Текст книги "Гоблинские сказки"

Автор книги: Марина Казанцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Меня забрали, и долго я махал с кормы своему доброму народу, который познал Слово Божье во всей его проникновенной глубине. В руках держал я Священное Писание, чудесно ниспосланное свыше.

Корабль, что подобрал меня, был военным. Здесь ещё кто-то думает не о любви и мире, а больше о войне. И я решил напоследок, пока не доплыл до рая, преподать погибшим душам уроки святости и прочитать им из Священного Писания. Вот сели мы все за большим столом и я торжественно начал им читать и про чудовищ, и про огонь небесный, и про реки крови. Рассказал им, как туземцев обратил. Как враги все покорились воле Божьей.

Капитан долго слушал, а потом и говорит:

– Дайте-ка мне вашу книжицу, мой друг.

Я с достоинством передаю ему сей дар с небес.

Он полистал её.

– Робинзон, а сколько лет вы учили вашу паству по этому Священному Писанию?

– Десять лет, а то и больше.

– Робинзон, мне вас не хочется разочаровывать, но это не Библия. Это "Война миров" Герберта Уэллса.

Как?!!! Я торопливо скинул чёрную обложку и – о, ужас! – это в самом деле фантастический роман!

Рассказчик поник у костра. Его все утешали. Говорили, что бывает хуже. Один вон вложил деньги в МММ и продулся подчистую. Другого ограбили однорукие бандиты. Третий купил партию бракованных шнурков.

– Нет, вы не поняли, друзья мои. Я десять лет, а то и более, проповедовал не Божье Слово, а научную фантастику. Я должен возвратиться и рассказать им правду. Пусть, если пожелают, съедят меня с пататом.

– И какова же цель вашего пути? – спросили его спутники.

– Не осуждайте меня, братцы. Но мне нужна принцесса. На её приданное я организую экспедицию и спасу народ мой от погибели духовной.

– Добре, – сказали те, – Мы все тут по своим причинам.

* * *

На день другой вся братия переночевавши, собрала свои нехитрые пожитки и в путь пустилась. Идут дорогой, балагурят. Париж – он далеко, а голову занять всё ж чем-то надо. Тут что-то погодка стала портиться. Дождик начал капать, ветер начал задувать. Вся братва кинулась искать убежища под ёлками. Бегут по лесу, ищут ёлку посолиднее, чтобы всей компанией там уместиться. Кто его знает, сколько будет дождь идти. А они тут сядут, боками будут согревать друг дружку. И выскочили, натурально, на тропинку.

Эх, жильё человеческое! Вот повезло! Помчались вприпрыжку, котомками укрываются. А вот и домик!

– Эй, хозяева! Есть кто дома?!

Молчание. Нет никого. Походили, позаглядывали в окна. Смотрят: внутри всё покидано, поломано. Стол дубовый на боку лежит.

– Братцы, избушка нежилая! – сказал им Робин Гуд и первый палочку убрал от двери.

Вошли они, расположились. Поставили лавочки на место, стол установили на козлы. Хотели уж раскладывать газеты да закусь доставать. И тут снаружи раздаётся шум!

– А ну, ребяты, – с опаской молвили три брата-акробата, – Как бы нам того, не нагорело бы за самоуправство!

Тут вся компания мешки свои все похватала и в погреб, как картошины, скатилась.

В избушку с превеликим шумом входит какая-то недобрая компания. Гремят, хохочут, говорят всякие нехорошие слова. Компания в подвальчике смекнула, в чьи хоромы они забрели незванными гостями. Притихли, еле дышут. Даже Робин Гуд, на что уж парень бойкий, а и то рукою держится за рот, чтобы ненароком не икнуть с испугу.

"Они вина напьются и заснут, – соображает наш портняжка, – А мы выйдем, да и удерём с деньгами!"

"Ты что! – продумал ему Робин Гуд, – Какие деньги! Дай Бог ноги унести!"

"Братцы, заткнитесь все! – мыслит им Робинзон, – Сейчас погорим, как свечки!"

Все заткнулись.

