Текст книги "Гоблинские сказки"

Автор книги: Марина Казанцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

История о принце датском

Вся правда, как она есть

Я родился в Дании, был дворянином. Мой папа был Полоний, сестра – Офелией. Таковы мои биографические данные. И всё было хорошо у нас в датском королевстве. Особенно с тех пор, как старый король дал дуба. Заснул зачем-то на скамье садовой, а тут к нему змея подкралась и тяпнула за ухо.

Королева Гертруда поначалу испугалась. Раз она вдова, придётся вызывать из Виттенберга шалопая-сына и короновать на царствие его. А что за участь у королевы-матери, все знают. Ни жизни, ни балов, ни развлечений. Целый день надо ходить в траурном наряде, петь молитвы и вообще их отправляют в монастырь.

Она уже полезла в сундуки за чёрными чулками, как к ней приходит брат гамлетова отца, Клавдий. И всё ей объяснил. Что незачем пока отрывать студента от учёбы. Деньги плочены и немалые. К тому же, что от недоучки за прок в государственных делах? Такого наворотит!

– Гертруда, я твоё горе понимаю. Но интересы королевства выше скорби. Брось свои чёрные чулки. Пошли на рынок, купим тебе свадебный наряд. Пока сынок твой не вернулся, сыграем свадьбу. Чем я не король?

Она подумала и согласилась. А что? Мужчина видный. А в монастыре, поди, не сладко! И так быстро они свадебку сыграли, народ и оглянуться не успел. Я там тоже был, мёд-пиво пил. Папаша мой, Полоний, был первым шафером на свадьбе. И все прекрасно так образовалось, всем было хорошо.

Но нет, надо было Гамлету из Виттенберга притащиться! Чего было так спешить?! Унюхал, интриган, чем дело пахнет.

Клавдий с досады уж шепнул Гертруде:

– Зачем ты только родила его!

Первым делом принц залез с ногами на престол и спрашивает: "Где мой шут?"

Ну здрассьте, вспомнил!

– Помилуй, принц, – говорит ему папаша мой. – Твой шут давно уже в земле лежит. Ты ещё до Виттенберга уморил его своими шутками дурацкими.

Другой бы кто угомонился, а этот говорит:

– Пойдите и отройте мне шута.

Мы все перекрестились. Такой-то срамоты мы сроду в нашем датском королевстве не видали.

– Иди и прикажи. – шепнул Полонию король наш, Клавдий. Он решил быть добрым к пасынку. Все дети ревнуют матерей к их новому супругу.

Стал Гамлет наш шататься по переходам замка и пугать всех дам облезлым черепом шутовским. И вот однажды напугал сестру мою, Офелию. Она уж без того слаба умом-то, а тут и вовсе повихнулась.

Полоний, мой отец, всем наказал терпеть придурка. Каникулы у него закончатся, и он уедет.

Но тут случилась новая беда. Стражники у нас такие приколисты. Делать им нечего ночами на стене, так они придумали такую штуку. Ей-же, кабы не дурацкие последствия, я сам бы хохотал. Короче, вдули принцу в уши, что по стене в полночь привидение шатается в старом королевском шлеме и воет на луну. Он уж насколько был дурак, но всё же не поверил. А те не унимаются и говорят, что призрак ищет своего сына и хочет что-то рассказать ему.

– А что сказать? – спросил их принц.

– Не знаем, ваша светлость. Наверно, хочет рассказать про клад.

Короче, тащится он ночью на стену, а те уж ждут его. Залезли один другому на плечи, завернулись в простынь и давай придуриваться.

– Сын мой, я пришёл сказать тебе одну такую штуку-у!

– Не надо, папа, я боюсь!

– Нет, слуша-ай, идиот! Я сам не умер! Меня убили! Найди мне этого плохого человека! А я тебе скажу, куда я спрятал ту копилку, что у тебя ещё украл!

– Папа, сволочь! Так это ты был!

– Найди убийцу-у! Найдёшь копилку-у!

И ржут, кретины. Ждут, что будет дальше.

На другой день принц выходит сам не свой и сразу к маме.

– Мне скучно, я хочу кино.

