне стало легче.

На лестнице послышались шаги.

– Громов!

Паша мгновенно изменился. Плечи напряглись, взгляд стал холоднее, тело будто вернулось в режим, в котором слабость запрещена.

В проходе появился Константинов. Не один. За ним шли двое мужчин в тёмной одежде и человек в форме. Свет фонаря ударил мне в глаза, я машинально отвернулась.

– Живы? – спросил Константинов.

Паша поднялся первым и помог мне встать. Ноги держали плохо. Колено ныло, голова гудела, а после адреналина тело начинало требовать плату за смелость, которой у него в запасе не было.

– Она ранена, – сказал Паша.

– Несильно, – сразу сказала я.

Оба мужчины посмотрели на меня.

Одинаково недовольно.

– Ненавижу это мужское единение, – пробормотала я.

Константинов поднял бровь.

– Губа разбита, колено ушиблено, возможное сотрясение, – спокойно перечислил Паша. – Её надо в больницу.

– Не надо говорить обо мне так, будто я чемодан.

– Чемоданы обычно меньше спорят, – сказал Паша.

Константинов едва заметно усмехнулся.

– Внизу скорая. Обоих посмотрят.

– Я в порядке, – сказал Паша.

– Это не просьба, – ответил Константинов.

Я не удержалась:

– О, как интересно. Значит, на тебя тоже можно командным тоном?

Паша посмотрел на меня с таким выражением, будто собирался сказать что-то резкое, но передумал. Видимо, решил, что спорить с женщиной после пистолета у виска – плохая стратегия.

Константинов перевёл взгляд на меня.

– Вы можете идти?

– Могу.

Я сделала шаг и тут же поняла, что переоценила себя. Колено резко прострелило болью, перед глазами поплыли тёмные точки.

Паша подхватил меня за талию раньше, чем я успела окончательно потерять равновесие.

– Конечно можешь, – сухо сказал он.

– Не начинай.

– Я ещё даже не начал.

– Вот и не надо.

Он ничего не ответил. Просто взял меня на руки.

– Паша!

– Хм. – усмехнулся он глядя прямо мне в глаза.

Что?

Ты меня повысила до Паши, опять?

Молчи. – тихо улыбнулась я. – Я могу идти.

– Маша.

– Что?

– Молчи.

Я хотела возмутиться, но сил не было. Да и, если честно, в его руках было спокойнее. Хотя признавать это вслух я не собиралась даже под угрозой повторного похищения.

Мы спускались медленно.

Кинотеатр теперь был полон людей. Свет фонарей резал темноту, выхватывая куски стен, старые афиши, разбитые кресла, пыль в воздухе. Кто-то фотографировал место падения. Кто-то говорил по рации. Кто-то ставил красно-белую ленту, будто это могло придать хаосу официальный вид.

Когда мы проходили мимо сцены, я невольно посмотрела вниз.

Крота уже не было видно. Только люди возле носилок двигались к выходу.

Я поймала себя на том, что не чувствую ни радости, ни жалости.

Ничего.

Пустое место внутри, где раньше, наверное, должна была быть ненависть.

Может, это и была свобода. Не простить. Не забыть. Просто перестать отдавать человеку место внутри себя.

У главного выхода нас встретил холодный воздух.

Я вдохнула слишком глубоко и закашлялась. Влажность, дождь, запах мокрого асфальта, бензина, мигалок, чужих курток и дешёвого кофе из какого-то стаканчика – всё смешалось в один резкий, живой запах.

Снаружи было слишком светло.

Синие и красные вспышки мигалок отражались в лужах. Возле ворот стояли машины полиции, скорая, несколько чёрных внедорожников Константинова. За оцеплением собирались люди. Кто-то снимал на телефон. Кто-то пытался понять, что произошло. Кто-то просто смотрел, потому что чужая беда всегда собирает зрителей.

Паша поставил меня на землю только возле машины скорой помощи.

Фельдшер сразу подошла ко мне.

– Садитесь.

– Я врач, – сказала я автоматически.

Женщина посмотрела на меня без малейшего впечатления.

– Поздравляю. Садитесь.

Паша отвернулся, но я заметила, как у него дрогнул уголок губ.

– Предатель, – сказала я.

– Не спорю с профессионалами.

– Я тоже профессионал.

– Сейчас ты пациент.

Это было низко.