Меж тем разбойники за обед садятся, стелют на столы шелка лионские, достают из больших мешков закуску. Окорока Вестфальские кладут на стол дубовый. Шампанское в ведёрках. Корзины пирогов из Страсбурга из самого. Конфет корзинку. И многое чего другое.

"Батюшки! – сообразил портняжка, – Да ведь они ж купцов моих ограбили!"

"Тебе-то что?! – думает ему товарищ. – У них наверняка весь груз был застрахован!"

Портняжка притих и подумал, что не надо думать о колечке, а то все о том узнают.

"Вот именно, – сдумали ему три брата, – А то узнаем"

– А знаете что, господа, – с важностью обратился к своим подельникам солидный молодец с повязкой на одном глазу, – а я не всегда разбойником ведь был!

– Мы тоже родились нормальными людьми, – ответили ему подельники.

– Нет, я хотел сказать, что раньше я был хирургом.

– Хорошее дело, – говорят ему, – Что резал: горла или котомки?

– Вы опять меня не поняли. Я был врачом.

Тут все замолчали и оглядели внимательно этакую новость.

– А это не ты мне чирей на заднице лечил? – мрачно спросил его один большой детина.

– Нет. Я тогда жил на Востоке. И врачевал исключительно порядочную публику.

– А, тогда лады.

– И в чём прикол? – спросил другой.

– Наверно, я слишком интеллигентно изъясняюсь. Вы не поняли, что я напрашиваюсь в рассказчики?

– Не поняли, – простодушно признались разбойники.

– Хочу предупредить, что это по-настоящему страшная история.

Все навострили уши. И те, что наверху сидели за столами. И те, что внизу тряслись от страха. Клин клином вышибают, поэтому по-настоящему страшная история им не помешала бы.

История о врачевателе из Медины

Я с самой колыбели был тщеславен. Кто бы рядом со мной ни был, я с каждым стремился соперничать и непременно желал завоевать победу. Сначала воевал с армией кормилиц. Они одна за другой покидали дом моего отца, почтенного аптекаря из Турандотты. И, уходя, все говорили:

– Пусть иблис тебе в кормилицы пойдёт!

Так и накаркали. Досталась мне такая нянька! Едва родители в аптеку, она дверь запрёт и за бутылку! Напьётся допьяна и я с ней вместе пузыри пускаю. Папаша радовался:

– Ну, наконец-то! Хоть кто-то с этим шайтаном может управляться!

Потом пошёл я в медресе. Там муэдзин меня линейкой бил по пальцам и приговаривал:

– Алдар-косе, ты плохо кончишь!

И в самом деле, выдал после медресе мне не аттестат, а справку. Написано там: "был такой, а лучше б не был!"

На работу меня никуда не брали. Даже навоз подбирать за лошадью эмира. Так мыкался я по Турандотте. Шатался по базару. Воровал арбузы. Потом подумал: "Свет велик. Чего мне задалась эта ободранная Турандотта?"

Тем же днём я взял топор и взломал папашину копилку. Там было ровно десять драхм. Потом взял посох, из маминого фартука соорудил себе чалму и отправился искать судьбу.

В те времена по всей Аравии шатались дервиши. Припрётся такой в провинциальный городок, сядет на базаре и давай травить истории про то, как побывал он в дальних странах, с гуриями на ковре в раю валялся, нектары пил, амброзией питался. Так и насобирает огрызков в тюбетейку.

Ну вот, я и прибился к такому балагану. Они меня и обучили всем карточным фокусам. Ещё я заговаривал змею под дудку. Змея у нас была алкоголичка, ей можно в дудку не играть, лишь покажи бутылку.

Но потом мне и дервиши сказали:

– Алдар-косе, ты нам портишь праздник. Мы все убогие, хромые и больные. А про тебя нам все задают вопросы: чего, мол, дубина эта не идёт работать?

Я вскричал:

– Куда идти работать, когда работы нигде нет никакой?!

Они мне говорят:

– Твои проблемы. Вали отсюда, пока в лоб не дали.