Ну ладно, хорошо. Нашли ему бродячий балаган. Они по деревням ставили Шекспира. Народ собрался. Давали "Макбет". Что до меня, то хуже нет спектакля. К тому же, говорят, что всякий раз на этой постановке кому-то делается дурно.

Что ж вы думаете? Подонок испортил нам всё удовольствие. Актёры не успевают текст читать, как принц уже всем всё рассказал: кого убьют и кто убийца. И комментарии такие кретинские всё отпускает, эпитеты такие непотребные.

Офелия слушает и говорит:

– Мне дурно.

Потом он вдруг на Клавдия полез. Всё как-то с вывертом, с намёком, с издёвочкой с какой-то. Король не понимает: чего к нему малец-то привязался?! Полоний говорит: не надо нервничать: гормоны в нём играют. В его-то возрасте они всё больше бегают за юбкой.

И напророчил! Принц забыл про балаган и ну ухлёстывать за моей сеструхой! Я говорю: папа, как бы тут чего бы не того! А он мне: не беспокойсь, иди с ним поиграй в лапту. А он в лапту играть не хочет. Записки пишет сестре моей, а меня носить их заставляет. И между тем Клавдия ругает всякими словами и всё это при прислуге.

Клавдий говорит мне:

– Я больше не могу. Он меня зажрал.

Мне и Клавдия-то жалко, и сестру. Что, думаю, придумать? Решил занять его игрой.

Прихожу, а он вырезает ножичком на троне всякие слова срамные. Типа, Клавдий – то, Клавдий – сё. Ну ненавидит отчима пацан.

Я говорю: – пошли играть.

А он мне: – вон дудка. Давай, играй.

А со мной был Розенкранц, его сокурсник по университету. Умный парень, между прочим. Такого бы на трон сажать. Это после Клавдия, конечно. Он говорит так вежливенько, как говорят с душевнобольным:

– Принц, чтобы на дудочке играть, надо знать науку. Смотрите, как много тут дырочек, все пальчиками не заткнуть.

У принца глаза мутные – то ли с недосыпу, то ли с перепою.

– Не можешь дырочки заткнуть, заткнись хоть сам. А ты, Лаэрт, не можешь в дудочку дудеть, а сам со мной играть собрался. Вали отсюдова, пока я совсем не разозлился.

Розенкранц меня скорей уводит и шепчет:

– Не спорь с умалишёнными, Лаэрт!

Тут папа мне попадается навстречу. Озабоченный такой.

– Ой, Лаэрт! – говорит мне. – Вот несчастье! Кажется, твоя сестра совсем ума лишилась! Представь, собралась на свидание идти!

– С кем? – я насторожился.

– Да сказать-то стыдно: с принцем! Да нет, не беспокойся. Я послежу за ними. За портьерой спрячусь. Если он надумает её хватать за руку, я тут же кашляну. А ты, Лаэрт, постой на шухере у входа. А то кто бы не пошёл, да не увидел, как моя дочь Офелия себя позорит.

– Слушай, давай верёвочку протянем в коридоре. – предлагает Розенкранц. – Он побежит да и разобьёт себе всю морду.

– Нет. – говорю я. – Пойдём лучше стоять на шухере у входа.

Какой же я был идиот! Надо было послушать умного совета!

Гамлет так крадётся на свидание. А мы стоим у входа и вид делаем, будто бы не замечаем. Прикуриваем, анекдоты травим. И тут… Минуты не прошло, Офелия как заорала! Мы в зал. А там…

Короче, пырнул он нашего папашу ножиком своим, которым кресло резал. Говорит, думал, типа это крыса.

Я ему:

– Да что же ты в живот пырнул, коль думал, это крыса?! Пырял бы по ногам!

А он опять своё:

– Вот уж не думал, что в старике столько крови.

А чего он думал вообще! А главное, не придерёшься: старик-то за портьерой был. А принц упёрся и всё на крыс валит. Списали дело на несчастный случай. А тут Офелия к тому же окончательно свихнулась. Пошла ночью бабочек ловить и в прудике как будто утонула.

