Текст книги "За раскатами грома (СИ)"

Автор книги: Мария Горная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Глава 19

На секунду всё вокруг исчезло.

Не было дороги. Не было забора. Не было серого дневного света, людей на остановке, машин, пролетающих мимо. Был только старый зал, провалившийся потолок, резкий запах взрывчатки и голос Даши, который он слышал до сих пор в самые тихие ночи.

Он зажмурился.

Не сейчас.

Только не сейчас.

Громов заставил себя открыть глаза и медленно вдохнул. Один раз. Второй. На третьем вдохе рука перестала сжимать шлем так, будто он мог раскрошиться в пальцах.

Крот выбрал это место не случайно. Это было не укрытие. Не точка. Не логово. Это была сцена.

И если Крот действительно выманил сюда Машу, значит, ему нужна была не просто встреча. Ему нужно было заставить Громова снова оказаться в том самом положении: оружие, женщина, которую он боится потерять, и выбор, после которого невозможно остаться прежним.

Телефон завибрировал в кармане.

Громов достал его почти машинально, не отводя взгляда от здания. На экране высветился неизвестный номер.

Он ответил сразу.

– Да.

На том конце было шумно. Слышались голоса, скрип дверей, какой-то женский смех на заднем фоне. Потом резкий вдох.

– Паша? – голос Ники был сбивчивым, но живым. – Это я. Ника.

Громов замер.

– Где ты?

– В больнице. Я с телефона регистратуры звоню. Маша у тебя?

Он не ответил сразу.

И этого молчания хватило, чтобы Ника всё поняла.

– Нет, – прошептала она. – Нет-нет-нет. Только не говори, что она уехала.

– Что случилось? – спросил Громов слишком спокойно.

Именно от этого спокойствия у Ники, судя по голосу, стало только хуже.

– У меня украли телефон. Возле больницы. Сначала я думала, что просто потеряла, потому что смена, пациенты, этот дурдом вечный… А потом вспомнила.

Громов медленно перевёл взгляд на ворота кинотеатра.

– Что вспомнила?

– Саша приходил, – быстро сказала Ника. – К больнице. Ждал меня у служебного входа. Сначала говорил нормально, спрашивал, где Маша. Я сказала, что не знаю. Он улыбался так… мерзко, спокойно. Потом начал давить. Сказал, что я хорошая подруга, что должна понимать: Маша сейчас путается не с теми людьми.

Громов сжал челюсть.

– Ты ушла?

– Да. Я послала его и пошла внутрь через боковой вход. Потом, когда уже выходила к аптеке, меня кто-то задел плечом. Я даже не сразу поняла. Сумка была открыта. Телефона нет.

Громов опустил взгляд. Всё встало на свои места слишком быстро.

– Пароль?

Ника замолчала.

– Ника, – голос Громова стал жёстче. – Пароль на телефоне.

– День рождения Никиты, – тихо сказала она.

Громов закрыл глаза. Крот, конечно, знал.

Такой пароль можно было угадать даже без подготовки. Достаточно немного знать Нику. Достаточно понять, что вся её жизнь крутится вокруг сына. Достаточно быть такой мразью, которая умеет считать чужую любовь слабостью.

– Он выманил её, – сказал Громов.

На том конце послышался короткий, почти болезненный вдох.

– Боже… Я знала. Я знала, что что-то не так. Я с домашнего звонила себе – сначала шли гудки, потом телефон отключили. Я сразу подумала про Машу. Паша, скажи мне, что ты знаешь, где она.

Громов посмотрел на старый кинотеатр.

– Знаю.

– Где?

– Ника, слушай внимательно. Ты сейчас остаёшься в больнице. Подходишь к охране, говоришь, что у тебя украли телефон и что это связано с угрозой жизни. Никуда одна не выходишь. Поняла?

– Паша…

– Поняла? – повторил он.

– Да, – выдохнула она. – Но Маша…

– Я её найду.

– Она же подумает, что я там. Она поедет одна.

– Уже.

Ника выругалась так, что даже Громов на секунду поднял брови.

– Если с ней что-то случится…

– Не случится, – перебил он.

– Ты не можешь это обещать.

– Могу.

На том конце стало тихо.

Потом Ника сказала уже другим голосом:

– Паша, он назвал меня овечкой.

Громов замер.

– Что?

– Когда спрашивал, где Маша. Сначала я не придала значения. Он сказал что-то вроде: «Ты же у нас добрая овечка, Ника. Неужели не хочешь помочь подруге?» Я тогда подумала, что он просто издевается.