Я села. Фельдшер осмотрела губу, посветила в глаза, потрогала колено. Я отвечала на вопросы машинально: имя, возраст, дата, где нахожусь. На вопрос, теряла ли сознание, я ответила «нет» слишком быстро, и фельдшер подозрительно прищурилась.

Паша стоял рядом, скрестив руки на груди.

– Ты хуже любого заведующего, – сказала я ему.

– Спасибо.

– Это не комплимент.

– Я понял.

Фельдшер переключилась на него.

– Теперь вы.

– Я в порядке.

Я повернула голову.

– Садись.

Паша посмотрел на меня.

– Что?

– Садись.

– Маша.

– Павел.

Он замолчал.

Фельдшер деликатно отвернулась, но я была уверена, что она улыбается.

Паша сел рядом со мной на край машины скорой. Его осматривали молча, а он терпел так, будто это было боевое ранение, а не обработка сбитых костяшек. Когда фельдшер коснулась его запястья, он едва заметно напрягся.

– Болит? – спросила она.

– Нет.

– Врёт, – сказала я.

Паша медленно повернул ко мне голову.

– Ты решила сегодня умереть окончательно?

– Нет. Сегодня я решила жить и портить тебе нервы.

Он посмотрел на меня несколько секунд. Потом тихо сказал:

– Это подходит.

И почему-то от этих двух слов у меня защипало глаза.

Я отвернулась.

Не вовремя.

Совсем не вовремя.

Но тело, видимо, решило, что сейчас можно. Опасность прошла, ствол у виска исчез, Крот лежит на носилках, Паша рядом. Значит, можно развалиться.

Я закрыла лицо руками.

– Маша? – голос Паши изменился мгновенно.

– Всё нормально.

– Нет.

– Паша, не надо.

Он сел ближе, осторожно убрал мои руки от лица.

– Смотри на меня.

– Я устала.

– Я знаю.

– Нет, – я покачала головой. – Ты не знаешь. Я так устала бояться. Так устала решать, кого надо спасать. Так устала быть виноватой за всё, что делают другие люди.

Голос сорвался.

Я уже не могла остановиться.

– Он написал про Нику, и я сразу поверила. Я знала, что не похоже на нее, я знала что на другом конце трубки он. Но я всё равно поехала, потому что в голове была только одна мысль: если я не поеду, пострадает лучшая подруга, а у нее ребенок. И всё. Всё остальное выключилось. Ты, я, здравый смысл. Всё.

Паша молчал. И это было правильно.

– Я даже не подумала, что он мог украсть телефон. Не подумала, что Ника сама бы никогда так не написала. Не подумала позвонить. Я просто… побежала. Как он и сказал. На поводке чужой беды.

Паша взял меня за руку.

– Он бил по твоему сильному месту, а не по слабому.

Я подняла на него глаза.

– Что?

– Ты приехала не потому, что глупая. И не потому, что слабая. Ты приехала потому, что не умеешь оставлять своих.

– Звучит благороднее, чем есть на самом деле.

– Нет, – сказал он. – Просто честнее.

– Я украла твою машину.

– Угу.

– И уехала в ловушку.

– Да.

Я сглотнула.

– Ты злишься?

Он ответил не сразу.

И я оценила эту паузу. Если бы он сказал «нет» мгновенно, я бы не поверила.

– Да, – сказал он наконец. – Злюсь.

В груди стало больно, но я кивнула.

– Правильно.

– Не потому что ты испугалась за Нику. А потому что ты решила, что моя боль от твоего исчезновения менее важна, чем твоя возможность всё контролировать самой.

Эти слова ударили точно.

Я хотела возразить.

Не смогла.

Потому что он был прав.

Я опустила взгляд на наши руки.

– Я не хотела сделать тебе больно.

– Знаю.

– Но сделала.

– Да. Но от этого я не стану тебя меньше любить.

Я замерла. Не потому что не поняла. Наоборот, я поняла слишком хорошо.

Слова Паши не были похожи на признание из книг, где всё происходит на закате, под музыку и с правильным светом. Он сказал это устало, хрипло, почти буднично, будто любовь была не событием, а фактом. Как дыхание. Как пульс. Как то, что давно уже есть, просто до этого никто не называл по имени.

И именно поэтому внутри меня что-то обрушилось.

Будто стена, которую я годами держала руками, вдруг поняла, что больше не нужна, и сама осыпалась к ногам.