Все говорят: самоубийство. Какие бабочки-то в сентябре?! Так он, скотина, и тут подгадил. Припёрся к месту похорон и лекцию развёл. Типа он страдает, а мы все – так, веселимся будто. Я ему говорю: типа я сам сейчас тебя в могилку эту уложу. А он как спрыгнет туда и раскорячился на дне. Типа, давай, кидай меня в могилку! Кладите на него покойницу и сверху засыпайте!

Я кинулся, кричу:

– Клавдий, я его сейчас засыплю!

А тот меня с Гертрудой вместе держат. Не надо, мол, поддаваться на провокации. Только зря он это. Лучше б я его тогда засыпал.

А вечером мне Клавдий говорит:

– Лаэрт, сынок, у меня к тебе есть дело. Не хочешь послужить державе?

Я говорю:

– О чём базар?! Гамлета прикокать? Я прям сейчас.

– Нет, такие методы Европа осуждает. Вы всё-таки с ним друзья.

– Видал в гробу я таких друзей у белых тапках!

– Не торопись. Вы с ним играли в детстве. Полоний вас качал на одном колене.

Меня прям слёзы прошибают. Сподобил мне Господь дружком обзавестись!

– Давайте, батя, говорите, чего мне с этим гадом сделать.

– Да всех делов сопроводить его до Виттенбергу. У принца сессия должна начаться. А там два курса впереди.

– И всё?! Я его придушу в дороге!

– Не надо. Эти вещи делают иначе. Я с вами письмецо пошлю к декану. А в письмеце том напишу, как надобно им поступить с хорошим человеком. Пусть его почаще содит в карцер, даёт уроков выше головы, гоняет раз по десять с пересдачей. А напоследок пусть оставит на каждом курсе на повторно.

Ну, думаю, загнул товарищ Клавдий! Кто ж выдержит такое!

Плывём мы трое в Виттенберг. Я думал: как перенесу дорогу? Ему ж, скотине, не стыдно мне в глаза глядеть! Папашу укокошил, сеструху утопил (косвенно, конечно), а теперь сидит в каюте и бренчит на мандолине!

Тут поднялся такой штормила! Мы все трое напугались. А Гамлет говорит:

– Давайте, братцы, напьёмся водки! А то я не хочу к рыбам трезвый потонуть!

Мы смотрим: человек-то вроде в ум вошёл, заговорил по-путному. И стали открывать бутылки. Три дня нас мотало штормом. Мы упились в дымину, орали песни, целовались, какие-то травили анекдоты, пели матерные песни. Срамота была такая, всего и не упомню.

Короче, высадились в Виттенберге мы друзья друзьями. Всё прошлое забыто. Идём по городу. Я так оробел: кругом такие люди, а я орясина провинциальная. А эти двое прям заправские студенты. Мне Розенкранц так шлёпает рукою по спине. Не надо, мол, Лаэря, так бояться – всё будет ништяк! С ними все здороваются, шутки забивают. Как, мол, там Клавдию, загнул салазки? А как Офелии, задрал подол? Я уж совсем не понимаю: они все тут гопники такие? Или через одного?

– Ребята, вы пока валите в деканат, а я в общежитие зайду. – сказал нам Гамлет.

Розенкранц обрадовался: иди, говорит, иди! Скажи ребятам, чтобы выпивку поставили!

– За упокой! – расхохотался Гамлет.

Я шуток глупых не понимаю и вскипел:

– Розенкранц, он катит про Офелию?!

– Нет, Лаэря, это просто местный анекдот.

Мы пришли к декану. Я остался в коридоре, а Розенкранц в приёмную вошёл. Через минуту вижу: стражники бегут. А ещё через минуту – Розенкранца тащут! Дотащили до угла, шарах секирой и ёк башка!

Я перепугался. Что, прости Господи, за шутки тут у них?! Вскочил к декану в кабинет, ору, как ненормальный:

– Вы что, рехнулись?! Какого ляда парня загубили?!

А этот толстячок мне так спокойно:

– Чего вы, милый, тут орёте? Здесь вам не в Дании кривляться на базаре. Мы выполнили просьбу Клавдия. Он наш старый друг. Мы вместе с ним учили зоологию. И трупы резали ночами. Разве я ему не окажу простой услуги? Да вот, читайте сами в письмеце.

Я сунулся к письму, а там написано предельно просто: срубить башку подателю сего. И подпись за печатью: Клавдий.