Громов медленно выдохнул.

– Он не просто издевается.

– Что это значит?

– Значит, он будет этим хвастаться.

– Чем?

– Тем, что разгадал тебя.

Ника молчала несколько секунд.

– Убей его, – сказала она тихо.

Громов не ответил.

– Паша, – повторила она, и голос её дрогнул. – Я знаю, что не имею права просить. Но если он тронет Машу…

– Он не тронет.

– Откуда ты знаешь?

Громов посмотрел на здание, и внутри него снова вспыхнуло то самое старое, тёмное узнавание.

– Потому что ему нужно, чтобы я это увидел.

Он сбросил вызов, не прощаясь. Секунду стоял неподвижно.

Потом отправил координаты Константинову и короткое сообщение:

«Точка 3. Он здесь. Людей держи снаружи. Внутрь без моего сигнала не заходить».

Ответ пришёл почти сразу:

«Понял».

Следующее сообщение:

«Она там?»

Громов не ответил.

Он убрал телефон, надел шлем обратно, но заводить мотоцикл не стал. До основного входа ехать было глупо. Слишком открыто. Слишком ожидаемо.

Крот хотел, чтобы он вошёл красиво. Через парадный вход. Как герой. Как человек, которого можно встретить в центре зала, под старым потолком, с эхом под ногами.

Значит, входить надо было иначе.

Громов окинул взглядом периметр. Слева от здания тянулся старый служебный заезд, почти полностью заросший кустами. За ним – низкая пристройка, через которую раньше, скорее всего, загружали оборудование или декорации для сцены. Если память его не обманывала, там был технический коридор, который вёл к боковым лестницам и второму ярусу.

Память, к сожалению, его не обманывала.

Он оставил мотоцикл там же, у деревьев, и пошёл вдоль забора. Не торопясь. Не пригибаясь. Просто как человек, который умеет становиться частью пространства, пока остальные смотрят в другую сторону.

Сетка у служебного въезда была разрезана.

Свежо.

Крот не слишком прятался. Он, наоборот, оставлял следы. Маленькие, аккуратные, достаточные для того, чтобы их нашли.

«Иди сюда, Гром. Я жду».

Паша прошёл через разрез, стараясь не задеть металл. Под ногами хрустнуло стекло. Он замер. Никаких звуков изнутри. Только город за спиной. Только машины, редкие голоса, жизнь, которая всегда продолжается рядом с чужой катастрофой.

Громов достал пистолет.

Не поднял. Не выставил перед собой. Просто держал низко, вдоль бедра, как держат инструмент, а не угрозу.

Он двигался вдоль стены, пока не дошёл до старой металлической двери. Она была приоткрыта. Разумеется. Он тихо толкнул её плечом. Петли скрипнули. Внутри пахло сыростью, старой краской и гниющим деревом. Света почти не было. Только узкие полосы падали через щели в стенах и выбитые окна. Паша вошёл и остановился, давая глазам привыкнуть.

Технический коридор.

Слева – бывшая кладовая. Справа – лестница вверх. Прямо – проход к сцене. Он сделал шаг. И снова услышал её. Не Машу. Дашу.

«Паша, не надо…»

Громов резко остановился и сжал зубы так сильно, что заболела челюсть.

Нет. Это не она. Это место. Это память.

Это Крот, который выбрал правильный нож и теперь ждал, пока лезвие дойдёт до кости.

Паша медленно вдохнул.

– Я здесь не за тобой, – сказал он почти беззвучно. – Я здесь за ней.

И пошёл дальше.

Глава 20

Маша

Старый кинотеатр оказался ещё хуже, чем я думала.

Здание выглядело не заброшенным, оно выглядело ожидающим.

Я остановила машину не у входа, а чуть дальше, как будто от этого могла что-то изменить. Руки дрожали. Телефон Ники молчал. Последнее сообщение пришло десять минут назад.

Я вытащила ключи из замка зажигания. Несколько секунд смотрела на них.

Пашина машина.

Пашин свитшот.

Пашин запах на ткани.

И моё идиотское решение уехать одной.

Если он меня найдёт, убьёт. Нет. Сначала спасёт. Потом убьёт. Я почти улыбнулась, но улыбка вышла кривой и сразу исчезла.

Воздух на улице был влажным. Небо низкое, серое. Где-то далеко гудел город, но здесь, за бетонным забором, все звуки казались приглушёнными. Будто я перешла не на другую территорию, а в другую реальность.

Калитка была открыта.

