Текст книги "Спорим, не отвертишься? (СИ)"
Автор книги: Мари Скай
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)
Глава 21
Все решаемо
Утро встретило нас серым, тяжелым небом, которое, казалось, давило на плечи. Мы едем в суд втроем: Руслан, я и адвокат Игорь Борисович, пожилой мужчина с цепким взглядом и стопкой папок в руках. В машине стоит тишина, нарушаемая только шумом мотора. Руслан нервно барабанит пальцами по рулю, я сжимаю в кармане пальто маленькую иконку Николая Чудотворца, которую бабушка когда-то сунула мне «на счастье». Молилась ли я когда-нибудь по-настоящему? Наверное, нет. Но сегодня я мысленно кричу всем богам, чтобы они защитили его.
Здание суда – старая сталинская постройка с высокими потолками и облупившейся краской на стенах. Внутри пахнет сыростью, пыльными бумагами и казенным мылом. Мы проходим через рамки металлоискателей, и резкий звон заставляет меня вздрогнуть.
Зал заседания оказывается маленьким, каким-то камерным и душным. Скамьи из темного дерева, высокий судейский стол, клетка для подсудимых – металлическая, отгороженная прутьями, и от одного ее вида у меня холодеет внутри. Садясь на жесткую скамью, я чувствую, как вспотели ладони.
Ждем минут десять, которые тянутся бесконечно. И вот открывается боковая дверь.
Сашу вводят двое конвойных. Наручники на запястьях блестят в тусклом свете ламп дневного света. Он бледный, осунувшийся – видно, что не спал всю ночь. Под глазами залегли глубокие тени, на щеках – небритость. Но когда наши взгляды встречаются, он находит в себе силы улыбнуться. Одними уголками губ, чуть заметно, но эта улыбка предназначена мне. «Не бойся», – говорит она. Я киваю в ответ, стараясь улыбнуться как можно увереннее.
– Встать! Суд идёт! – зычный голос судебного пристава заставляет всех подняться.
Судья – женщина лет пятидесяти, с усталым лицом и строгим пучком на затылке – занимает свое место. Шуршание мантии, стук молотка, и заседание объявляется открытым.
Я смотрю на Веронику. Она сидит на скамье для свидетелей, рядом со своим адвокатом – холеным мужчиной в безупречно сидящем костюме, явно из очень дорогой конторы, нанятой её папой. Вероника вся в слезах, но в этом плаче есть что-то наигранное, театральное. Она то и дело промокает глаза кружевным платочком, картинно всхлипывает, бросая полные отчаяния взгляды на судью. Жертва. Идеальная жертва.
– Слово предоставляется государственному обвинителю, – объявляет судья.
Прокурор, полный мужчина с багровым лицом, встает и начинает зачитывать свое ходатайство монотонным, давящим голосом:
– Учитывая тяжесть предъявленного обвинения, а также личность подозреваемого, который может оказать давление на свидетелей, уничтожить доказательства или скрыться от следствия, обвинение просит избрать меру пресечения в виде заключения под стражу.
У меня сердце пропускает удар. «Скрыться? Какое скрыться? Куда?».
– Ваша честь! – Игорь Борисович вскакивает с места, как ужаленный. – Позвольте! Мой подзащитный имеет постоянную регистрацию в Москве, прочные социальные связи, недвижимость, действующий бизнес. Он добровольно явился на все допросы. Никаких попыток скрыться не предпринимал! Более того, у него на иждивении находится пожилой дедушка, за которым нужен уход. Прошу учесть, что мой подзащитный ранее не судим, положительно характеризуется!
Судья поднимает глаза от бумаг и впервые смотрит прямо на Сашу.
– Подсудимый, вы подтверждаете, что обязуетесь не покидать пределы города и являться по первому требованию?
– Подтверждаю, ваша честь, – голос Саши звучит твердо и спокойно. Он говорит это с такой уверенностью, что ему невозможно не поверить.
– Свидетели обвинения, – судья переводит взгляд на Веронику и ее мать, – утверждают, что вы угрожали им. Вам есть что сказать по этому поводу?
Саша медленно поворачивает голову и смотрит на Веронику. В его взгляде нет ненависти, только холодная, усталая отстраненность.
– Это ложь, ваша честь. Полная и циничная ложь. – Он делает паузу. – Свидетельница Вероника Полянская преследует меня и мою невесту уже несколько месяцев. Она пыталась разрушить наши отношения, фабриковала обвинения, угрожала моей семье. То, что мы слышим здесь – это акт мести. Месть женщины, которую я отверг.