Я ушёл. От десяти монет у меня осталось только пять. Две отдал за картёжную науку. Одну – за дудку. И две – за змею-алкоголичку. Только забрать у дервишей своё добро забыл. Да шут бы с ней, она меня вчистую разорит. Вот таков и был я, братцы, о ту пору. Слов нету, чистый идиот.

Ну ладно, думаю. Со змеёй я прогорел, но за эти пять монет пойду и обучусь искусству врачевания. И стал искать по городу врачей. Только вот беда, никто меня за эти деньги учить не собирался.

Я думаю: вернуться к папе, отдать хоть эти деньги, а остальное пусть запишет в долг. Пока так думал, дошёл до одной харчевни. Сел за стол и заказал себе чего покушать. А тем временем решил пересчитать деньжата. Тут ко мне подсаживается такая рыжая шалава и говорит:

– Малыш, а знаешь, как из пяти монеток сделать сорок?

Я говорю:

– Да, знаю. Нужно пойти в чисто поле ночью, закопать их в землю, полить водичкой и сказать над ними: крэкс-фэкс-пэкс. Наутро вырастет золотое дерево. Собирай монеты, да иди.

Она мне:

– Ну, знаешь… Я хотела, чтоб как лучше.

Тут я подумал. Я, кстати, только и делал всё время, что думал. А чего, подумал я, учиться на врача? Такое дело трудное? Главное что? Главное – диплом иметь! Тут я воспрянул и кричу:

– Трактирщик! Всем выпивку за мой счёт!

И кидаю на стол монету. Все, понятно, кинулись меня хвалить, и только рыжая сказала:

– Пущенные на ветер деньги. Лучше б мне отдал.

А я им говорю:

– Ребята, слушайте сюда. Есть дело.

И научил их так. Короче, раздобыли мы дипломчик, и по диплому я значился уже не как Алдар-косе, а как хирург из самой Медины, Авиценна.

– Ну точно, это он мне чирей резал! – уверенно сказал другой разбойник.

– Молчи, урод, а то урою, – сказал ему великий Авиценна.

И вот в ворованном халате, в чалме парчовой, в очках, с фальшивыми трактатами в руках въезжаю я на краденном осле в Багдад.

Мне говорят:

– Салям алейкюм!

Я говорю:

– Люля кебаб!

И прусь на рынок, хочу узнать, почём хурма. Только нашёл плод поприличней, как откуда ни возьмись, бросается ко мне какой-то тип. В перстнях фальшивых, халат парчовый, чалма корытом, туфли с бубенцами. Всё – краденое. И кричит мне, как мы договорились:

– О Авиценна! Ты мой спаситель! Я вечный твой должник! Вы не поверите мне, люди, но я исцелён!

Я пялюсь на него и говорю:

– А, ты из Фирузы! Помню, как же! У тебя была гангрена.

– Нет! Не из Фирузы! Там ты вылечил слепого! А ещё хромого! Ещё заику, прокажённого и умалишённого!

– А, вспомнил! Ты из Каабы! Тебе акула отъела ногу. А твоему брату откусила голову. Вот я и пришил тебе его конечность!

Короче, так мы разыграли тот спектакль. Вокруг толпились люди и спрашивали: кто он? И сами отвечали: великий Авиценна!

А я купил хурму и пошёл. Иду, а мне опять навстречу пациенты:

– О, Авиценна! Ты вылечил мне сына от падучей!

– О, Авиценна, ты мне вырезал аппендицит!

– О, Авиценна, ты вылечил мне прыщ на попе!

– Ну точно он! – вскричал разбойник.

– Пошёл ты вон, дурак!

Короче, не успел доесть хурму, как меня под руку берёт такой солидный дядя и начал шептать на оба уха. Типа, предлагает мне помещение под врачебный кабинет, все инструменты и барыши напополам.

Я говорю:

– Нет, извините. Я устал от практики, мне хочется покою.