Я это заметила сразу.

И тогда окончательно поняла: меня ждали.

– Ника? – позвала я, войдя внутрь.

Голос прозвучал жалко. Слишком тихо для такого огромного мёртвого места.

Ответа не было. Я прошла по заросшей дорожке к главному входу. Стеклянные двери давно исчезли, остались только ржавые рамы. Под ногами хрустел мусор. На стене кто-то давно написал баллончиком: «ЗДЕСЬ НИКОГО НЕТ».

Очень хотелось верить.

Я вошла в холл.

Темнота внутри была не полной, но густой. Свет проникал сверху, через разбитые окна, ложился на пол пятнами. Справа виднелись кассы, слева – лестница на второй этаж. Прямо – двери в зрительный зал.

– Ника! – позвала я громче.

Тишина.

И потом – хлопок.

Я вздрогнула так сильно, что едва не вскрикнула. Хлопали не двери. Ладони. Медленно. Насмешливо.

– Всегда поражался, как быстро ты бегаешь на поводке чужой беды.

Я резко повернулась.

Саша стоял у лестницы, чуть выше меня, на третьей или четвёртой ступени. В тёмной куртке, с аккуратно уложенными волосами, будто собрался не в заброшенный кинотеатр, а на встречу, к которой долго готовился. Лицо спокойное. Даже довольное.

В руке он держал телефон. Никин.

Мне хватило одного взгляда на чехол с маленькой наклейкой в виде динозавра, которую наклеил Никита, чтобы внутри всё оборвалось.

– Где она? – спросила я.

Саша улыбнулся.

– Кто?

– Не играй со мной.

– Но ты же любишь игры, Маш. Особенно в спасательницу.

Я сделала шаг вперёд.

– Где Ника?

Он поднял телефон и помахал им.

– На работе, наверное. Или дома. Или уже бегает где-нибудь в панике, ищет свою игрушку. Честно говоря, не знаю. Я её не трогал.

Я замерла.

Сначала слова не дошли. Они будто ударились о сознание и не смогли пройти внутрь.

– Что?

– Не трогал, – повторил он с нарочитым терпением. – Не связывал. Не похищал. Даже пальцем не коснулся. Ну, почти. Пришлось немного задеть плечом, когда она выходила из аптеки. Но это не считается, правда?

Он посмотрел на телефон с таким видом, будто речь шла о забавной мелочи.

– Телефон сама плохо держала. Наша Ника вообще удивительно предсказуемая. Такая добрая, правильная овечка. Пароль, конечно же, день рождения Никиты. Ну кто бы сомневался? Слишком очевидно для такой овечки.

Меня затошнило. Не фигурально. По-настоящему.

Я прикрыла рот рукой, потому что на секунду показалось, что меня вывернет прямо здесь, на пыльный пол старого холла. Ники здесь нет. Никите ничего не угрожало.

Я сама приехала.

Сама.

Опять.

Саша смотрел на меня с удовольствием. Не скрывая. Он наслаждался каждым изменением на моём лице.

– Видишь? – мягко сказал он. – Даже заставлять не пришлось. Всего несколько сообщений, и ты уже здесь. Без Громова. Без мозгов.

Я подняла на него взгляд.

– Ты больной.

Он усмехнулся.

– Слабый аргумент. Ты врач, Маш. Могла бы точнее поставить диагноз.

– Я не психиатр.

– А жаль. Нам бы было о чём поговорить.

Я медленно отступила на шаг, стараясь не показывать, как сильно дрожат ноги.

– Я ухожу.

Саша чуть склонил голову.

– Нет.

Одно слово. Без крика, без угрозы. Но я остановилась.

Потому что в следующую секунду он достал пистолет.

Не резко. Не театрально. Просто показал, что разговор теперь проходит по его правилам.

– Ты ведь понимаешь, что я не для того столько готовился, чтобы ты развернулась в холле и ушла?

Я смотрела на оружие и пыталась заставить себя дышать.

В операционной я видела кровь. Рваные ткани. Открытые переломы. Видела, как человек умирает у тебя под руками, а ты продолжаешь делать всё, потому что паника – роскошь для зрителей.

Но когда пистолет направлен на тебя, вся медицинская теория становится бесполезной.

– Что тебе нужно? – спросила я.

– Наконец-то правильный вопрос.

Он спустился на одну ступень ниже.

– Мне нужно, чтобы ты перестала делать вид, будто ничего не произошло.

Я не ответила.

– Ты ушла от меня к нему.

– Я не была твоей.