Вот блин. Я понял: Гамлет только вид делал, будто напивался, а сам письмишко подменил. Клавдий-то писал совсем другое.

Я в общежитие бегом. Поймаю гада и зарежу. А там уж пьяная компания шумит. И вправду поминают Розенкранца. Кричат мне: эй, гомункулюс, иди сюда! Тебе тут персональная бутылка спиртуса!

Я обозлился, спирту хряпнул, нож достал и всем им говорю:

– Коль Гамлета до вечера не отыщу, всем вам тут, гадам, бошки посшибаю!

Они маненько напугались да по латыни мне и говорят:

– Послушай, эмбрион дебильный, в прозекторскую дальше. Твой Гамлет, как пришёл, так сразу выдал нам для помину ящик водки. А сам тут же побежал и взял билет обратно в Данию. Иди-ка с миром, киллер деревенский, да не забудь соплю в карман убрать. А то мы в Данию-то вашу как приедем, да всех научим, как трупы зашивать иглой кривою!

Вижу, не мне с ними спорить и побежал, как мне советовали, прямиком на пристань.

Приехал в Данию, а там террор царит. Гертруда с Клавдием на цыпочках все ходють. А слуги с перепугу разбежались. А этот цуцык виттенбергский сидит на троне и ухмыляется, паскуда:

– Что, экспонаты, напужались? То ли ещё будет!

Я к Клавдию бегом.

– Всё, – говорю. – больше ты меня не остановишь. Пойду с гадёнком драться на ножах.

Он мне сквозь зубы:

– Иди. Дерись.

А сам так улыбается Гертруде: всё, милая, путём. Им ведь надо соблюсти порядок, этикет. Нельзя же, в самом деле, пойти и просто пырнуть ножом наследника престола. Я им мешать не стал. Пошёл, поймал змею и намазал ножик змеиным ядом, чтобы точно уж наверняка его свалить. А шпагу намазал ботулизмом.

Всё общество уселось в зале, из окна вид на природу. Герольды вышли, протрубили. Всё путём, с виду, как учебная дуэль. Его сиятельства желают поразмяться.

Он вышел, как пижон, весь в белой рубашонке с кружавами. Гертруда говорит:

– Сынок, смотри не простудись.

– Целую руку, мама. – а сам на Клавдия глядит.

Тот не дурак и тоже догадался, на кого Гамлет точил ножи. И говорит мне:

– Лаэрт, ты валерьянку подевал куда?

Мы с ним договорились подсунуть принцу в вине побольше валерьянки. Он задуреет и начнёт всё время мазать. Только я с Клавдием на сей счёт советоваться больше не хотел. Он сторонник слабых мер, а для этой падлы требуется кое-что похуже. Я ему сунул в руку пузырёчек с клофелином и только говорю:

– Сам-то не напейся из евонной кружки.

А дальше всё, как в цирке. Гертруда кинула платочек, Гамлет как бросится ко мне. Как в клинч вошли, он мне шепчет:

– Хана тебе, Лаэрт. Я тебя уделаю, как плюшевого зайца.

– Погоди, Гамлюша, – отвечаю. – Придёт и твой черёд крокодилов есть.

И ножичком его тихонько тык в ручонку. Он отвалил и чего-то испугался.

– Сынок, попей вина. – говорит ему Гертруда.

– Пейте, мама, сами.

– Ну, хорошо. – она и потянулась к кружке.

– Не пей, Гертруда. – говорит ей Клавдий.

Она ему: – Я пить хочу!

И, натурально, пьёт отраву. Я понял: время мало. Он как сообразит, что мама вовсе не от валерьянки померла, так сам и не сунется попробовать винца. И сам прошу:

– Налей мне, Клавдий, из своей бутылки.

У Гамлета глазёнки заблестели – взыграла алкоголика душа. Он кружку недопитую схватил и всё допил за мамой. Утёрся шпагой и на меня попёр. Маленько врезал мне приёмом. И я его потыкал кой-куда.

Он видит, левая рука не шевелится, а тут и в брюхе резь. И сразу догадался. Не зря же он в покойницкой кромсал три года трупы. Идёт ко мне, а ноги уж не ходют. Ботулизм распространился по евонной организьме.