Короче, он уговорил меня. Устроил всё по высшему разряду. Повесил вывеску: великий Авиценна из Медины. Наставил колб, понакидал трактатов по углам, пыточные инструменты повесил на стене, обезьянья лапа в серебре, скорпионы в банке, фарфоровая ступа, стамеска, долото, ножовка. Под потолком сушёный крокодил. Среди этого сижу я, делаю вид, будто бы читать умею. Карябаю в папирусе пером. Умный весь такой.

Сначала я им всем прописывал простые средства. Идёт ко мне с нарывом человек. Я говорю: прикладывайте подорожник. Он потом идёт с гангреной. Я говорю: прикладывайте подорожник. Потом его несут на ампутацию. Я говорю: прикладывайте подорожник к культе. Его хоронят, я говорю: приложите подорожник.

Потом мой спонсор мне и говорит:

– Послушай, Авиценна, лечишь ты прекрасно, народ доволен, очередь не иссякает. Одна проблема: больно мало ты берёшь.

Я говорю:

– Чего же брать за подорожник?

– К иблисам подорожник. Прописывай толчёный изумруд.

Пришла ко мне старуха с вывихнутым пальцем.

Я говорю: – Прикладывай толчёный изумруд.

Потом пришёл с нарывом в ухе уличный торговец.

Я спрашиваю:

– Есть толчёный изумруд с собой? А нетолчёный? Тогда какого иблиса припёрся?

Через некоторое время рейтинг мой поднялся. Беднота ходить за мною перестала. И я маленько отдохнул от такой работы.

Мой благодетель мне и говорит:

– Богатым пациентам изумруды некогда толочь. Пускай приносят, я сам натолку. Только тогда твоя доля уменьшается на двадцать пять процентов.

Так и порешили. Кто приходит, я прописываю им толчёный изумруд. Они его приносят. Благодетель мой его толчёт. Все довольны. Работы – ноль. Знай только, прописывай всем изумруд толчёный.

Так надоело мне целый день сидеть под крокодилом. Затосковал я по свободной жизни. Хочется пойти, напиться. Мне благодетель говорит: иди, милок, развейся. Я за тебя тут посижу. Возьму недорого, пятнадцати процентов хватит.

Я сначала стеснялся пить в таверне. Скажут: Авиценна, а пьёт, как мастеровой! Придумал одеваться в старый плащ и говорил, что я – переодетый Гарун-аль-Рашид. Чалму снимал, халат попроще. Тюбетейку надевал. В Багдаде стали верить, что ходит калиф по городу и смотрит, как люди в нём живут. Кое-кто перепугался, стал вести себя приличней. Рабам свободу дали, угнетённые выпрямили спины. Зло попряталось, добро восторжествовало. Призрак великого калифа шлялся по Багдаду.

Я этого всего не знал. Ходил в таверну по ночам, лопал с забулдыгами сакэ. Потом и вовсе обнаглел, стал днём ходить. Однажды морду мне набили. То ли за бабу, то ли за карточный обман. Не помню. Я пошёл искать врача. Морда-то болит. Спросил у прохожего, где врач. Он мне показал.

Вхожу, вижу: сидит мужик в чалме. Халат богатый, а я в простом плаще. Он мне говорит:

– Пошёл вон, тут только для богатого клиента.

Я достаю дидрахму и говорю:

– А это ты видал?

Он говорит:

– Садись, чего болит? У меня одно лекарство: толчёный изумруд. Меньше двух карат не принимаю.

Я говорю: – ты кто?

Он мне: – Я Авиценна.

Я понял, что допился до белого иблиса.

Он мне: – А ты кто?

– А я Гарун-аль-Рашид.

И вышел вон.

Утром проспался и кинулся к себе в клинику. Хотел рассказать благодетелю, что за блажь со мной нынче приключилась. Прибежал, а там вывеску снимают. Я завертелся: что случилось? Мне говорят: Авиценна ваш обманщик. Полгорода накрячил с этим толчёным изумрудом. Подменял его простым бутылочным стеклом. У пациентов началась гангрена.

– Это ты, скотина, был, – мрачно сказал разбойник. Ему треснули по харе, он заглох.

Меня хвать под микитки. Я говорю: – Я не Авиценна. У того халат другой и чалма, а у меня лишь тюбетейка.