Его лицо изменилось.

Немного.

Но достаточно, чтобы я поняла: попала.

– Повтори.

Я сглотнула.

– Я не была твоей, Саша.

Он медленно улыбнулся.

– А чьей была? Его?

– Своей.

Саша смотрел на меня несколько секунд. Потом рассмеялся. Негромко, почти устало.

– Господи, как же вы любите эти слова. «Я своя». «Я выбираю». «Я никому не принадлежу». Звучит красиво. Только почему-то каждый раз, когда становится страшно, вы всё равно ищете мужчину, который придёт и всё решит.

– Я пришла не за мужчиной. Я приехала за подругой.

– Которой здесь нет.

Он сказал это почти ласково и от этого стало больнее.

Я смотрела на него и вдруг ясно поняла: он не просто выманил меня. Он хотел, чтобы я увидела собственную ошибку. Хотел, чтобы мне стало стыдно. Хотел снова сделать меня маленькой, растерянной, виноватой.

Такой, с которой удобно.

– Ты не сильный, Саша. Ты просто подлый.

Он спустился ещё на ступень.

– Сильные тоже бывают подлыми.

– Нет. Подлость – это когда силы не хватает.

Он резко схватил меня за плечо и толкнул к дверям зрительного зала. Я не удержалась, ударилась спиной о стену и зашипела от боли.

– Я ведь могу перестать быть вежливым, Маш.

– Ты никогда им не был.

Он снова улыбнулся. Но теперь в улыбке не было довольства. Только злость.

– Идём.

– Куда?

– Туда, где всё должно закончиться.

Он жестом указал на двери в зал.

Я не двигалась.

Саша поднял пистолет чуть выше.

– Не заставляй меня портить момент раньше времени.

Момент. Вот как он это называл. Не преступление. Не ловушку. Не угрозу. Момент. Я медленно пошла вперёд.

Зрительный зал встретил меня холодом.

Старые кресла рядами уходили вниз к сцене. Некоторые были вырваны, некоторые перевёрнуты. Пыль висела в воздухе плотной серой дымкой. С потолка свисали остатки проводов. На сцене стоял одинокий деревянный стул.

И прожектор.

Настоящий старый прожектор, направленный прямо на центр сцены.

– Красиво, правда? – спросил Саша за моей спиной.

– Мерзко.

– Ты просто не ценишь символизм.

– Я ценю нормальность.

– Скучно.

Он подтолкнул меня к проходу между рядами.

– Вниз.

Я шла медленно, чувствуя его за спиной. Каждый шаг отдавался в коленях. В голове крутилась одна мысль: Паша найдёт. Паша должен найти.

И тут же другая: я сама просила его не вмешиваться, сама уехала, сама всё испортила.

Нет.

Я резко остановила эту мысль.

Нет.

Это не я устроила ловушку. Не я украла телефон. Не я направила оружие.

Ответственность должна лежать там, где ей место. На нём.

– Что, думаешь о Громове? – спросил Саша почти весело.

Я промолчала.

– Конечно думаешь. Ты же теперь вся такая правильная, взрослая, свободная. Только в голове всё равно он.

– Завидуешь?

Он больно схватил меня за руку и дёрнул вниз по проходу. Я оступилась, ударилась коленом о край кресла и едва не упала.

– Не нарывайся.

– А то что? – я сама удивилась своему голосу. – Убьёшь меня?

Саша остановился. Медленно повернул меня к себе.

– Нет, Машенька. Убить тебя – это слишком просто.

Он наклонился ближе.

– Я хочу, чтобы он посмотрел на тебя и понял: снова не успел.

У меня внутри всё стало тихо. Слишком тихо.

– Ты выбрал это место из-за Даши.

На секунду он перестал улыбаться. И этого хватило.

– Значит, знаешь, – сказал он.

– Знаю.

– Трогательно. Он поделился? Или ты сама раскопала?

– Это не твоё.

– Ошибаешься. Всё, что ломает Громова, теперь моё.

Я смотрела на него и впервые поняла масштаб. Это было не только обо мне. Саша хотел не вернуть меня. Не наказать за отказ. Не доказать свою любовь. Он хотел победить Громова. Через меня. Через Дашу. Через прошлое, которое сам не проживал, но решил использовать как оружие.

– Ты жалкий, – сказала я тихо.

Он посмотрел на меня так резко, будто я ударила его первой.

– Жалкий? – переспросил он.

В его голосе что-то изменилось. Слетела привычная насмешка, та самая мерзкая уверенность, с которой он до этого держался. На секунду передо мной стоял не человек с оружием, а мальчишка, которому наступили на самое больное место.