Я думал: всё уже, террористу крышка. И что ж вы думаете?! Так он просто сдался?! Лёг на пол, вытянул конечности, затих?!

Как бы не так! Он мимо Клавдия как шёл, так по кишкам ему и врезал, аж целых восемь раз проткнул!

Клавдий смотрит: из него, как из садовой лейки.

– Гертруда, – говорит. – я, кажется, убит!

Она ему: – я тоже издыхаю. Кто-то отравил вино в бутылке.

А Гамлет как идёт ко мне, так всех придворных тыкает кинжалом в брюхо.

Как всех перемочил, так сам, в натуре, и свалился. Кабзец Гамлету.

Стою я среди трупов. Мать честная! Что ж это за победа?! Кому такое надо! Да делать нечего, собрал котомку, пошёл в дорогу. Думаю, прибьюсь к бандитам. Как-нибудь да проживу. И вот теперь я с вами.

– Так это ты был, отравитель? – мрачно спросил его один разбойник. Достал ножик и зарезал негодяя.

– Что такое? – удивились остальные.

– У меня один приятель был. – пояснил им товарищ. – Его звали Моцарт. Все думали, что я его от зависти прикончил.

– Ага. – сказал тот, который с чирьем. – А ты, выходит, был Сальерри. В плохую историю ты вляпался, подонок. Мы ведь можем тебя и сами того… ножом по горлу.

– Не надо на меня катить бочару.

– Ну, ладно. – согласились оставшиеся двое. – Давай, рассказывай, чего там у тебя.

Моцарт и Сальерри

Меня зовут Антонио Сальерри. И все меня считают отравителем Моцарта, Вольфганга Амадея. Только это всё фуфло. Вам пресса забивает баки. Кто хочет знать всю правду, слухайте сюда.

Я был очень уважаемым человеком, придворным композитором самого Иосифа Второго. Заказов у меня было выше головы. Вся знать придворная и городская аристократия мне без конца заказывали песни. У меня был дом в Вене, жена-красотка, счёт в банке, собственный экипаж на выезд и многое другое. Какого мне рожна, скажите, завидовать Вольфгангу Амадею?

Тот жил трущобах и побирался тем, что пиликал иногда в трактирах. Ещё ему заказывали поздравительные спичи, а также всякую иную чепуху. Работал парень, как вол, а проку мало – денег не было совсем. И вот к нему явился некий чёрный человек и пообещал, что сделает Моцарта известным.

– А как известным? – спрашивает тот. – Больше, чем Сальерри?

– Гораздо больше. – отвечает чёрный. – Это будет в качестве оплаты за реквием, который ты напишешь.

Вольфганг обрадовался быстрому заказу и давай творить. Тут, надо думать, тоска беднягу обуяла. Он раньше песенки весёлые писал и думал, что он и в самом деле весёлый человек. А как принялся писать тот реквием, так сразу понял, что кошки на душе его скребут. Он пошёл с тоски в таверну, напился с друзьями. Да спьяну и сболтнул про чёрного того. Те тоже дураки – решили развеселить беднягу да ночью-то и постучали ему в окошко. Моцарт спать не спал, всё мучился от сухости во рту, да реквием писал. Однако, сроки поджимают. Да ещё кофе опился, да перекурился. Принял таблетку эфедрина. Тут слышит стук в окошко. Выглядывает.

– Кто там?

– Я смерть твоя! – завыли глупые дружки и тыкву с горящими глазами подняли на палке.

Тут всё и произошло. Моцарт грох о пол! И гениальные мозги смешались в кашу.

Придурки видят, шуточка была нисколько не смешной. И потихоньку смазали оттуда. А потом давай болтать направо и налево, что было у него видение, приходил, мол, чёрный человек и предвещал Вольфгангу смерть. А дальше – больше! Вроде как чёрный так и не явился за музыкой. Будто это был сам чёрт из ада. Что сидел Вольфганг тот Амадей за кружкой в пивной и всему залу со слезами признавался, что извести его хочет этот чёрный. И что он подозревает, кто это такой. Тут все прямо как рехнулись. Давай бегать по городу да спрашивать друг дружку: это был не ты?

