Текст книги "Джулиус и Фелтон"

Автор книги: Мария Дубинина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

– Как спалось, мистер Олдридж? – любезно поинтересовалась тетя Анна, на что Джулиус, готов поклясться, украдкой мне подмигнул.

– Просто замечательно, благодарю. Кажется, перед сном мне пожелала спокойной ночи какая-то заботливая домашняя фея? У вас водятся фейри, мадам?

Все посмеялись шутке, а я едва не подавился куском тоста.

Когда завтрак подходил к концу, нас прервал стук в дверь. Я поспешил открыть, потому как успел устать от настойчивого внимания к своей персоне, и каково же было мое удивление, когда на крыльце я увидел девушку-водителя.

– Доброе утро! Филипп Фелтон? – Она лучилась хорошим настроением и вообще была на диво хороша в чудесном летнем платье. Волосы при свете дня оказались темными и складывались в прическу аккуратными волнами. – Вам письмо, мистер попутчик.

Девушку звали Алиса, она работала почтальоном в этой части Билсборроу. Ее новенький велосипед стоял, прислоненный к нашему забору.

– Мне? – Я неуверенно принял из ее рук потрепанный конверт. – Адресант не указан.

– Велено доставить Филиппу Фелтону лично, – отчиталась Алиса. – Отсроченная доставка.

– Насколько отсроченная?

Девушка покопалась в бумагах.

– Хм… Фелтон, Фелтон, Фелтон… Ага! – она ткнула пальчиком в невидимую мне строчку. – Десять лет.

Я вернулся в дом, но мысли уже витали совсем в иных сферах.

К тому времени мама споро убрала со стола, меня ждал лишь Джулиус.

– Что случилось? – спросил он.

– Ничего, – я тряхнул головой, однако улыбнуться не получилось. – Просто почту принесли.

– Почтальона следует уволить, – усмехнулся мой друг. – Конвертом будто кофе промокали.

Я заметно стушевался:

– Оно… просто немного затерялось.

Не знаю, почему решил устроить из этого тайну – наверное, просто хотел сначала узнать все сам.

– Миссис Фелтон велела нам отнести джем какой-то ее знакомой. – Он кивнул на объемный плетеный короб. – Заодно покажешь мне город.

Предложение было из разряда тех, от которых нельзя отказываться, к тому же я, смею надеяться, знал Джулиуса настолько хорошо, чтобы быть уверенным: он не будет задавать лишних вопросов.

Мамина подруга жила в начале Билсборроу-лэйн. После, вероятно по привычке, мы прошлись по набережной канала Ланкастер. Праздно прогуливающихся людей там оказалось в разы меньше, чем на Променаде в Блэкпуле, но в этом была своеобразная прелесть. Пахло не морем и не солью – стоял густой аромат воды и немного гниющих водорослей. Эти запахи должны были казаться родными, но отчего-то не казались. Наверное, успел позабыть.

– Это не наша леди-шофер? – Джулиус внезапно указал на лихо крутящую педали Алису. Девушка нас тоже заметила и на ходу помахала рукой. Руль опасно вывернулся, однако Алиса быстро выровнялась и подкатила к нам.

– И снова добрый день, мистер Фелтон, и вы, мистер незнакомец.

– Джулиус, пожалуйста.

Девушка забавно наморщила носик:

– Имя как у аристократа. Откуда же к нам занесло такую птицу?

Манера речи была несколько вызывающей, но, как ни странно, очень ей подходила. Олдридж не стал расшаркиваться, как с моими родственницами:

– Издалека, мисс которая-так-и-не-назвалась.

Она громко заливисто расхохоталась. Меня кольнула тонкая игла досады, что не я являлся причиной столь ярких проявлений эмоций.

– Алиса. Коль уж мы встретились дважды, третий раз не за горами. Ну, мне работать надо.

Она поправила почтальонскую сумку через плечо и, оттолкнувшись, бодро покатила дальше по улице.

– Она принесла письмо? – зачем-то уточнил Джулиус, хотя и без того было понятно, что да. – Ты хочешь скорее его распечатать?

Я невольно вздрогнул, после появления Алисы думая только об этом.

– Прости, – я тронул его за рукав. – Мне кажется, я знаю, от кого оно. В это сложно поверить, но… Я расскажу, обязательно, просто потом. Ты понимаешь?