Они смотрят: я и правда на себя сам не похож. Морда ящиком. Какая там к иблисам Авиценна! Короче, накрылась медицинская практика корытом.

Я пошёл в таверну – там в долг не кормят. Сел на базаре подаяние просить – дервиши побили. Сбережения мои остались у благодетеля моего, а я даже имени его не знаю. Пить нечего, жрать нечего, спать негде. Мальчишки тюбетеечку украли. Пошёл на речку, думал утопиться. Мне говорят: нельзя, частные владения. Пошёл к воротам, хотел повеситься на столбе. Мне говорят: нельзя, сначала пусть кади осудит.

Прихожу к кади и спрашиваю:

– Повесить человека сколько стоит?

– Две дидрахмы. Кого повесить?

– Меня.

– Тогда четыре.

Я осатанел. Иблис меня обуял. Говорю:

– Всё багдадское чиновничество коррумпировано снизу доверху, на всех уровнях. Размеры взяточничества достигли катастрофических масштабов. Законы лоббируются прямо в диване. Исполнительская власть в состоянии стагнации. Халифат на грани экономического кризиса. Социальные наказы не исполняются. Народ страдает, а вы обогащаетесь. Придёт и на вас горящая головня.

Он побледнел и говорит:

– Ты кто?

– Я Гарун-аль-Рашид! – крикнул я в отчаянии и схватил ножик для разрезания бумаги. Хотел убиться.

Кади рухнул на колени и говорит:

– Прости меня, великий калиф. Не казни, у меня детки малые.

И суёт мне деньги. Я говорю:

– Взятку даёшь, паскуда? Думаешь, не возьму? А я возьму. Пойду и отдам бедным!

Пошёл и пропил.

Так и пошло у меня. Являюсь я к очередному негодяю в своём знаменитом на весь Багдад плаще и говорю:

– Ты коррумпирован, мерзавец. Пора экспроприировать награбленное. Крестьянам – землю. Рабочим – заводы. Рабам – волю. Мне – десять дидрахм на опохмелку.

Потом я обнаглел. Заходил в такие хаты, что – ой-ёй! Со мной свора пьяниц.

Раз шли со свадьбы. Или с похорон. Не помню. Что-то всё пораскидали. Карманы совсем пустые. Головка – бо-бо. Денежки – тю-тю. Во рту – кака.

Мне говорят: смотри, вот хата богатая. Пошли, экспроприируем на опохмел пару дидрахмов.

Я недолго думая пошёл, а там у ворот стоят мордовороты с секирами. Я к ним сунулся и говорю:

– Узнаёшь, падла? Я Гарун-аль-Рашид переодетый.

И пошёл себе дальше. Пришёл к хозяину этого сарая и говорю:

– Я Гарун-аль-Рашид собственной персоной. А ты кто, сволочь коррумпированная?

Он говорит:

– Я Гарун-аль-Рашид собственной персоной. А ты кто?

Я почесал так в ухе. Думаю, почему слова застревают? Или эхо тут такое?

А он мне:

– Я ведь тебе сейчас башку прикажу срубить. И знаешь, за что? За то, что дёшево брал. За моё имя да по десять дидрахм! Знаешь, как ты опозорил меня, подонок? Но идея хороша. Весь Багдад трепещет. Ладно, подлец, пойди вот ещё напугай моего казначея. А то он обнаглел, тащит немеряно.

И знаете что, братцы? Так ведь и не напугал я его. Казначей как пронюхал, кто пришёл, так и задал дёру из дворца. Всё бросил – особняк свой, наворованное добро, жену, детишек.

Все расхохотались. Даже тот, которому чирей вырезали неудачно.

– Так это ты был, подлец. – мрачно сказал другой разбойник. Достал пистоль и застрелил фальшивого Гарун-аль-Рашида, поддельную Авиценну, глупое Алдар-косе.

– Правильно ты его грохнул. – сказал тот, который с чирьем. – История его ни фига не страшная была. И сам он был дурак. И ещё мне кажется, что это всё-таки он мне чирей резал.