– Да, – сказала я. – Жалкий.

Саша медленно опустил руку с пистолетом. Не убрал. Просто опустил чуть ниже, будто ему вдруг стало тесно в собственной роли.

– Ты ничего не знаешь, Маша.

– Тогда расскажи, – сказала я. – Ты же для этого всё устроил? Чтобы тебя наконец-то услышали.

Он усмехнулся, но улыбка вышла кривой.

– Умная стала рядом с ним?

– Я и до него не была дурой.

– Нет, была, – резко сказал он. – Вы все были. Ты. Она. Он. Особенно он.

Я замерла.

– Даша?

Саша перестал улыбаться окончательно.

Несколько секунд он молчал. В огромном зале это молчание казалось громче любого крика. Где-то сверху тихо скрипнула металлическая балка, но он будто не услышал. Смотрел не на меня – сквозь меня, куда-то туда, где старые кресла, пыль и провалившийся потолок вдруг стали для него не декорацией, а памятью.

– Она не была такой, какой он её запомнил, – сказал Саша глухо. – Не была маленькой бедной девочкой, которую все использовали. Даша была… – он запнулся, будто слово застряло. – Она была огнём.

Я не двигалась.

– Ты её знал.

Он посмотрел на меня.

– Знал? – повторил он тихо. – Я её любил.

Слова упали между нами тяжело.

Не громко. Не театрально. Но от них внутри всё похолодело.

– Ты?

– Да, я, – огрызнулся он. – Удивительно, правда? У Крота тоже могла быть жизнь. У Крота тоже мог быть человек, ради которого хотелось утром просыпаться.

Я сглотнула.

– Паша знал?

Саша рассмеялся. Коротко, зло.

– Громов? Конечно нет. Великий брат ничего не видел. Он вообще был хорош только в одном – смотреть поверх людей. Даша рядом с ним задыхалась. Он всё решал. Всё контролировал. Куда ей ходить, с кем общаться, что можно, что нельзя. Он называл это заботой.

Я сжала пальцы.

Слова били точно. Слишком похоже на то, что Саша пытался делать со мной. И от этого становилось ещё противнее.

– А ты, конечно, дал ей свободу?

Он медленно повернул голову ко мне.

– Я дал ей выбор.

– Нет, – сказала я. – Ты дал ей другую клетку.

Его лицо дёрнулось.

– Осторожнее.

– Что ты сделал с Дашей?

Саша молчал.

И по этому молчанию я поняла: ответ будет хуже, чем я думала.

– Скажи.

Он провёл ладонью по лицу, потом снова посмотрел на сцену, на старый прожектор, на ряды мёртвых кресел.

– Я познакомил её с людьми.

У меня сжалось горло.

– С какими людьми?

– С теми, кто мог дать ей то, чего не давал Громов. Ощущение, что она не просто младшая сестра. Не приложение к чужой фамилии. Не девочка, которую надо прятать дома. Она хотела быть нужной. Важной. Самостоятельной.

– И ты завербовал её.

Саша резко вскинул взгляд.

– Не говори так.

– А как говорить?

– Я не вербовал её, как вещь! – голос его сорвался. – Я не тащил её силой. Она сама хотела. Сама слушала. Сама спрашивала. Сама соглашалась.

– Потому что ты знал, на что давить.

Он шагнул ко мне.

– Я её любил.

– Ты её использовал.

– Нет!

Крик ударил по стенам и разлетелся эхом.

Он дышал тяжело. Пистолет снова поднялся, но теперь держал он его не как человек, который контролирует ситуацию, а как тот, кто боится собственного признания.

– Всё должно было быть иначе, – сказал он уже тише. – Она должна была просто помочь. Передать информацию. Провести людей. Отвлечь. Ничего серьёзного.

– В кинотеатр полный людей?

Саша закрыл глаза.

– Тогда всё уже вышло из-под контроля.

– Из-под твоего контроля?

Он посмотрел на меня. И в его взгляде впервые появилось нечто похожее на боль.

Настоящую.

От этого стало не легче.

– Она стала слишком самостоятельной, – сказал он. – Слишком много решила сама. Слишком поверила, что может всем доказать. Мне. Им. Громову. Себе. Я пытался остановить.

– Неправда.

– Правда! – рявкнул он. – Я пытался! Но она уже не слушала. Она говорила, что устала быть слабой. Что если сделает это, её наконец-то увидят. Она была уверена, что всё рассчитала.