В зале повисает абсолютная тишина. Слышно только, как жужжит муха, бьющаяся о мутное стекло. Вероника краснеет пятнами, перестает плакать и впивается в Сашу злым, колючим взглядом.
– Ваша честь! Это возмутительная клевета! – ее адвокат вскакивает, размахивая руками. – Моя доверительница находится в тяжелейшем эмоциональном состоянии, она жертва! Я требую внести в протокол замечание!
– Тишина в зале! – судья стучит молотком так, что эхо разносится по комнате. – Прекратить пререкания. Суд удаляется в совещательную комнату для принятия решения. Прошу всех оставаться на местах.
Она уходит. И начинается самое страшное – ожидание. Я смотрю на часы. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Стрелки ползут черепашьим шагом. Руслан молча сжимает мою руку. Саша стоит за стеклом, но я чувствую, что он смотрит на меня. Я поднимаю глаза и встречаю его взгляд. Мы не можем говорить, но я мысленно передаю ему: «Я с тобой, я здесь, мы справимся». Он чуть заметно кивает. Один раз.
Конвойные переминаются с ноги на ногу. Прокурор листает какие-то бумаги. Вероника больше не плачет – сидит с каменным лицом.
Наконец, дверь открывается. Судья возвращается, и все снова встают. Мне кажется, я слышу, как колотится мое сердце – гулко, где-то в висках.
– Суд, руководствуясь статьей 107 Уголовно-процессуального кодекса, постановил: избрать в отношении подсудимого Александрова А. А. меру пресечения в виде домашнего ареста. – она зачитывает это монотонно, но каждое слово врезается в память. – Подсудимый обязан находиться по месту жительства, не покидать его без письменного разрешения следователя, не пользоваться средствами связи и интернетом, за исключением экстренных случаев для связи с адвокатом.
Я выдыхаю. Выдыхаю так, что, кажется, из меня выходит весь воздух, который я копила последние полчаса. Не тюрьма. Домашний арест – это не СИЗО, не камера, не нары. Это дом. Это безопасность.
Сашу уводят через ту же боковую дверь – подписывать бумаги, оформлять обязательства. Конвойные идут с ним.
Через час – самый долгий час в моей жизни – мы встречаемся у входа в здание суда. Он выходит, щурясь от дневного света, с бумагой об избрании меры пресечения в руках.
– Саша! – я бросаюсь к нему, врезаюсь в него, обнимаю так крепко, как только могу, зарываясь лицом в его куртку.
– Тише, тише… – его голос хриплый, уставший, но такой родной. Он гладит меня по голове, по спине. – Всё хорошо. Я дома. Ну же, не плачь.
Я и не замечала, что плачу. Слезы текут сами собой.
– Я так испугалась… Я думала…
– Знаю, маленькая, знаю. Но теперь всё будет хорошо. – Он целует меня в макушку. – Я же говорил тебе? Мы найдем способ доказать, что она лжет. Обязательно найдем.
Руслан подходит и молча, по-мужски, хлопает Сашу по плечу. Крепко, ободряюще.
– Поехали, брат. Отметим твое… ну, скажем так, условное освобождение.
Саша усмехается, но в глазах благодарность.
– Какое там освобождение, Рус. Я теперь узник в собственном доме. Электронный браслет наденут, все дела.
– Зато, – я отстраняюсь, вытирая слезы, и смотрю на него, – в компании любимой женщины. Не так уж и плохо, правда?
Он смотрит на меня, и его усталое лицо озаряется улыбкой – первой настоящей улыбкой за эти дни. Он наклоняется и целует меня.
– Ты права. Не так уж и плохо. Совсем не плохо.
Мы садимся в машину. Руслан заводит мотор. За окнами проплывает серый, осенний город, но мне все равно. Потому что он рядом. Потому что его рука сжимает мою. Потому что самое страшное, кажется, позади.
Первые дни проходят в странном, выпадающем из реальности режиме. Мир сужается до стен Сашиной квартиры. Он не может выходить, но внутри этих стен у нас полная свобода.
Мы много спим. Спим, как будто пытаясь наверстать все те бессонные ночи, что были до суда. Просыпаемся в обнимку, подолгу лежим, разговаривая ни о чем, смотрим друг на друга.