– Фиговский был он разбойник. – согласились душегубы. – И рассказчик говённый.

– А что, дядя, – обратился к бывшему казначею тот, который с чирьем, – как ты до разбойников дошёл?

– Давай, Ахмед, рассказывай, как докатился до такой жизни! – расхохотались собутыльники.

– Хорошо. Расскажу, – ответил тот, – Только вы не смейтесь. Это история про капитана Кидда.

История про капитана Кидда

Сбежав поспешно из Багдада, я решил направиться в Америку. Там меня пока не знали, и я мог начать жизнь заново. Сначала судьба занесла меня в Глодон. После этаких богатств, какие я имел в Багдаде, да чистить в Глодоне ботинки! Однако, некуда деваться, сидел да чистил.

Вот раз подсаживается ко мне в деревянное кресло некий господин. Ботфорты у него большие, ваксы надо много. Я говорю:

– Какого вам иблиса надо? Я на таких больших ботинках фиг заработаю чего. Одной ваксы на полгинеи.

– Это ты мне говоришь, фарш поросячий? Я таких, как ты, вешал на нок-реях.

Я поднял голову, смотрю. О, тысяча ифритов! Сидит передо мной такой фарсовый господин! С широким красным кушаком! На шее чёрный шарф, в ухе жемчуг. Редингот проклёпан золотом, на голове большая шляпа, а под ней красная косынка. И глаза у него ровно две ледышки.

– Кто вы, милостивый сэр?!

– Я твоя судьба.

Короче, так я оказался на "Адвенчер Галли", корабле самого Вильяма Кидда.

Мы шли к Коморским островам, ветер был попутным. Но всё остальное было просто скверно. Солонина подгнила, в муке водились черви, вода протухла. В команде начали роптать. Но капитан был несгибаем. Каждый вечер мы садились перед оловянной миской, в которой копошились черви. А Кидд внимательно следил своими бледными глазами, чтобы кто не бросил ложку. Кок прятался в камбузе.

Корабль чуть держался на плаву, такая это была старая посудина. Вдобавок, от вонючей воды и плохо вымытой посуды в команде началась дизентерия. Но Кидд был упрямей всех чертей в аду. Он выполнял свой долг – охотился в Индийском океане на пиратов. По-моему, над ним просто посмеялись. Дали ему старый ялик вместо корабля, назвали покрасивше и потребовали невозможного.

По вечерам, качаясь в люльке, я рассказывал своим товарищам по несчастью, какое было у меня житьё-бытьё в Багдаде. Как хорошо я кушал, сколько баб имел. Какие были у меня приёмы. Кто верил, кто смеялся. А я так говорю:

– Чего ему, Вильяму нашему, дались эти все пираты? Умеют люди жить, ну и хорошо. А хорошо, наверно. Полная свобода.

И размечтался о сундуках, доверху полных драгоценными камнями, о горах золота, о трюмах вин заморских, об изысканнейших фруктах, жареных баранах, о сливках, твороге и молоке. Рассказываю о цыплятах в апельсинах, рагу из цыплят с крыжовником, о фаршированных трюфелями куропатках, о перепелах по-генуэзски, о рябчиках в орехах, о жарком из оленины. Суп Жюльен, суп кровяной из утки или поросёнка, суп a la tortue, суп белый Карлсбадский. Соус из каперсов, соус Бешамель, соус раковый, соус сабайон. Паштеты во слоёном тесте, паштеты в формах, паштет из раков, паштет гусиный, паштет из оленины с базиликом, розмарином и тимьяном.

– О-оооо! – стонут в кубрике. – Не надо!

– Пирожки из мозгов в слоёном тесте, пирожки из мозгов в раковинах, пирожки жареные Groquettes, пирожки с вязигой.

Все корчатся в падучей, по полу течёт слюна. А я всё заливаюсь:

– Штуфада заливная, бифштекс по-гамбургски, бифштекс a la maitre d `hotel, говяжьи котлеты "entre cole a la bearnaise", телячьи ножки заливные, баранье жаркое маринованное, свиные почки в мадере.

– Прекрати! – плачут навзрыд старые морские волки.