– А потом Паша выстрелил.

Саша замер.

– Да, – сказал он тихо. – А потом Громов выстрелил.

Я смотрела на него, и куски складывались в страшную картину.

Не Паша разрушил всё первым. Крот. Крот подошёл к Даше. Крот нашёл в ней обиду. Крот дал ей людей, идею, чувство значимости. Крот толкнул её к краю, а когда всё сорвалось, выбрал самого удобного виноватого – того, кто нажал на спуск, чтобы остановить катастрофу.

– Ты привёл её сюда, – сказала я.

Саша сжал челюсть.

– Я не знал, что всё закончится так.

– Но закончилось.

– Он мог не стрелять.

– А ты мог не втягивать её.

Его лицо побледнело.

– Заткнись.

– Ты мог не делать из её боли оружие.

– Заткнись.

– Ты мог признать, что это ты начал цепочку.

Он шагнул ко мне вплотную и ударил.

Не кулаком. Ладонью. Но достаточно резко, чтобы голова дёрнулась в сторону, а во рту появился металлический привкус.

Несколько секунд я просто стояла, не веря, что это произошло.

Потом медленно повернулась обратно.

Саша смотрел на меня тяжело, с раздражением, но в глубине этого раздражения была паника.

– Я просил осторожнее.

Я коснулась губы пальцами. Кровь.

И вдруг во мне что-то окончательно щёлкнуло. Не сломалось. Наоборот. Встало на место.

– Ты не меня ненавидишь, – сказала я тихо. – И даже не Громова.

Саша прищурился.

– Что?

– Ты себя ненавидишь.

Он замер.

– Поэтому тебе нужен Паша, – продолжила я. – Чтобы каждый раз говорить: «Это он убил Дашу». Чтобы не говорить: «Это я привёл её туда, откуда она уже не вышла».

– Закрой рот.

– Нет.

– Я сказал, закрой рот!

Он поднял пистолет.

Я смотрела на него и впервые не видела Сашу, который делал мне кофе, дарил цветы, предлагал переехать. Не видела даже Крота, который украл телефон Ники и выманил меня сюда.

Я видела человека, который построил себе жизнь на чужой вине, потому что не смог выдержать собственную.

– Ты не любил меня, – сказала я. – И Филиппа убил не потому, что ревновал. Ты просто не мог смотреть, как Громов возвращается к жизни. Как у него появляется шанс. Как у него появляюсь я.

Саша дышал часто, неровно.

– Он не имел права.

– На что?

– Жить так, будто ничего не сделал! – закричал он. – Жить. Дышать. Любить. Спать рядом с тобой. Варить тебе кофе. Смеяться. Прикасаться. Он убил её, Маша. Он убил единственного человека, которого я…

Голос сорвался.

Он отвернулся, но всего на секунду.

– Он должен был остаться там. В том дне. В этом зале. С её кровью на руках. А он выбрался. Медленно, но выбрался. И ты помогла ему выбраться.

Я молчала.

– Вот поэтому ты здесь, – сказал Саша уже тише. – Не потому что я тебя люблю. Не льсти себе. Ты была удобным способом. Сначала я думал, что смогу забрать тебя себе. Будет красиво, да? Громов потерял, Крот подобрал. Но потом понял: нет. Этого мало.

Он снова посмотрел на меня.

И теперь в его взгляде не было ни любви, ни маски, ни даже прежней злости.

Только пустота.

– Я хотел разрушить его жизнь так же, как он разрушил мою.

– Нет, – сказала я. – Твою жизнь разрушил ты сам.

Саша поднял пистолет выше.

– Закрой. Рот.

Я замолчала. Не потому что подчинилась. Потому что с верхнего яруса послышался едва заметный звук. Саша тоже услышал. Его голова резко повернулась вверх.

И в этот момент я поняла: Паша слышал.

Если не всё, то достаточно.

Саша медленно улыбнулся. Совсем иначе. Почти счастливо.

– Вот и он, – сказал он, и в голосе снова появилась та самая ядовитая насмешка. – А я уже начал переживать, что великий Громов опоздает к самому интересному.

Я подняла глаза. В темноте второго яруса ничего не было видно. Но я почувствовала. Он здесь.

Паша.

Саша шагнул ко мне, резко схватил за волосы и притянул к себе. Я вскрикнула от боли, но тут же почувствовала холодный металл у виска.

– Выходи, Гром! – крикнул он. – Не порть спектакль.

Тишина.

Потом голос.