Я смотрела на наши переплетённые пальцы и не могла поднять глаза. Если бы подняла, наверное, расплакалась бы сразу. Или сказала бы что-нибудь глупое. Или, что ещё хуже, промолчала бы так долго, что он решил бы забрать свои слова обратно.

А я не хотела, чтобы он их забирал.

Никогда.

– Что ты сказал? – спросила я тихо.

Голос прозвучал странно. Слишком слабый. Не мой.

Паша не отступил. Не сделал вид, что оговорился. Не спрятался за шуткой, как иногда делала я, когда становилось слишком больно или слишком честно.

Он только посмотрел на меня. Слишком открыто для человека, который привык держать лицо даже тогда, когда внутри всё рвётся.

– Я люблю тебя, Маша.

Вот теперь мир точно остановился.

Сирены, голоса, боль в губе, колено, холодный воздух, запах мокрого асфальта – всё отступило куда-то далеко. Остался только он. Его глаза. Его рука на моей ладони. И эти три слова, которые почему-то не сделали мне легче.

Они сделали меня живой. А это оказалось страшнее.

Потому что когда тебя любят, по-настоящему, не за удобство, не за покорность, не за то, что ты рядом и молчишь, а просто потому что ты есть, – у тебя больше нет оправдания быть пустой.

Я медленно вдохнула.

– Паша…

Он чуть сжал мою руку.

– Не надо отвечать сейчас.

Я резко подняла на него глаза.

– Почему?

– Потому что ты после шока. Потому что день был таким, что нормальный человек вообще не должен принимать никаких решений. Потому что я не сказал это, чтобы получить ответ.

Вот это было так по-громовски, что мне захотелось одновременно заплакать и ударить его здоровой ногой.

– Ты сейчас серьёзно?

– Да.

– Ты признался мне в любви и сразу же решил запретить мне реагировать?

Он моргнул.

– Я не запрещаю.

– Именно запрещаешь. Просто у тебя это называется «я забочусь».

Паша смотрел на меня несколько секунд.

Потом его губы дрогнули.

– Возможно.

– Невыносимый.

– Взаимно.

Я выдохнула, и этот выдох почти стал смехом. Почти. Но где-то внутри всё ещё дрожало. Потому что сказать в ответ оказалось гораздо сложнее, чем услышать.

Я ведь знала.

Наверное, давно знала.

Знала в тот момент, когда он на мосту протянул мне руку и гром решил мою судьбу за меня. Знала, когда увидела его на площади в чёрной форме и почему-то почувствовала безопасность среди хаоса. Знала, когда он нашёл меня у Нюты и сказал, чтобы я больше не играла с судьбой. Знала, когда он молча варил кофе, когда злился, когда держал, когда отпускал, когда пытался не давить, хотя всё в нём было создано для того, чтобы защищать любой ценой.

Я знала.

Просто признать это значило перестать оставлять себе путь назад.

А я всю жизнь оставляла.

После родителей.

После Зуя.

После Саши.

После всего.

Всегда держала где-то внутри маленькую дверь, через которую можно сбежать, если станет слишком больно.

С Пашей эта дверь больше не открывалась.

И, наверное, именно это было любовью.

– Я не умею красиво, – сказала я.

Паша внимательно смотрел на меня.

– Я заметил.

– Очень смешно.

– Я серьёзно.

Я сглотнула.

– Я правда не умею. У меня сейчас в голове каша. Я в чужом свитшоте, с разбитой губой, у меня болит колено, Ника потом меня добьёт, ты злишься, я злюсь, Крот жив, и вообще это худшее место для таких разговоров.

– Согласен.

– Не перебивай.

– Молчу.

Я посмотрела на него и вдруг поняла, что если сейчас опять спрячусь за раздражение, потом себе этого не прощу.

– Я люблю тебя, – сказала я.

Тихо. Почти сердито. Как будто он сам виноват, что я дошла до такого состояния.

Паша замер.

И это было, наверное, самое честное выражение его лица за всё время, что я его знала. Без контроля. Без собранности. Без привычной готовности принять удар.

Он просто смотрел на меня так, будто я сказала не фразу, а вернула ему что-то, что он давно считал потерянным.

– Повтори, – сказал он хрипло.

Я сразу нахмурилась.

– Нет.

Он моргнул.

– Что?

– Я сказала один раз. Для первого признания достаточно.

– Маша.

– Не дави на пострадавшую.

Он вдруг тихо рассмеялся и от этого смеха у меня окончательно защипало глаза.