– Переходим к рыбе.

Все только думали передохнуть.

– Судак цельный с шампиньонами в виноградных листьях, тушёный в розовом шампанском, белужина маринованная с каперсами, карась в белом вине, форель на вертелках, карпы, фаршированные черносливом и орехами, осетрина в кляре под сметаной.

– Подлец… – шепчет марсовой.

– Плов гурийский, пудинг заварной из шоколада, штрудель яблочный, заварные пышки с кремом, суфле из земляники и малины. Крем взбитый – силебаб, слабо загущённый крем – фламери, взбитый заварной крем – забальоне. Суфле, муссы и меренги. Фруктовые птифуры.

Я умолк и огляделся. Все валялись в трансе.

С тех пор мы каждый вечер занимались медитацией. Я сяду в позу "лотос" и начинаю петь мантры:

– Пулярка с анчоусами, куриные грудки с трюфелями, печёнки утиные в мадере, заяц с черносливом, фаршированный чирками, тетерев с бекасами, фаршированными мелкой птичкой.

Они мне враскачку вторят:

– Молодые утки с итальянскою капустой, индейка заливная, кроличье рагу.

Однажды Кидд понял, что на клипере что-то нехорошо. Все сидят, как сомнамбулы, и со сведёнными в точку зрачками бесстрастно жрут червей.

– Скоро прибудем на Коморы и я вам свежих сухарей куплю, – обещает он.

Нет реакции.

И вот в один прекрасный день раздаётся с мачты крик:

– Пираты!

Мы все выскочили и глядим с вожделением на тех, кто умеет жить красиво. Ох, посидеть бы с ними за одним столом! Уж хоть бы блюдья полизать!

Корабль наш был дрянь, однако команда, хоть и голодная, но очень злая. Догнали мы пиратов. Они и не полагали, что делают что-то нехорошее. Кидд велел им лечь в дрейф и затребовал к себе капитана.

Мы думали все: ну будет щас потеха! Наш драный клипер против их шхуны! И тут является на мостик такой испуганный каплун в ермолке и начинает извиняться: не было-де никакого чёрного флага на мачте. Это всё баклан корабельный хулиганит. Сел, зараза, где не надо, и в тросе замотался лапой.

– Приказываю баклана с троса снять и утопить, – надменно молвит Кидд.

– Зачем топить? – выполз осмелевший кок, – Давай его сюда к нам, на камбуз.

И вышло, братцы, что зря мы гонялись за этим самым кораблём. Никакие это не пираты, а простой армянский купец плывёт по своим делам. Груз кофе везёт. Кидд проверил у него бумаги и с миром отпустил.

– Нет, так дело не пойдёт, – говорят ребята, – Мы считаем, что это не купец, а самый что ни на есть пират. И рожа у него пиратская. Да мало ли кто какую бумажку тут напишет.

И попёрли все на офицеров.

– А мы что? – те говорят, – Мы ничего. Мы вообще тут ничего не знаем. И дело наше маленькое. Давайте попросим у купца маленько кофе.

– Зачем просить? – говорю я, – Давайте просто отберём. Наверняка груз контрабандный.

– Ты кто такой тут?! – надменно спрашивает капитан.

– Я судьба твоя, – отвечаю.

Все расхохотались и на него с ножами.

– Я сейчас вас буду здесь маленько расстрелять, – тяжело дыша, сказал нам капитан.

Тут кто-то взял и нахлобучил ему на голову мисочку с червями. Опутали, сердешного, по рукам и по ногам да на гауптвахту. Баклана ему туда подбросили, чтоб не скучно было.

Короче, мы не стали много суетиться. Шхуну себе взяли, а команду вместе с армянином отправили на наш клипер. Кушать солонину с червяками. Потом их, говорят, потопили – намаячил капитан наш в Индийском океане своими подвигами.

Ну, тут у нас и началась совсем хорошая жизня. Все отъелись, подобрели. А мантры всё равно каждый вечер распевали. Я у них был вождь духовный. Меня единодушно и выбрало всё братство капитаном. Я одел те шикарные одёжки, что носил Уильям Кидд и представлялся всем его фамилией. Как заставляем кого пройтись по доске от борта, так я и говорю:

– Радуйся, несчастный. Тебе всемилостивейший Уильям Кидд дарует жизнь.