Низкий. Ровный. Такой знакомый, что у меня почти подкосились ноги.

– Отпусти её, Крот.

Саша рассмеялся.

– Нет. Так неинтересно.

Громов вышел из тени на втором ярусе.

Он стоял у старого ограждения, пистолет в руке опущен вниз. Лицо спокойное. Слишком спокойное. Только я уже знала: это не равнодушие. Это предел.

– Маша, – сказал он, не сводя взгляда с Саши. – Смотри на меня.

Я попыталась поднять голову, но Саша сильнее дёрнул меня за волосы.

– Она будет смотреть туда, куда я скажу.

Паша даже не моргнул.

– Ты хотел меня. Я здесь.

– Хотел, – согласился Саша. – Но без неё ты бы не пришёл так быстро.

– Я пришёл бы всё равно.

– Да? – Саша усмехнулся. – В это место? С удовольствием?

Паша молчал.

И это молчание было ответом.

Саша прижал ствол к моему виску сильнее.

– Помнишь, Гром? Старый зал. Пыль. Девочка с бомбой. Твоя рука на спуске.

Я увидела, как у Паши дрогнули пальцы. Совсем чуть-чуть. Но дрогнули.

– Не надо, – сказала я.

Саша улыбнулся мне в волосы.

– Надо, Машенька. Именно надо.

Он снова посмотрел на Пашу.

– Скажи ей. Скажи, каково это – целиться в того, кого любишь.

Паша медленно поднял взгляд на меня. В его глазах была боль. Та самая, старая, огромная, которую он обычно прятал так глубоко, что до неё невозможно было добраться словами.

– Маша, – сказал он спокойно. – Дыши.

Я попыталась.

Не получилось.

– Дыши, – повторил он.

И я вдохнула.

Саша раздражённо фыркнул.

– Как мило. Ты её успокаиваешь. А себя?

Паша перевёл взгляд на него.

– Я спокоен.

– Врёшь.

– Да.

Крот на секунду замолчал.

Паша сделал один шаг вдоль яруса.

– Ты ведь не собирался её убивать сразу, – сказал он. – Тебе нужно, чтобы я достал оружие. Чтобы прицелился. Чтобы снова оказался там.

Саша улыбнулся шире.

– Умный.

– Нет. Ты просто предсказуемый.

Лицо Саши потемнело.

– Осторожнее, Гром. У меня палец устаёт.

– У тебя дрожит рука.

Я почувствовала это только после его слов. Действительно. Пистолет у виска едва заметно дрожал.

Саша понял, что Паша заметил, и его дыхание стало тяжелее.

– Спускайся, – сказал он.

– Нет.

– Спускайся, или я…

– Нет, – повторил Паша жёстче. – Ты не отдаёшь приказы.

Саша резко развернул меня так, что теперь я стояла перед ним щитом. Его рука обхватила меня поперёк груди, пистолет всё ещё был у головы.

– Тогда смотри отсюда.

Паша замер. Я увидела, как он считает расстояние. Угол. Свет. Траекторию. Всё, что умел считать лучше дыхания. Нет. Только не это.

– Паша, – сказала я.

Он посмотрел на меня.

– Не стреляй.

Саша рассмеялся.

– Слышишь? Она не верит тебе.

– Верю, – сказала я.

Смех Саши оборвался.

– Что?

Я смотрела только на Пашу.

– Я верю тебе. Поэтому не стреляй.

Паша не двигался.

– Маша…

– Ты не обязан снова доказывать, что можешь попасть.

Эти слова будто ударили по нему. Не потому что были жестокими. Потому что были правдой. Саша сжал меня сильнее.

– Какая трогательная терапия. Может, вы ещё обниметесь?

– Ты уже проиграл, – сказала я тихо.

Он застыл.

– Что?

Я не поворачивала головы. Боялась, что если двинусь, он сорвётся.

– Ты уже проиграл. Ники здесь нет. Телефон украден. Паша всё понял. Люди снаружи. Тебе некуда идти.

– Ты блефуешь.

– Нет.

Паша чуть наклонил голову.

– Не блефует.

Саша резко повернул пистолет в сторону Громова. Всё произошло слишком быстро. Паша ушёл в сторону ещё до выстрела. Грохот разорвал зал.

Я упала на пол, закрывая голову руками. Сверху посыпалась штукатурка. Где-то сзади треснуло старое кресло. Саша выругался. Паша исчез из поля зрения.

– Гром! – заорал Саша. – Не прячься!

Я подняла голову.

Пистолет снова был направлен на меня.