В его серьезных глазах я без труда прочитал положительный ответ. Однако почему меня так пугает легкость, с которой мы читаем души друг друга? Словно это сближает нас настолько, что я становлюсь его частью. И все бы ничего, только едва ли он когда-нибудь станет частью меня.

* * *

Филипп поднялся к себе сразу же, как мы пересекли порог дома. Его жадное нетерпение бурлило через край и было вполне понятно даже мне, человеку, который давно ни от кого не ждал вестей. От плотного конверта без обратного адреса веяло грустью и отчаянной решимостью. Сложно сказать, что заставляло меня так думать, но за годы одинокой жизни я научился распознавать подобные вещи. Точно такой же тонкий флер источала и мать Филиппа, хрупкая и прекрасная даже в зрелые годы. Наверное, такой могла бы стать и моя Рейчел.

– Дамы, – я нарушил уединение сестер, устроившихся на заднем дворике в плетеных креслах. – Вы понимаете, что мой визит продиктован не одним лишь любопытством?

Виктория и Анна переглянулись. На похожих лицах промелькнуло схожее выражение секундного замешательства. Наконец Виктория печально покачала головой:

– Это из-за нашего мальчика, да?

– Вики, не надо…

– Успокойся, сестра. – Мать Филиппа откинула тонкий плед и поднялась на ноги. – Мистер Олдридж не должен зря проделать этот путь. Если мы не поговорим с ним, он поговорит с миссис Петри. Сама знаешь, что творится в ее голове. Старушка тяжело переживает смерть Артура.

Она прошла мимо меня, прямая и непоколебимая, очень сильная маленькая женщина.

– Пройдем в мою комнату, это единственное место, где удастся поговорить с глазу на глаз. Анна, проследи, чтобы Филли не отправился нас искать.

– Вики! – Анна попыталась остановить сестру. – Ты не можешь доверить такую тайну…

– Ему – могу.

Я все больше очаровывался этой удивительной личностью. Где та беззаботная хлопотливая домохозяйка, сжимавшая в объятиях сына вчерашним вечером? Видел ли ее такой еще хоть один мужчина, кроме мертвого мужа? Я поклонился Анне и проследовал за Викторией в ожидании ответа на мой самый важный вопрос.

Спальня миссис Фелтон производила наилучшее впечатление и очень подходила своей владелице. Небольшая, уютная, выполненная в светлых тонах со всеми оттенками бежевого и кремового-розового, она пестрела вышитыми подушками и салфетками. Женщина указала мне на скромное мягкое кресло и встала у окна. Солнце сквозь кружевную занавеску красиво золотило светлые волосы и бросало узорные тени на простое, но элегантное платье. Я попытался вспомнить, как выглядела моя мать. И не смог.

– Что вы хотели спросить, мистер Олдридж?

Мне вдруг стало невыносимо жаль эту немолодую, на самом деле сильно уставшую женщину, но и уехать ни с чем я себе позволить не мог.

– Филипп ведь вам не родной сын? Я прав? – Она коротко кивнула. – Откуда он появился в вашей семье?

В глазах Виктории промелькнул испуг, быстро скрывшийся за мутной дрожащей поволокой слез. Она сжала пальцы, безжалостно сминая край занавески:

– Ниоткуда. Он всегда был в нашей семье. Всегда.

Ей тяжело было говорить, тугой комок в горле делал слова неразборчивыми, глухими. Казалось, я больше ничего не услышу, но вдруг миссис Фелтон выпрямилась, как натянутая струна:

– Вы умный мужчина и понимаете: я не хочу говорить с вами на эту тему, однако и молчание с каждым годом становится все невыносимее. Если любите Филиппа и дорожите им хотя бы вполовину того, как бы мне этого хотелось, вы не отвернетесь от него после того… после того, что узнаете.

Я заверил ее, что и в мыслях подобного не держал, хотя не думаю, что она поверила.

– Эта история началась в то время, когда отец моего мужа служил констеблем в одном из полицейских участков восточной части Блэкпула. Его звали Сэмюел Фелтон. Он помогал детективу Гаррисону в расследовании серии убийств, и однажды ему удалось предотвратить нечто совершенно ужасное.