Мы много разговариваем. Саша рассказывает мне о детстве, о деде, о том, как они строили этот бизнес. Я рассказываю о своей семье, о маме, о том, почему пошла в юридический и почему бросила. Мы говорим обо всем на свете, и каждое слово сближает нас еще сильнее.
Мы много занимаемся любовью. Медленно, страстно, нежно, отчаянно. На кухне, в душе, на полу в гостиной, на его огромной кровати. Нам никто не мешает, никто не вторгается в наше пространство. Только мы.
Адвокат приезжает каждый день, привозит новости и бумаги на подпись. Детектив, которого нанял Руслан, работает без устали, собирая доказательства против Вероники.
На третий день домашнего ареста детектив приезжает лично. Это коренастый мужчина лет сорока, с короткой стрижкой и внимательными глазами, похожий на отставного военного.
– Есть прокол, Александр, – говорит он без предисловий, усаживаясь в кресло. – Нашлась та самая женщина, чью дочь Вероника использовала для фото с угрозами. Та девчонка, помните, на снимках, где «Саша» якобы пишет на заборе угрозы в адрес Вероники?
– Помню, – Саша напрягается.
– Так вот, мать девочки готова дать показания, что ее дочь просто снималась в парке, а Вероника подошла и попросила попозировать на фоне граффити, заплатила за это тысячу рублей. Сказала, что для студенческой работы. Женщина подписала свидетельские показания. – Детектив протягивает Саше лист бумаги.
Саша пробегает глазами текст, и на его лице впервые за долгое время появляется улыбка.
– Это же железобетонно.
– Не совсем железобетонно, но очень хорошо, – кивает детектив. – Еще пара свидетелей нашлись – соседи по парковке, которые слышали, как она угрожала вам и вашей невесте. Один даже запись на диктофон сделал. Случайно, но сделал.
– Когда можно подавать встречный иск? – спрашивает Саша.
– Завтра-послезавтра. Дособерем показания еще у двоих людей, и можно.
– Отлично.
Когда детектив уходит, я смотрю на Сашу. В его глазах – огонек надежды.
– Получается, мы победим?
– Получается, да, – он обнимает меня, притягивая к себе. – Еще немного, Алиса, еще чуть-чуть, и она сядет сама. За клевету, за дачу ложных показаний. За всё.
– Заслуженно, – шепчу я.
Мы сидим на диване, обнявшись, и смотрим в большое панорамное окно. Закат разливается по небу оранжевыми и розовыми красками. Дни становятся короче, вечера – длиннее. Но мне хорошо. Потому что он рядом. Потому что внутри меня растет уверенность, что всё будет хорошо.
– Саша, – тихо говорю я, поворачивая к нему голову.
– Ммм? – он смотрит на меня, улыбаясь.
– Я хочу тебя.
– Прямо сейчас? – в его глазах загораются веселые искорки.
– Прямо сейчас.
Он смеется – тем самым грудным, теплым смехом, который я так люблю – и притягивает меня к себе.
Мы занимаемся любовью медленно, нежно, бесконечно. Без спешки, без страха, без мыслей о завтрашнем дне. Только мы, только наши тела, только наши души. В каждом движении – тихая радость от того, что мы вместе. В каждом вздохе – обещание.
– Я люблю тебя, Алиса, – шепчет он, когда всё заканчивается, и мы лежим, тяжело дыша, переплетенные, как два дерева, которые срослись корнями.
– Я люблю тебя, Александр, – отвечаю я.
Мы засыпаем в обнимку. Я чувствую, как бьется его сердце под моей щекой, и мне кажется, что так будет всегда. Что мы справились, что главное позади.
Но я ошибаюсь.
Звонок разрывает тишину в пять утра. Резкий, пронзительный, чужой в нашем теплом, сонном мире. Мы оба подскакиваем одновременно. Саша шарит рукой по тумбочке, хватает телефон.
– Да… – голос спросонья хриплый, потом резко меняется. – Что? Когда?..
Я сажусь на кровати, глядя на него. Вижу, как меняется его лицо. Сначала непонимание, потом шок, потом ледяной ужас. Кожа становится белой, как бумага. Даже губы белеют.
– Саша, – шепчу я. – Саша, что случилось?
Он смотрит на меня пустыми, невидящими глазами. Трубка падает из руки на кровать.
– Дед… – голос срывается, хрипит. – Инсульт… В реанимации…
У меня внутри всё обрывается. Сердце падает куда-то в пятки.
– О боже…
Саша вскакивает с кровати, лихорадочно хватая джинсы, рубашку.