А ещё дальше совсем уж какая-то фигня. Вылезла перед публикой в театре беременная баба и говорит всем со слезами, что ребёночек у ней от самого Вольфганга. Ей говорят:

– Магдалина, кайся!

Но тут вскочил её супружник, Франц Хендехох. И с криком "я так и знал!" взял и порезал бабе всё лицо. Потом он помер уже в тюряге – не то повесился, не то ещё чего. А перед смертью заявил, что он и был тем чёрным человеком. Он-де ненавидел Моцарта и хотел его прикончить за прелюбодейство со своей женой. Но из зависти к таланту решил сначала написать для композитора похоронный марш. Однако дело не пошло: Хендехох не знал ни нотной грамоты, ни на клавесине не умел пиликать. Тогда решил он, что лучше самого покойника никто не напишет Реквием по самому нему.

Сначала все поверили, так складно он брехал. Потом нашлись свидетели, что Франц не мог быть чёрным человеком. Он как раз в тот день играл на бирже в покер. Как он ни вертелся, пришлось ему алиби признать. Тогда подлец взял и с досады жизни порешился.

У Магдалины потом ребёночек родился. Но, как ни ждали, как ни учили его играть на клавесине, талант в нём не проколупнулся. Все поняли, что Магдалина соврала, и бездарь этот был ни чей иной, как самого Франца Хендехоха отпрыск. Из-за этого потом Бетховен объявил при всём народе, что не будет играть свои бессмертные творения, когда эта гнусная особа сидит в партере. Могла иметь от Моцарта ребёнка и не поимела. Магдалину выгнали с позором.

Но этого мало. Пошла дурная мода: человек по десять в день выходили перед зданием венской оперы и каялись, что это они убили композитора. Им то рукоплещут, то закидывают брюквой. Бардак полнейший.

Однако, всё это не важно. А важно то, как сам я вляпался в эту скверную историю. Пока все бегали там и орали, я решил почтить память великого собрата. И тем самым отдать честь и его труду, и бедственному положению, и великому таланту.

Собрал я всех в венской опере и торжественно объявил начало вечера воспоминаний. Сначала все не знали, что сказать. Тогда я предложил исполнить последнее произведение Вольфганга. Как раз то самое, что я заказал ему. И это был совсем не реквием, а "Волшебная флейта". И сам уселся перед клавесином. Короче, вечер прошёл на уровне.

А наутро пресса возопила, что я украл у Моцарта все ноты. И что я как раз был тем чёрным человеком. Я не спорю, моё пальто и вправду чёрное. Но все так в Вене одевались по осени – грязь на улице, летит из-под колёс. А тут те забулдыги, что опоили Амадея накануне смерти, дали прессе интервью. И выходило, что они собственными глазами видели, как я сидел в тот вечер с Амадеем и подсыпал ему в стакан какой-то порошок.

Я оправдываюсь перед папарацци:

– А что же они тогда меня не остановили?

А они говорят и опять, заметьте, через прессу:

– А мы думали, они прикалываются вдвоём. Этот чёрный тип сыпет Вольфгангу в кружку героин.

Короче, что я ни скажу на это, в прессе появляется с десяток комментариев, признаний, обвинений, расследований и прочей чепухи. Понял я, что мне не жить, собрал котомку и сгинул восвояси. Нет хуже ситуации, сынки, чем попасться прессе на зубок. Уж лучше быть разбойником в лесу, чем зайцем, которого гонит папарацци.

– Всё понятно. – сказал ему другой разбойник. – Теперь я понял, что ты тогда задумал.

И маску снял. Те двое смотрят: мать честная, Моцарт!

– Он и тут меня достал! – взревел Сальерри. – Не крал я твой "Реквием"!

– Я не за то тебя убью, подонок, что ты украл у меня мой "Реквием", а за то, что так бездарно исполнял его на моих похоронах!

Достал базуку, да как вдарит по Сальерри! И сел спокойно допивать свой чай. Допил его, за горло ухватился, весь посинел и рухнул со словами:

– Отравитель!