Я сразу понял, о чем пойдет речь, едва услышал это имя. Констебль Сэм. Надо же, насколько на самом деле тесен мир…

– Сумасшедшая женщина решила, что чужие смерти принесут ей вечную жизнь, и последним собиралась убить жениха, но Сэмюел точно знал: это невозможно, ее душа не выдержит непосильного бремени. Он успел вовремя, прервал мерзкий ритуал. Сонм потусторонних духов, что той женщине удалось призвать, обратил вспять, а ту силу, ради которой столько невинных пострадало, заключил сначала в ритуальном кинжале, а после… после он…

Я не желал ее прерывать, хотя видел, насколько мучительно для нее признание. И подхватил:

– Создал для нее человеческую оболочку.

Виктория на секунду замерла, точно окаменев, а потом облегченно выдохнула:

– Да. Именно так. Весь род Фелтонов занимался алхимией. Квинтэссенция этой лженауки – создание человека. И они смогли, они создали это… существо, гомункула. Поместили в сосуд и оставили в темноте, до срока.

– Когда этот срок наступил? Как вы узнали об этом? – как можно мягче спросил я.

– Мы все были в курсе его существования. Миссис Петри разложила карты, я отлично помню тот день. – Женщина снова отвернулась, погружаясь в воспоминания. – Артур все понял, хотя значение раскладов даже сама миссис Петри не всегда понимала. Он уехал из дома на целый месяц, а вернулся, держа за руку десятилетнего мальчика. Десятилетнего мальчика, который родился месяц назад. Вы можете представить, что я тогда почувствовала?

Нет, пожалуй, не мог. Мне страшно даже думать об этом, хотя и в моей жизни было мало настоящего. Однако я перестал быть человеком, а Филипп… Выходит, никогда им и не был?

– Я полюбила его с первого взгляда, – меж тем с грустной улыбкой продолжила миссис Фелтон. – Он был такой хорошенький, такой маленький и такой смышленый. Мне не пришлось качать его на руках и кормить грудью, но я учила его разговаривать, писать и читать. Первым, что он произнес, было слово «мама». Представляете? Как настоящий ребенок, как мой настоящий ребенок.

– Потому что вы его мать, – я подошел к ней и взял за руку. – Вы не видите в нем чудовища, да он и не такой. Мы те, кем нас считают самые близкие.

– Артур не сказал, что нас ожидает в будущем, возможно просто не знал. Но вы приехали, потому что Филли угрожает опасность, да?

Я молча кивнул.

– Он справится? Вы ведь ему поможете?

– Конечно. Я сделаю ради него все, что потребуется.

– Вас не пугает, что он не человек?

Я хотел ответить, но в этот момент дверь открылась, и на пороге мы увидели Филиппа. Его лицо заставило меня обмереть от ужаса, чего я не испытывал уже ровно шестьдесят шесть лет. В нем не было ни кровинки, только голубые глаза – прежде я не замечал, насколько они яркие, – выделялись на белой, как мел, коже. Он смотрел мимо меня, на мать, будто видел ее впервые, отказываясь узнавать, и я чувствовал боль, какую ей причинял этот мертвенный взгляд.

– Филли? – Виктория протянула руку, но та упала, точно переломленная веточка. – Господи, мистер Олдридж, неужели…

Определенно, он все слышал, не исключено, что от первого и до последнего слова. Я вышел вперед, успокаивающе выставляя перед собой открытые ладони:

– Спокойно, Филипп. Я попробую тебе все объяснить, просто…

Юноша дернулся назад, неловко, словно кукла на веревочках.

– Я все знаю. – Его бледные губы тяжело разомкнулись, и он ровно повторил: – Я все знаю. Отец мне все рассказал, и еще… Это я его убил.

За моей спиной шумно вздохнула миссис Фелтон и потеряла сознание, цепляя занавеску и сдергивая ее с карниза. Филипп перевел на меня пугающе мертвый взгляд, и я увидел в нем черноту, которую привык видеть в себе.

Впервые за почти полвека я ощутил в своих глазах позабытое жжение. Но Филипп заплакал первым.