– Я должен ехать, Алиса! Прямо сейчас! Плевать на арест, плевать на всё! Я должен быть там!
– Саша, нельзя! – я тоже вскакиваю, хватаю его за руку. – Если ты нарушишь, тебя сразу посадят! В СИЗО! Это же нарушение меры пресечения!
– Плевать, я сказал! – он вырывает руку, его глаза горят безумным огнем. – Ты не понимаешь! Он умирает! Он единственный родной человек!
– Я понимаю! – я кричу, не сдерживаясь. – Я всё понимаю! Но если тебя посадят, ты его вообще не увидишь! Ни сегодня, ни завтра, никогда! – Я перехватываю его лицо ладонями, заставляя смотреть на меня. – Саша, пожалуйста! Остановись! Позвони адвокату! Пусть он договорится! Может, разрешат под конвоем? С сопровождением? Просто позвони!
Он смотрит на меня. В его глазах – боль, такая огромная, что, кажется, может затопить всю комнату.
– Ты права… – выдыхает он. – Черт… Ты права.
Он набирает адвоката. Я слышу, как дрожит его голос, когда он объясняет ситуацию. Игорь Борисович что-то говорит, быстро, деловито. Саша слушает, кивает, хотя его и не видно.
– Хорошо, – говорит он наконец. – Жду.
Отключается.
– Он звонит следователю. Просит разрешить выезд в больницу под конвоем.
Через пятнадцать минут – самых долгих пятнадцать минут в моей жизни – приходит ответ. Можно. Приедет полицейский, который будет сопровождать Сашу в больницу и обратно.
Через час в дверь звонят. Молодой сержант, сонный, но старающийся держаться официально.
– Александров? Следуйте за мной.
– Я с тобой, – говорю я Саше, натягивая куртку.
– Алиса…
– Я с тобой, – повторяю я, глядя ему в глаза. – Мы вместе.
Он кивает.
Мы едем в больницу на заднем сиденье полицейской машины. Всю дорогу молчим, держась за руки. Я чувствую, как дрожит его ладонь, как напряжены пальцы. Я сжимаю их крепче, стараясь передать ему хоть каплю своего тепла.
Больница встречает нас запахом хлорки, лекарств и безнадежности. Белые стены, зеленые двери, таблички с названиями отделений. Реанимация на третьем этаже. Лифт едет мучительно долго.
В реанимацию пускают только по пропускам, только родственников. Саша показывает документы, объясняет ситуацию дежурному врачу. Врач – уставшая женщина в очках – кивает.
– Пять минут. И только один.
Саша оборачивается ко мне.
– Я быстро.
– Иди, – я киваю. – Я здесь буду.
Он уходит за тяжелую дверь. Я остаюсь одна в коридоре. Сажусь на жесткий пластиковый стул и смотрю на часы. Минуты тянутся бесконечно. Молюсь. Всем богам, каким только можно. Матерными словами, шепотом, про себя.
Через час Саша выходит. Дверь открывается, и он появляется в проеме. Глаза красные, веки опухшие, лицо мокрое от слез. Он плакал. Саша, который никогда не плачет.
– Саша… – я встаю, делаю шаг к нему.
Он подходит, обнимает меня, утыкается лицом в мои волосы. Плечи вздрагивают.
– Жив… – голос глухой, надорванный. – Жив… но тяжело. Врачи говорят… может не восстановиться. Частичный паралич. Речь… может не вернуться.
Я обнимаю его крепко-крепко, глажу по спине.
– Тише, тише, любимый… Я здесь. Я с тобой.
Мы стоим так долго. Полицейский, который ждет в конце коридора, тактично отворачивается и смотрит в окно.
– Алиса, – шепчет Саша. – Если с ним что-то случится…
– Не думай об этом, – перебиваю я. – Не смей думать. Он сильный. Он справится. И мы справимся.
– Как я могу не думать? Он единственный, кто у меня был до тебя.
– Теперь у тебя есть я, – говорю я твердо, глядя ему в глаза. – И я никуда не уйду. Никогда. Слышишь?
Он смотрит на меня долго-долго. Потом выдыхает, расслабляясь в моих руках.
– Спасибо, – шепчет он.
– За что?
– За то, что ты есть.
Я целую его в щеку, чувствуя соленый вкус слез.
– Пойдем домой. Тебе нужно отдохнуть. Завтра снова приедем.