– Вставай, – прошипел он.

Я не двигалась.

– Вставай!

Он шагнул ко мне, и в этот момент сбоку раздался звук.

Не выстрел. Удар.

Паша появился из бокового прохода зала, уже на первом уровне. Быстрый, бесшумный, как будто растворился в темноте и собрался заново рядом со сценой. Саша успел повернуться, но не успел выстрелить.

Громов выбил его руку вверх. Второй выстрел гулким шумом ушёл в потолок. Потом они сцепились.

Не красиво. Не как в кино. Без эффектных ударов и героических разворотов. Это была короткая, злая, грязная борьба двух людей, один из которых хотел разрушить, а второй – не дать.

Я отползла к первому ряду кресел, пытаясь подняться.

Пистолет упал где-то под сцену.

Саша ударил Пашу локтем, вывернулся и бросился в боковой проход.

– Паша!

Громов повернул голову ко мне.

– Не двигайся!

Разумеется, я не послушалась. Потому что если бы я умела слушаться, мы все жили бы куда спокойнее. Я поднялась, держась за кресло, и пошла за ними.

Боковой проход вёл к служебной части кинотеатра. Там было темнее, холоднее и страшнее. Под ногами хрустело стекло, стены были исписаны старыми надписями. Где-то впереди раздавались шаги.

Потом голос Саши:

– Ты всё равно не сможешь, Гром!

Я ускорилась.

– Ты снова будешь стоять и думать, – кричал он. – Снова считать, кого можно спасти, а кого нет!

Паша не отвечал.

Я вышла к старой сценической шахте и остановилась.

Передо мной открывалось пространство за сценой. Высокое, тёмное, с металлическими конструкциями, лестницами, мостками. Часть пола была провалена. Внизу темнела бетонная яма, куда когда-то, наверное, опускали декорации или оборудование.

Саша стоял на узком техническом мостике. Паша – у его начала. Между ними несколько метров.

– Конец, – сказал Громов.

Саша рассмеялся, тяжело дыша.

– Ты всегда так говоришь, будто можешь ставить точки.

– Сегодня могу.

– Нет, – Саша покачал головой. – Сегодня точку поставлю я.

Он сделал шаг назад. Металл под его ногой скрипнул. Паша напрягся.

– Стой.

– Что, страшно?

– Там край.

– Да ладно? – Саша демонстративно посмотрел вниз. – А я думал, это просто интерьер.

– Крот, не двигайся.

– Почему? Боишься, что я умру без твоего разрешения?

Я стояла в проходе и не могла вдохнуть. Саша заметил меня. Улыбнулся.

– А вот и наша беглянка.

Паша резко повернул голову.

– Маша, назад.

Но я уже вышла.

– Саша, хватит.

Он смотрел на меня с каким-то странным, почти счастливым выражением.

– Ты всё ещё думаешь, что можешь меня остановить словами?

– Нет, – сказала я. – Я думаю, что ты сам себя остановишь.

Он нахмурился.

– Ты всегда был рядом, но никогда не был главным, – сказала я. – Поэтому тебе так нужно, чтобы мы смотрели на тебя. Чтобы Паша смотрел. Чтобы я боялась. Чтобы Ника плакала из-за телефона. Чтобы все наконец-то заметили Крота, который столько лет ползал под землёй.

Паша смотрел на меня предупреждающе. Я видела. Но остановиться уже не могла.

– Только знаешь, что самое страшное для тебя? Не тюрьма. Не смерть. Даже не Громов. Самое страшное – что без нашей реакции ты никто.

Лицо Саши стало пустым.

– Повтори.

– Нет.

Он шагнул ко мне.

Мостик снова скрипнул.

Слишком громко.

Слишком опасно.

Паша двинулся вперёд.

– Не подходи! – рявкнул Саша и резко отступил.

Металл под его ногой не выдержал. Сначала был треск. Потом короткий вскрик.

Потом всё произошло сразу.

Саша провалился вниз, но успел схватиться за край мостика одной рукой. Его тело ударилось о металлическую балку, он застонал, пальцы заскользили по ржавому краю.

Паша бросился к нему.

– Держись!

Я вскрикнула. Громов упал на колено и схватил Сашу за запястье. Металл под ними скрипел, будто вся конструкция собиралась рухнуть следом.

– Дай вторую руку! – крикнул Паша.

Саша висел над тёмной шахтой. Лицо перекосило от боли и злости. Он смотрел вверх не как человек, которого спасают, а как человек, которого оскорбили спасением.