Дело № 13, последнее. И жили они…

– Я все знаю. – Тело существовало отдельно от меня, язык тяжело ворочался, выдавливая натужные короткие фразы. – Отец все рассказал…

Я не мог и никогда, наверное, не смог бы описать свои чувства в тот момент. Что я враг сам себе, что заключен в клетку, в тюрьму, ограничен плотью, которая мне так же чужда, как весь окружающий меня лживый поддельный мир. Хотелось плакать, и я плакал, просто не замечал этого, как не замечал и рухнувшей на пол матери и замершего со вскинутыми руками Джулиуса. Казалось, я даже имени его не помню, будто все, что было раньше, стерлось из памяти вместе с моей личностью. Человека по имени Филипп Фелтон никогда не существовало. Так написал в письме мой отец. Мой… создатель.

– Пожалуйста, попробуй успокоиться, – говорил обманчиво спокойный голос мужчины, который дружил с Филиппом Фелтоном. Но я не он, я… я…

– Кто я? – сиплый задыхающийся шепот исходил из не-моей груди. – Кто я?

Качнуться вперед, упасть, умереть. Перестать думать. Как это было бы чудесно!

– Филипп!

И я сделал это, ноги сами отказывались меня держать, только лоб уперся во что-то теплое, твердое, меня за плечи обхватили заботливые руки, и тихий голос над ухом так уверенно нашептывал, что все будет хорошо, все наладится. Легкое пьянящее чувство полета и тепло, которого мне всегда так не хватало.

– Отец? – я цеплялся скрюченными пальцами за пахнущий одеколоном воротник, пытался спрятать мокрое лицо, короткие завитки чужих волос щекотали кожу. – Папа, мне так плохо… так плохо…

Потом были мягкая постель, прохладная подушка и пушистое одеяло, однако спать не хотелось. Мысли путались, наползали одна на другую, будто бы из милосердия не позволяя мне вернуться к беспощадной реальности. Я тонул, я боялся, что меня оставят одного.

– Спи, Филипп. – Голос убаюкивал, с ним нельзя было бороться, хотя я упорно держал открытыми слипающиеся веки. – Тебе нужно отдохнуть. Спи.

Из последних сил я рванулся вперед, хватая мужчину за одежду, и прижался к нему, обнял так крепко, как только смог. Человеческое тепло, человеческий запах. Пахну ли я так же или все, что чувствуют люди рядом со мной, – резкая вонь формалина и холод мертвого тела?

Я сжимал объятия, давясь рыданиями, в груди хрипело и булькало, сердце ощущалось как комок боли, истекающий кровью. Только не оставляй меня, не оставляй.

– Не оставляй меня. Пожалуйста…

А потом глаза просто закрылись.

* * *

Наверное, я на самом деле страшное существо, черствое, бесчувственное. На второй день я попросил еды, а на третий вышел из комнаты и дошел до ванной. Казалось, лучше умереть и заживо похоронить себя в полутемной спальне. Как же быстро меняются мои желания…

– Филли, это я, твоя мама. – Она постоянно приходила, скреблась в дверь, уговаривала впустить. Не понимала, как мне больно видеть ее и думать, что она все знала. Меня кормила тетя Анна, лишь ей было позволено тревожить мое добровольное уединение. – Открой, прошу тебя. Филли!

На четвертый день я перестал ощущать боль – на смену пришла тоска, тоска по человеческому теплу. И даже лучше, чем самая заботливая мать в мире, меня чувствовал только один человек.

– Открой, Филипп, – строго велел Джулиус. – Перебрасываться записками под дверью утомительно и не подобает моему возрасту.

До этого он приходил лишь раз, убедился, что я жив, и ушел. Я тогда еще подумал, что совершенно перестал быть ему нужен.

Я щелкнул замком и быстро нырнул обратно в тень, под одеяло. Шторы были плотно задернуты, в комнате царили глухие сумерки, пахло пылью и грустью.

Джулиус прошел к окну, буднично раздвинул шторы, впуская слепящий солнечный свет, и, обернувшись, швырнул на постель пухлую тетрадь, перетянутую канцелярской резинкой.

– Твой отец любил тебя, даже не будучи родным по крови. Сзади вложены письма, можешь ознакомиться. Я прочитал о процессе твоего создания и, признаюсь, восхищен талантом твоих отца и деда.

Голос его ни на йоту не изменился, не дрогнул. Складывалось впечатление, будто тема не более удивительная, чем утренняя сводка новостей. Я еще не решил, как к этому относиться, как не решил, как относиться к себе. Все запуталось, одному мне не разобраться.