Тот, который с чирьем, один остался. Посмотрел вокруг и молвил:

– Не думал я, что в такой компании придётся мне каяться в моих грехах. Кто меня слышит – слушайте. А кто не слышит, так не слушай. Я был тем глодонским мерзавцем, который резал проституток. И я бы дальше всех их резал, пока какой-то негодяй мне не порезал попу. Придурка попросили залечить мой чирей, а он оказался самоучкой-недотёпой. Испортил мне не только зад, но и карьеру, а был я ни много, ни мало, Джеком Потрошителем. Так глодонская полиция избавляла социум от нестабильных элементов. То была обычная полицейская профилактика для поддержания нравственности общества. И вот я так вспылил на этого мерзавца-эскулапа, что взял и порезал ему горло. Меня искали, я скрывался. А пресса объявила, что Джек Потрошитель сошёл в тираж, что-де его теперь в аду гложут черти. И вот я здесь, и снова куча трупов. И всё снова свалят на меня. Мне до чёрта надоела кровь. Кто слышит, сообщите прессе всю правду про меня. А кто не слышит, то не сообщайте. Но знайте все, что Шерлок Холмс меня подставил!

Тут разбойник с чирьем достал гарпун и застрелился. Тогда все в подвале и вздохнули с облегченьем.

– Братцы, да неужто они и в самом деле все такие важные были господа?! – спросил портняжка.

– Да брось, – успокоил его Робин Гуд. – С такими харями да быть порядочными господами! Ты посмотри на Моцарта! Какой он в баню Вольфганг Амадей! С такими лапами не клавиши давить, а крыс! Моцарт – это я!

– Врали они всё. – подтвердил Робинзон. – Особенно врач из Медины. Тоже мне, знаток рецептов! Я был Гаруном-аль – Рашидом!

– А Лаэрт?!

– Нет никакого Лаэрта. – грустно сообщили три брата-акробата.

– Я – Клавдий. – сказал один из них.

– Я – принц Гамлет. – сказал второй.

– А я – Гертруда. – признался третий.

– А кто был Кидд?!

– Я. – вызвался ещё один бродяга.

– А кто Джек Потрошитель?!

– Ты Джек Потрошитель, милый, ты!

Портняжка подскочил и треснулся лбом о лестницу. И проснулся.

– Ой, братцы, что мне сейчас приснилось!

Огляделся. Никого. И только сундуки раскрытые. И пустые совершенно.

Парень дверцу приоткрыл и смотрит, что там наверху. Лежат трупы голые. Он вылез, весь дрожа. Обходит их и безумными глазами разглядывает всех. Ни одного не узнаёт. Значит, это те разбойники. А где друзья-товарищи?

Кинулся за дверь, а там солдаты спешиваются. Он кинулся обратно и в погреб снова. Залез в сундук один. Сидит, не шелохнётся.

Солдаты входят, топают ногами, ворочают тела, переговариваются. Потом открыли погреб, начали смотреть и промеж себя гуторят:

– Кто-то разбойничков ограбил.

– Точно, прирезали, а всё добро забрали.

Портняжка хотел встать и крикнуть, что разбойники сами себя все порешили. Да передумал. Кто поверит такой истории. Надеялся, что они увидят пустые сундуки да и уйдут.

– Эй, а вот один сундук закрытый. Наверно, всё не утащили. И нам достанется маленько!

Всё, теперь точно крышка!

Раскрыли солдатики сундук, а он там! Сидит, сердешный, щурится на свет!

Короче, парня в кандалы. Решили, что с этими бандитами был заодно.

Ведут его в Париж в колодках, как врага народа. Теперь ему за все грехи чужие отвечать придётся. А солдаты его ещё шпыняют: сказывай, мол, куда золото попрятал!

А далее уже судья взялся за него. И тоже знать желал, куда малец золото ухоронил. Тот давай ему сказывать про свою деревню, про то, как шил кафтаны богатые да разорился. Про то, как встретился с Робин Гудом. Тот вывел из Египта свой народ и фараона победил. Потом про то, как три брата добыли голову Медузы Гарбаджи и про Андромеду. Потом про Робинзона, как тот обратил в веру дикарей.

Судья говорит:

– А как разбойников убил?

– Да не убил я, они сами все порезались да застрелились!

И давай повествовать, что слышал. И про Гаруна-аль-Рашида, как он был врачом в Багдаде. И про капитана Кидда. И про Лаэрта. И про Моцарта с Сальерри. И даже про Джека Потрошителя.