Паша наклонился ко мне и осторожно коснулся губами моего лба, так бережно, будто я была вся из трещин, и он боялся сделать больнее.

– Я услышал, – сказал он.

Я закрыла глаза.

– Хорошо.

– Но потом всё равно повторишь.

– Громов.

– Что?

– Не порть момент.

Он снова почти улыбнулся.

– Принято.

Я уткнулась лбом в его плечо, а он обнял меня одной рукой, осторожно, не задевая ушибленное колено. Вокруг всё ещё были люди, мигалки, чужие голоса, холод, дождь и последствия. Но впервые за этот бесконечный день мне показалось, что внутри есть не только страх.

Там было что-то ещё.

Хрупкое.

Тёплое.

Живое.

И я впервые не захотела от этого убежать.

Глава 22

– Лебедева!

Я вздрогнула.

Ника летела к нам через оцепление так, будто собиралась не обнимать, а добивать. На ней была расстёгнутая куртка, волосы растрёпаны, лицо белое, глаза злые до блеска. За ней бежал мужчина в форме и пытался что-то объяснить, но Ника не слушала.

Паша поднялся.

– Пустите её, – сказал он.

Мужчина остановился. Ника подлетела ко мне, увидела губу, колено, кровь на свитшоте и на секунду застыла. А потом ударила меня по плечу. Несильно, но обидно.

– Ты больная?!

– Ника…

– Нет, ты больная, Лебедева! Клинически! Справку сама себе выпишешь!

Я моргнула.

– Я тоже рада тебя видеть.

Она схватила меня за лицо двумя руками, осторожно, несмотря на злость, повернула к свету.

– Губа разбита. Колено?

– Ушиб.

– Голова?

– На месте.

– Содержимое спорное, но ладно.

Я всхлипнула и рассмеялась одновременно. Ника обняла меня так крепко, что я снова едва не заплакала.

– Дура, – прошептала она мне в волосы. – Господи, какая же ты дура.

– Знаю.

– Нет, не знаешь. Знала бы – не поехала бы одна.

– Уже обсудили.

– С ним? – она кивнула на Пашу.

– Да.

Ника отстранилась и посмотрела на Громова.

– А ты?

Паша поднял бровь.

– Что я?

– Почему не привязал её к батарее?

Я медленно повернулась к ней.

– У вас что, общая методичка?

– Значит, мысль здравая, – сухо сказал Паша.

– Я вообще-то рядом.

– Именно поэтому мы и обсуждаем профилактику побегов.

Ника вытерла щёку рукавом. Только тогда я поняла, что она плачет.

– Он правда меня не трогал, – сказала она уже тише. – Только телефон украл. Возле аптеки. Я такая идиотка.

– Не говори так.

– Почему? Ты можешь, а я нет?

Я поморщилась.

– Справедливо.

– Он знал пароль, Маш, – Ника сжала губы. – День рождения Никиты. Я сама виновата. Это же настолько очевидно.

– Ты не виновата.

– А ты?

Я замолчала. Ника ткнула пальцем мне в плечо.

– Вот. Поэтому и я не виновата.

Паша едва заметно кивнул.

– Хорошая логика.

– Я вообще умная, – отрезала Ника. – В отличие от некоторых.

– Я всё ещё здесь, – напомнила я.

– К сожалению, не в палате под капельницей и присмотром санитаров.

Я вдруг крепко обняла её снова.

– Я думала, он угрожает тебе.

Ника замерла, потом её руки легли мне на спину.

– Я знаю.

– Я не могла не приехать.

– Знаю.

– Но должна была проверить.

– Да.

– И должна была сказать Паше.

– Да.

Она говорила без жалости и именно это было нужно, это почему-то лечило лучше утешений.

К нам подошёл Константинов. В руках у него был прозрачный пакет. Внутри лежал телефон Ники.

– Ваш?

Ника резко повернулась.

– Мой.

– Разблокирован, – сказал он. – звонки сохранены. Отпечатки, скорее всего, будут. Хотя он не идиот, мог работать в перчатках.

Ника посмотрела на пакет так, будто внутри лежала змея.

– Можно мне его потом сжечь?

– После экспертизы – хоть похороните, – ответил Константинов.

Она забрала пакет не руками, а взглядом.

– Он жив? – спросила я.

Константинов посмотрел на меня.

– Да.

– Насколько?

– Достаточно, чтобы пожалеть.

Паша резко поднял на него глаза.