– Ты жалеешь себя, не так ли? – Джулиус присел рядом, я подтянул колени, чтобы быть как можно дальше от него. Чтобы защитить его от себя. – Вижу, что жалеешь. Думаешь: «Как же так вышло? Что теперь со мной будет? Посмотрит ли кто-нибудь на меня как на нормального человека?»

Я сжался под одеялом, придавленный жестокой правдой его слов, и промолчал.

– Жалей себя, – неожиданно продолжил он и положил тяжелую ладонь на мое колено. – Потому что больше никто не пожалеет тебя так, как ты сам. А когда это перестанет приносить облегчение, возвращайся ко мне.

Джулиус поднялся и подошел к двери. Я чувствовал, как пружина в груди вот-вот готова разжаться. Нужно лишь произнести то самое страшное.

– Я убил своего отца, – выдавил я через силу. – Я. Его. Убил.

– Знаю.

Кровь во мне в одночасье превратилась в густое желе, сердце не справлялось с работой. Руки похолодели, а лицо, напротив, покрылось испариной.

– Откуда?

Олдридж облокотился о косяк, окидывая меня задумчивым взглядом:

– В описании ритуала четко указано: для оживления гомункула требуется жизненная энергия живого человека. Артур Фелтон добровольно согласился стать твоим донором. Не пытайся повесить на себя груз чужого выбора, Филипп, этим ты ничего не изменишь и никого не спасешь.

Я вдруг увидел себя будто со стороны – жалкий, растерянный, ноющий и жалеющий себя. Не мать, не отца, не тетю Анну, не всех людей, которые переживали за меня. Я откинул одеяло и замер, сжавшись у изголовья.

– Мне страшно. – Отвыкший от разговоров голос хрипел, в горле першило. – Я боюсь…

Чего именно, сказать так и не удалось.

– Выйдешь, когда будешь готов. Я пока заварю нам чай.

Оставшись в одиночестве, я стянул резинку с тетради, но не прочитал ни строчки. Возможно, потом сожаления одолеют меня, но сейчас я совершенно не хочу знать, что творилось в головах людей, решивших дать жизнь такому существу, как я. Достаточно того, что они полюбили результат.

Чай уже заварился, по кухне поплыл приятный терпкий аромат, когда Джулиус разливал заварку по чашечкам. Он меня ждал. Я прошел мимо и сел на табурет.

– Миссис Фелтон в больнице, – сообщил Олдридж, придвигая ко мне вазочку с печеньем. – Мадам Петри вчера стало плохо.

Мне пронзило чувство стыда за то, что я упивался своим горем, пока тут происходило такое.

– Что с ней случилось?

– Удар.

Джулиус пригубил из чашки, смакуя любимый напиток, а мне, несмотря на голод, кусок в горло не лез.

– Мне тоже следует, наверное, поехать. – Я сцепил пальцы и неуверенно посмотрел на друга: – Не знаю только, будет ли это уместно.

– Ты готов выйти на улицу? – он приподнял бровь. – Тогда хотя бы поешь для начала, а то тебя положат на соседнюю койку, с истощением.

На кухню, привлеченная голосами, вплыла тетя Анна, и ближайшие полчаса я был окружен ее неусыпным назойливым вниманием, которое, если и не отогрело сердце, хотя бы внушило надежду, что жизнь не закончилась.

До самого вечера мне не давали ни единой свободной минуты, чтобы задуматься о произошедшем, и это даже хорошо. Печалило лишь то, что и остаться с Джулиусом наедине не удавалось. Бабушка чувствовала себя гораздо лучше, даже узнала меня и, к удивлению, пожалела.

– Артур бы тобой гордился, – сказала она, и я просидел рядом с ней, спящей, еще целый час, чувствуя, как выстраивается заново мир, рухнувший, казалось бы, навсегда.

Поздно вечером я в полной мере ощутил себя возродившимся из пепла, однако то, что мама назвала гибкой молодой психикой, казалось нечеловеческим безразличием. Хотя… я и не был человеком.

Дом был полон людей и при этом спокоен и тих, будто погруженный в колдовской сон. В его тишине стук в дверь прозвучал громогласным гонгом. Я сидел в гостиной с нераскрытым папиным дневником на коленях, не решаясь прочитать, поэтому первым подошел к двери.