– Вот ты, мне думается, – сказал судья. – и был тем Джеком Потрошителем.

Короче, навешали на парня все обвинения: и все пиратские подвиги Вильяма Кидда, и убийство Клавдия, и отравление Гертруды с Моцартом, а также незаконную медицинскую практику в Багдаде. Мало того, ему пришили гибель Андромеды, убийство Дракулы и террор в Египте. И резню среди глодонских проституток.

– А Робинзон? – сунулся в отчаянии с вопросом наш портняжка.

– А вот это особая статья, сектант несчастный. – отвечал судья. – Это ж надо, такое натворить: учить туземцев Герберту Уэллсу вместо Евангелий! Ты сколько душ невинных погубил своею книжкой, неуч! Теперь туземцы в ад пойдут.

И вот на рассвете должны казнить сердешного и отрубить голову на плахе. Это по решению уголовного суда. А суд церковный приговорил его к сожжению. И только никак решить не могут, что с ним сделать раньше: сначала сжечь, потом лишь обезглавить или сначала обезглавить, потом пожечь.

Суд присяжных требует сначала обезглавить. А кардинал не соглашается: говорит, ваш приговор погубит его душу. А после нашего костра он прямиком пойдёт на небо.

Пока суть да дело, портняжка устал топтаться на эшафоте. Присел на плаху и просит палача:

– Друг мой сердешный. Прошу тебя смиренно, возьми у меня кольцо на пальце и дай за то мне перед смертью этим пальцем поковырять в носу.

Тот сунулся, достал кольцо и выругался:

– Ах ты, убийца! Мало натворил, ещё хотел и посмеяться надо мной! Так получай!

И со злости засунул оловянное колечко нашему портняжке в нос!

И тут грянули громы, разверзлось небо! И сверху на облаке спускается сам Альмансор. Все ниц упали, а волшебник рявкнул на всю площадь:

– Се принц ваш, немощное стадо! Он был похищен много лет назад из Версаля злой колдуньей! Какой дурак его посодил зипуны в деревне шить?! И я послал ему на помощь своё волшебное кольцо! Но те подонки, которым поручил я этакое дело, забыли мой наказ! За то они наказаны, подонки! Забыли, идиоты, предупредить, что надобно засунуть в нос кольцо, а не носить его на пальце!

Тут нашего портняжку, уже совершенно ошалевшего, снимают с эшафота, всего брызгают духами, заворачивают в парчовую одёжку, садят в карету и везут в Версаль. Там он и предстал перед королём Луи Шестнадцатым всё с тем же оловянным кольцом в носу.

Его скорее нарядили, обучили всем манерам. И с тех пор всё было хорошо. Больше никаких разбойников и никаких Медуз. Ни Моцарта, ни Робинзона – ничего.

* * *

Вещий Ворон огляделся. В маленькой каюте набились все пассажиры корабля. А в дверь заглядывал сам капитан. Свободного места так мало, что один купец держит в руках соломенную шляпу с Жучинским.

– Чудесно. – согласился капитан. – А дальше что?

– А дальше я устал. – ответил Ворон. – Здесь больно тесно.

– Так пойдёмте все на волю! – обрадовались пассажиры. – У нас припасов навалом, вино в бутылках! Ковры постелем, подушек накидаем. Куда как хорошо!

Так и поступили. Выбрались под небо. Палуба большая, места много. Расположились так хорошо, что дальше некуда, выпили неплохо, закусили. И тут Жучинский говорит:

– А почему мы не плывём? Что произошло?

– Всё просто. – отвечает капитан Бурбакис. – Судно на мели. Пока матросы стаскивают его, я с вами посижу.

– Ну и хорошо. – согласился Казяв Хитинович. – А я пока расскажу вам маленькую сказку.

– А что за сказка? – поинтересовались пассажиры, накладывая ему на пуговицу угощение и наливая в напёрсточек вина.

– Прошу простить меня, но это скромная история про туристическую группу, застрявшую в горах Соломона во время африканского сафари. – извинился жук-сказочник.

– Вот и прекрасно! – обрадовались все. – Давайте, расскажите про туристов!