– Не надо.

Константинов пожал плечом.

– Я констатирую.

– Нет, – сказал Паша. – Ты наслаждаешься.

Между ними повисла короткая, неприятная тишина.

Константинов усмехнулся.

– Возможно. Но сегодня я на твоей стороне, Громов.

– Сегодня удобное слово.

– Не придирайся к формулировкам. Он жив. Его повезли в больницу под охраной. Предварительно – тяжёлая травма позвоночника, переломы, внутреннее кровотечение. Если выживет окончательно, сидеть сможет не скоро. Ходить – под большим вопросом.

Я закрыла глаза. Ника тихо сказала:

– Хорошо.

Мы посмотрели на неё.

Она не отвела взгляда.

– Да, хорошо. Я плохой человек, можете осуждать. Но после Филиппа, после Маши, после моего телефона, после того, как он приплёл меня сюда и не дай Бог моего сына… хорошо.

Я взяла её за руку.

– Ты не плохой человек.

– Сейчас – плохой.

– Сейчас ты живая.

Она выдохнула.

– И очень злая.

– Это тоже признак жизни.

Константинов посмотрел на Пашу.

– Тебе придётся дать показания.

– Дам.

– Ей тоже.

– После больницы, – сказал Паша.

– Разумеется. Я не зверь.

Ника фыркнула. Константинов посмотрел на неё.

– Что?

– Ничего.

– Сомневаюсь.

– У вас лицо человека, который говорит «я не зверь» только потому, что рядом свидетели.

Паша вдруг коротко усмехнулся. Константинов перевёл взгляд на него.

– Весёлая компания у тебя, Громов.

– Сам удивляюсь.

– Это было не одобрение.

– Я понял.

Ника села рядом со мной на край скорой.

– Я поеду с ней.

– Я поеду с ней, – одновременно сказал Паша.

Они посмотрели друг на друга. Я почувствовала, как начинается новая война, и устало подняла руку.

– Я еду в больницу не на кастинг сопровождающих.

– Она поедет со мной, – сказал Паша.

– А я что, чужая? – возмутилась Ника.

– Нет, – ответил он. – Ты поедешь следом. И позвонишь маме, чтобы она забрала Никиту из сада или где он сейчас.

Ника открыла рот, а потом закрыла.

Потому что это был разумный аргумент, а спорить с разумным аргументом неудобно, даже если очень хочется.

– Ненавижу, когда ты прав, – сказала она.

– Привыкай, – ответил Паша.

– Не наглей.

Я устало опустила голову на стенку машины скорой.

– Вы все ужасные.

– Зато живые, – сказала Ника.

И это почему-то стало главным итогом дня.

В больнице меня знали и это было очень неудобно.

Потому что одно дело – работать здесь в белом халате, уверенно идти по коридору, держать в голове анализы, операции, назначения, графики, чужие жизни. И совсем другое – сидеть на каталке с разбитой губой, грязными коленями и спецназовцем рядом, который выглядит так, будто готов уволить весь медицинский персонал за недостаточно быстрый осмотр.

– Громов, отойди от врача, – сказала я.

– Я не мешаю.

– Ты стоишь у него над душой.

Молодой травматолог, которого я знала по ночным сменам, кашлянул.

– В принципе, немного стоит.

Паша медленно посмотрел на него.

Травматолог тут же добавил:

– Но очень корректно.

Я закрыла лицо рукой.

– Господи.

Ника сидела на стуле в углу и пила кофе из автомата, выглядя как человек, который готов пережить нервный срыв, но только после кофеина.

– Маш, не дергайся, – сказала она. – Дай человеку побыть грозной мебелью.

– Грозная мебель мешает диагностике.

– Зато красиво вписывается в интерьер.

Паша посмотрел на Нику.

– Ты всегда такая?

– Нет. Сегодня я сдерживаюсь.

Травматолог явно хотел исчезнуть, но профессиональный долг не позволял. Он осмотрел колено, обработал губу, проверил реакцию зрачков, отправил меня на снимок и почти силой усадил обратно.

– Сотрясения выраженного нет, но наблюдение нужно. Колено без перелома, ушиб. Губу зашивать не надо.

– Видишь, – сказала я Паше. – Жить буду.

– Под наблюдением, – добавил врач.

Предатель. Паша кивнул.

– Останется?

– На ночь желательно.

– Нет, – сказала я.

Все посмотрели на меня. Я посмотрела на врача.