– Кто? – поинтересовался я с подозрением, мне прежде несвойственным.

– Алиса, – ответил женский голос, приглушенный дверным полотном и оттого кажущийся каким-то нереальным. – Я слышала о мадам Петри.

Едва ли девушка-почтальонша представляла собой угрозу, и я вышел на крыльцо.

Она стояла, скрестив руки на груди, и нетерпеливо пристукивала каблучком голубой туфельки. При виде меня девушка успокоилась, тревожная морщинка на лбу разгладилась.

– Прости за любопытство, Филипп. – Алиса спрятала руки за спину, как-то смущенно переступив с ноги на ногу. – Я просто хотела узнать, не нужна ли помощь.

Мне было приятно ее беспокойство, и, боюсь, скрыть это не удалось.

– Нет, – солгал я, ибо нуждался в помощи, но такой, какую она не сумела бы мне оказать, как бы ни желала. – Все хорошо. Бабушка в больнице, но доктора уверяют, что опасности нет.

Алиса широко улыбнулась, озорно сверкнув глазами:

– А где твой загадочный друг?

При упоминании Джулиуса меня вновь кольнуло нечто, похожее на ревность.

– Спит. Он рано ложится.

Разумеется, я не знал, чем он занят, да и не имел он привычки рано отправляться в постель, напротив, частенько засиживался за полночь, однако что-то побудило меня ко лжи. Что-то очень дурное внутри.

– Отлично. – Девушка ничуть не расстроилась, к моему облегчению. – В таком случае он не станет мешать тебе прогуляться со мной.

И протянула руку, за которую я с волнением взялся.

Возможно, это было мне необходимо. Возможно, это было тем, чего я желал. Не знаю.

В любом случае автомобиль Алисы, надрывно рыча и плюясь гарью, отвез нас на пустой пляж почти на самом выезде из Билсборроу. В рассеянном призрачном свете растущей луны песок казался серебряным, а вода – куском темного стекла. Мы вышли из машины, Алиса на ходу скинула туфельки. Прохладный воздух чуть шевелил ее легкое платье и выбившиеся из прически русые завитки.

– Почему ты так смотришь? – она рассмеялась. – Песок еще теплый. Попробуй, тебе понравится.

Она неожиданно схватила меня за руки и закружила, продолжая хохотать. Ее эмоции, такие живые и открытые, проникали в меня, заражая весельем. Почти опьяняя.

Я стащил с ног туфли, но пришлось отвлечься, снимая еще и носки. Досадная задержка почти испортила момент, но Алиса смотрела на меня с нежной улыбкой, а глаза возбужденно блестели под тенью длинных ресниц.

– Теплый ведь?

– Да, – я сделал первый шаг, ощущая босыми ступнями приятную шершавость песчинок. – Очень теплый.

Девушка подхватила юбку, задирая платье выше колен, и с вызовом тряхнула головой:

– До воды наперегонки! Ну же!

И побежала. Смутно белели стройные лодыжки и светлая кожа бедер под задранным подолом. Алиса не стеснялась, она просто радовалась жизни. Я устремился за ней, не пытаясь обогнать, просто наслаждаясь ветерком, ласкающим лицо.

Алиса вошла в воду, и та лизнула ее голые ноги. Девушка тяжело дышала, на тонкой шее бился пульс, я почти слышал его, так близко оказался.

– Ты чувствуешь свободу, Филипп? – Она наклонилась, выравнивая дыхание. – Чувствуешь, как она пульсирует в твоих венах?

Вода не доставала до моих ног, я сделал шаг назад, дальше от нее, и Алиса последовала за мной.

– Ночь так хороша. Я бы хотела, чтобы всегда была ночь, летняя, теплая. Чтобы светила луна и рядом был… кто-то.

Она обняла меня за шею, губ коснулось горячее дыхание. Глаза против воли закрылись, я подался навстречу поцелую. Алиса прижалась ко мне всем телом, ее грудь была мягкой и жаркой, как и губы. Мы опустились на песок.

– А утром всегда приходит разочарование, – прошептала она, касаясь влажными губами моих щек, губ, подбородка.

Я держал в руках ее тонкую талию и пьянел от восторга вседозволенности.

Моя спина коснулась песка, и, запрокинув голову, я увидел глядящие на меня сверху звезды. Они были такими далекими и холодными, но, казалось, проникали в душу.