А сам Кидд сидел на гауптвахте и орал, как резаный:

– Пустите меня, негодяи! Я должен оправдаться перед законом!

И, знаете, так он нас достал своими патриотическими приставаниями, что плюнули мы на него и высадили в Вест-Индии. Пускай идёт и объясняет всё закону. Да ещё червей ему в карман насыпали для пущей убедительности.

Вот в одном порту купили мы газету и с удивлением читаем, что капитан наш бывший передан в Глодон для суда. Всё у него конфисковали: и дом в Нью-Йорке, и собственную скамеечку в церкви Святой Троицы. Жена с ним развелась. Погон его лишили, шпагу отобрали. За что, спрашивается? Чего плохого сделал человек?

Мы приплыли в Глодон, пришли в суд послушать, что там говорят. А там такие жуткие вещи про него рассказывают! И на него всех политических собак навешали. Особенно тори были злые на него, что он с вигами связался. И Великие Моголы прислали список обвинений. А уж Ост-Индская Компания как изгалялась! Короче, всем он насолил своими морскими грабежами.

Мы так удивились! Да ничего же он такого ведь не делал! Сидел себе в чулане в обществе баклана. Про баклана, кстати, тоже наплели: будто он там был главным идейным заводилой.

Процесс был настоящим юридическим позорищем. Обвинители бесчинствовали. Адвокаты все подкуплены. Кидду рта раскрыть не позволяли. Мы с галёрки свистели и улюлюкали. Бросались помидорами. Кричали, что судью на мыло, но тот и так был в мыле.

– Скажите, Кидд! – орал он, брызгая слюнями на защиту. – Вы признаётесь, что спрятали награбленное на острове Гарднерс возле нью-йоркского Лонг-Айленда?!!!

У Кидда рот завязан, он ничего не может говорить.

– А правда ли, что вы затопили сокровища… – судья сдвинул помидоры с обвинительного протокола. – у берегов Коннектикута и Гаити?!!!

Кидд бьётся головой.

– Послушай-ка, пошли отсюда, – шепчет мне боцман, – Не могу видеть, как закон себя позорит.

Мы вышли и направились из Глодона прямиком на нашем судне к Лонг-Айленду.

И, знаете, вышло, что не зря Кидда обвиняли. Оказывается, он всё же был пиратом и много золотишка спрятал на острове Гарднерс. А притворялся патриотом! Как можно после этого верить вигам?! Тори были правы.

Потом мы поплыли и к Коннектикуту, и к Гаити. Всё отыскали, что он там попрятал. А на Гарднерсе поставили каменную стелу и выбили на ней: "Кэп Кидд, с друзьями так не поступают!" Только ему всё это было безразлично. Его повесили на глодонском причале в цепях, обмазанного сплошь дёгтем, чтоб не портился подобно корабельной солонине. Четыре года он висел так.

А мы с ребятами решили отомстить за хорошего человека. Я продолжал рядиться под него и, когда мы суда топили, кого-нибудь да отпускал. И важно говорил:

– Передайте там в Глодон: мафия бессмертна!

А пацаны орали:

– Кидд жил, Кидд жив, Кидд будет вечно жить!

Так, братцы, долго был я Киддом, пока однажды не погорел по пьянке. Зашёл в таверну и полез к одной бабёнке. Мне табуреткой треснули по голове, а потом сказали, что бабёнка померла. Судья мне присудил три года. Братва вся без меня уплыла, я и решил прибиться к вам.

– Так это ты, подонок, убил мою сеструху? – воскликнул один из разбойников. Достал беретту и шарахнул по Ахмеду. Три пули в брюхо, одну в башку. И нету Кидда.

– А кем была твоя сеструха?

– Моя сеструха была Офелией. А сам я был Лаэртом.

– Давай, рассказывай, Лаэрт, чего ты там и с кем не поделил.