– Я не останусь.

– Маша, – начал Паша.

– Нет.

– Это не обсуждается.

– Именно. Я сказала нет.

Ника медленно поставила стаканчик с кофе.

– Лебедева.

– Что?

– Ложись на ночь.

– Ника, только не ты.

– Я именно я. Потому что я сегодня чуть не поседела из-за твоего героического кретинизма. Так что сейчас ты ляжешь, поспишь под наблюдением, а завтра начнёшь снова строить из себя бессмертную.

– Я ненавижу больницы как пациент.

– Все врачи ненавидят больницы как пациенты, – сказал травматолог. – Это не диагноз, это профессиональная деформация.

Я посмотрела на него.

– Вы слишком смелый для человека, который ещё хочет спокойно работать в нашем отделении.

Он улыбнулся.

– Я под защитой спецназа.

Паша даже не моргнул. Ника засмеялась. Я сдалась.

Палату мне выделили отдельную. Я подозревала, что не без участия Паши или Константинова, но выяснять не стала. Комната была маленькая, светлая, с узкой кроватью, шкафом, тумбочкой и окном во двор. За стеклом уже темнело. Дождь стучал по подоконнику ровно, спокойно, будто весь мир наконец-то перестал орать.

Ника уехала ближе к вечеру, когда брат привёз ей зарядку, сменную одежду и сообщил, что Никита у бабушки, в полной безопасности и требует узнать, почему мама «говорит как дракон». Ника поплакала две минуты в коридоре, потом вернулась ко мне с обычным лицом и сказала:

– Я завтра приеду и принесу нормальную еду. Больничное не ешь. Оно убивает быстрее Крота.

– Спасибо за заботу.

– Я не забочусь. Я контролирую ущерб.

Она обняла меня перед уходом.

Тихо, без шуток.

– Не делай так больше.

– Не буду.

– Я серьёзно.

– Я тоже.

Ника посмотрела на Пашу, который стоял у окна.

– А ты следи.

– Буду.

– Не командуй сильно. Она от этого тупеет и делает наоборот.

– Уже заметил.

– Эй, – возмутилась я.

Они проигнорировали. Когда Ника ушла, палата стала слишком тихой.

Паша остался.

Он снял куртку, повесил её на спинку стула, закатал рукава чёрной футболки и сел рядом. Его руки были обработаны, на костяшках – пластырь. Выглядел он уставшим так, будто за один день прожил ещё шесть лет.

Я лежала на боку и смотрела на него.

– Ты можешь поехать домой.

– Нет.

– Я в больнице. Здесь безопасно.

– Я знаю.

– Тогда почему?

Он поднял глаза.

– Потому что я хочу быть здесь.

Простой ответ, без объяснений, без лишнего контроля.

Я отвернулась к окну. Дождь шёл сильнее и стук дождя доносился до каждого уголка палаты.

– Ты слышал всё? – спросила я.

Паша понял сразу.

– Почти.

– Про Дашу?

– Да.

Я закрыла глаза.

– Мне жаль.

Он молчал.

– Не знаю, можно ли вообще так говорить. Наверное, нельзя. Это звучит слишком мало для того, что ты узнал.

– Я знал часть, – сказал он.

Я повернулась к нему.

– Какую?

– Что Даша была не просто жертвой. Что она что-то скрывала. Что в тот день всё было сложнее, чем мне говорили. Но я не знал про Крота.

– И про то, что он её завербовал?

Паша сжал пальцы.

– Нет.

– Паша…

– Не надо.

– Что не надо?

– Смотреть так, будто я сейчас рассыплюсь.

Я замолчала. Он устало провёл ладонью по лицу.

– Прости.

– Не извиняйся.

– Я не рассыплюсь, Маша.

– Я знаю.

– Нет, не знаешь. Ты думаешь, я сейчас уйду в старую вину, и тебе придётся вытаскивать меня за шкирку.

– А разве нет?

Он посмотрел на меня.

Потом неожиданно усмехнулся.

– Возможно.

Я слабо улыбнулась.

Он встал, подошёл к окну и остановился спиной ко мне.

– Когда я увидел её тогда… – начал он и замолчал.

Я не перебивала.

– Она была уже не Даша. Понимаешь? Лицо её. Голос её. Но глаза… другие. Не пустые. Хуже. Убеждённые. Она верила, что делает что-то важное. Что докажет. Что её наконец-то увидят.