Алиса была не такой – горячей, мягкой, дурманящей.

– Ты будешь моим, Филипп? – шептала она. – Только моим и ничьим больше?

«Все становится легче, пока ты со мной».

– Скажи, что будешь только моим, Филипп!

«Я буду улыбаться и делать вид, что счастлив. Ради тебя».

Голос Джулиуса звучал в голове, слово за словом пробуждая меня, выталкивая из душных объятий страсти. Я взял девушку за плечи и отстранил.

– Прости! Прости, пожалуйста!

Алиса торопливо вскочила, оправляя платье и волосы. Ее раскрасневшееся лицо ярко пылало:

– Не за что. Правда, я и не ожидала от тебя иного. – Она развернулась и пошла к автомобилю. Подхватила туфли. – Я подброшу.

Несмотря на поздний час, самое последнее окно на втором этаже горело, и я безошибочно угадал в нем свое. На желтом прямоугольнике не было ни единой тени, и все же неприятное предчувствие тормозило меня. Путь по лестнице наверх я проделал вдвое медленнее, чем обычно.

– Ночь.

Я вздрогнул, хотя подспудно ожидал подобного. Джулиус сидел на моей кровати, и я мог видеть его хмурый профиль – ко мне даже не повернулся.

– Я гулял. – Странное желание оправдаться прежде, чем последуют претензии. – С Алисой.

– А, мисс, которая-так-и-не-назвалась. – Олдридж пошевелился, меняя позу, и в этом движении почудилась надвигающаяся угроза. – Утехи молодости, любование луной, ночные прогулки. Песок в ботинках.

И тут я заметил, что оставляю за собой вполне недвусмысленный след. В лицо ударила кровь.

– И что? Если ты в свои темные времена девушек даже за руку не держал, это не значит… не значит, что я не могу поцеловать девушку, которая мне понравилась!

Не стоило этого говорить, вообще не стоило начинать ссору из-за пустяка, но, видимо, это было предрешено заранее.

– Держал. Я держал девушек за руку. У меня, если ты забыл, была невеста.

Джулиус поднялся и заслонил собой окно.

Мне на мгновение стало стыдно, но и сдержаться я уже не мог:

– Конечно помню. Она хотела тебя убить и теперь гоняется за тобой, прикинувшись другим человеком. Как такое вообще можно забыть? И я знаю слишком много, гораздо больше, чем хотел бы. Мне было больно так же, как тебе. Почему? Зачем вообще ты ко мне привязался?

Темные глаза Джулиуса стали еще темнее и непрогляднее. Рука потянулась к вороту, ослабляя узел галстука. Я смотрел на него, однако туман застилал взор.

– Кого ты во мне видишь? – с горечью выкрикнул я, не боясь быть услышанным в соседних комнатах. – Рейчел? Но я не Рейчел! Или, может быть, своего брата? Но нет, Малкольма ты любил. Я помню это чувство, тут, – прижал ладонь к груди. – Щемящее, тоскливое. Ты любил брата, а он тебя ненавидел. Что ты чувствуешь ко мне?

– Мы были связаны шестьдесят шесть лет назад, энергия, высвобожденная ритуалом, заключена в тебя. – Джулиус подошел ближе. – Мы связаны, понимаешь?

– Значит, это лишь магия?

В груди стало тесно, но от чего, я пока понять не мог.

– Но ведь ты думаешь иначе.

Его голос обволакивал, успокаивал, внушал надежду. Я опустил голову и сразу же почувствовал легкое прикосновение к спине.

– Прости…

– Не проси прощения за то, в чем не виноват, – Джулиус потрепал меня по волосам. – К тому же я разучился обижаться.

Отстранившись, он серьезно заглянул мне в лицо:

– Не сравнивай себя с Малкольмом. Ты дорог мне как Филипп Фелтон. И все. Точка.

Меня разморило не на шутку, голос Джулиуса звучал колыбельной, и я почувствовал непреодолимое желание уснуть. Добрел до постели и лег поверх одеяла. Олдридж накинул на меня плед, собрался уйти, но я задержал его. Не знаю, что на меня нашло в тот момент, заснуть в одиночестве мне бы не удалось, несмотря на убаюкивающие волны дремоты, на которых я плавно покачивался.

– Посиди со мной, – попросил я, удивляясь, как по-детски прозвучала эта странная просьба.

Матрас промялся под двойной тяжестью.

– Ты еще совсем ребенок, Филипп, – услышал я сквозь накатывающую липкую сонливость. – Заблудившееся, брошенное в чужой большой мир дитя.

– Джулиус? – я сонно моргнул, но глаза уже не желали открываться. – Не уходи, хорошо? Я боюсь…

Не знаю, чего я боялся. Скорее всего, сам себя – и кто мог бы спасти меня от этого лучше, чем настоящий друг?

* * *

Сон был крепок и совершенно пуст, оттого тело и разум отдохнули, наконец, в полной мере. Я проснулся ближе к утру, как мне показалось, от скрипа двери – тихого, но вполне достаточного, чтобы разбудить меня.

– Джулиус? – я откинул теплый плед и спустил ноги на пол. Мой друг ушел. Скорее всего, он уже спал у себя в комнате, но мне отчего-то захотелось убедиться, что с ним все хорошо. Сонный и взлохмаченный, в мятой одежде, я прокрался по коридору до его двери и услышал вдруг шаги на первом этаже. Мама по ночам спит так крепко, что нужно постараться, чтобы добудиться ее, тетя Анна вернулась в свой дом. Оставался Олдридж.

И это действительно был он, только вышел не из кухни, как я предположил сначала, а из спальни бабушки, сейчас пустующей. При этом вид у него был весьма хмурый и вместе с тем – безумно печальный. Джулиус скрывал от меня еще одну тайну, а я был сыт ими по горло.

Вероятно, он заметил меня в тот же миг, как поставил ногу на первую ступеньку, потому как, выйдя на крыльцо вслед за Джулиусом, я обнаружил, что он не только не удивлен моему присутствию, но и будто ждал меня.

– Рановато для подъема, Филипп, – не оборачиваясь, заметил Джулиус. – Не находишь?

– Могу сказать тебе то же самое.

Олдридж усмехнулся:

– Верно, совершенно верно. Тогда спрашивай.

Я напряженно сверлил взглядом широкую спину. Воротник светлой рубашки загнулся, неприглаженные завитки темных волос липли к влажной шее. Все это было так на него непохоже, но словно делало его человеком – не идеальным образом, а просто живым.

– Нет, – покачал я головой, уверенный, что он почувствует это движение, даже не видя. – Это ты рассказывай.

– А нечего, – Олдридж развернулся ко мне лицом и взял за руку. – Ты знаешь эту историю едва ли не лучше меня. Ты тоже там был.

Он вложил мне что-то в руку и, козырнув, направился к калитке.

Светало. Серые сумерки медленно подкрашивались нежно-розовым. В кустах роз чирикали ранние пташки. Я очень не хотел смотреть на то, что сжимал в руке. Знал: будет больно.

Плотная картонка гадальной карты с расписанной загадочными узорами «рубашкой». А на оборотной стороне – волк и собака, воющие на луну.

Я не порвал ее только потому, что замер, пришибленный пониманием. Дафна здесь, она преследовала нас и знает, где я и кто я. Во мне сила, что она так жаждет. Я и есть эта сила.

«Если выпадет в раскладе Луна, плохо дело, – сказала как-то бабушка. – Дурная карта. Сумерки разума, беспорядок, неразбериха. Человек, несущий на себе печать Луны, несчастный, запутавшийся в себе и в ложных надеждах. Она символ иллюзий, обмана, безумия. Луна запутает тебя, утащит за собой в пропасть. Луна – вечное одиночество обманутой души».

Я просидел на улице до момента, как появился молочник и смерил меня подозрительным взглядом. В доме проснулась мама и спустилась на кухню, загремела посудой. Я не чувствовал холода, хотя успел продрогнуть, и не возвращался в комнату – свежий утренний воздух будоражил тело и пробуждал мысли. Я думал о себе и Джулиусе, о Джулиусе и Рейчел, о Рейчел и Дафне. Луна сияла над нами, все мы были потеряны и никак не могли найтись.

– Господи, Филли! Что ты делаешь на улице в такой час?

Мама налетела на меня и почти силой отвела на кухню, подсунула наскоро собранный завтрак и, как в старые добрые времена, села напротив. Я честно пытался есть, хотя кусок не лез в горло.