– А если ночью…
– Если что-то случится, нас вызовут, – говорю я. – Обещаю. А пока – пойдем.
Мы выходим из больницы, держась за руки. Я чувствую, как на наших плечах лежит еще одна тяжесть. Но мы справимся. Мы должны.
Дома Саша не находит себе места. Он ходит по комнате из угла в угол, как зверь в клетке – двадцать шагов туда, двадцать обратно. Садится, встает, подходит к окну, снова садится. На лице – маска боли и тревоги.
– Саша, сядь, пожалуйста, – прошу я, глядя на него с дивана.
– Не могу.
– Тогда выпей.
Я иду на кухню, наливаю в стакан виски. Возвращаюсь, протягиваю ему. Он выпивает залпом, даже не поморщившись.
– Еще?
– Да.
Я наливаю еще. На этот раз он пьет медленнее, садится рядом со мной на диван.
– Алиса, я боюсь, – говорит он тихо. Голос звучит глухо, надломленно. – Впервые в жизни я по-настоящему боюсь. Не за бизнес, не за деньги, не за себя. За него. И за тебя.
– Чего ты боишься за меня? – я беру его руку, переплетая наши пальцы.
– Всего. Что дед умрет, и я сойду с ума от горя. Что Вероника добьется своего и меня посадят. Что ты не выдержишь всего этого… устанешь, испугаешься и уйдешь.
Я поворачиваю его лицо к себе, беру в ладони.
– Смотри на меня. Саша, смотри на меня. – Я говорю твердо, чтобы он услышал. – Меня ты не потеряешь. Никогда. Слышишь? Я никуда не уйду. Не дождутся. Ни твои враги, ни твои страхи. Никто.
– Обещаешь?
– Обещаю.
Я целую его. Долго, нежно, успокаивающе. Вкладываю в этот поцелуй всё, что чувствую – всю свою любовь, всю свою веру, всю свою надежду.
– Иди ко мне, – шепчу я.
Мы занимаемся любовью прямо здесь, на этом диване. Медленно, почти печально. В каждом движении – страх, надежда, отчаяние и любовь, замешанные в один коктейль. Я пытаюсь дать ему всё, что могу. Всю себя без остатка. Я хочу, чтобы он забылся, хотя бы на миг, хотя бы в моих объятиях. Чтобы боль отступила, чтобы страх растаял.
– Алиса… – шепчет он. – Алиса… ты моя жизнь.
– Ты моя тоже, – отвечаю я, гладя его по спине.
Когда всё заканчивается, мы лежим, обнявшись, и смотрим в потолок. Он положил голову мне на грудь, я перебираю его волосы. Тишина. Только наше дыхание и стук сердец.
– Что бы ни случилось, – говорю я в темноту. – Мы вместе.
– Вместе, – повторяет он, как мантру.
И я верю. Потому что иначе нельзя.
Утро
Утром звонок раздается снова. Но на этот раз – не страшный, не леденящий душу. Саша хватает трубку, слушает, и его лицо меняется. Напряжение спадает, глаза наполняются слезами – но это уже не слезы отчаяния.
– Жив, – выдыхает он, отключаясь. Поворачивается ко мне. – Алиса! Дед пришел в себя! Врачи сказали – слабый, очень слабый, но в сознании. Говорить пока не может, но понимает всё. Будет долгая реабилитация, но главное – жив!
Я выдыхаю. Камень падает с души.
– Слава богу. Слава тебе, господи.
– Алиса, – он смотрит на меня. – Спасибо тебе.
– За что? – улыбаюсь я.
– За то, что была рядом. Вчера. Ночью. Всегда. За то, что держала меня. За то, что не дала сорваться. За то, что ты просто есть.
Я улыбаюсь и прижимаюсь к нему.
– Это моя работа.
– Какая работа? – он удивленно смотрит на меня.
– Любить тебя. Самая лучшая работа в мире.
Он смеется. Впервые за эти дни – по-настоящему, от души смеется. Притягивает меня к себе, целует в макушку, в висок, в губы.
– Я люблю тебя, Алиса.
– Я люблю тебя, Александр.
За окном встает солнце. Лучи пробиваются сквозь шторы, золотят стены. Новый день. Новая надежда.
Мы справимся.
Глава 22
Его тайна и разбитое сердце
Осень в этом году решила не церемониться. После недели затяжных дождей, которые барабанили по крыше загородного дома, словно выбивая дробь нетерпения, она просто взяла и выключила тепло. Листья, еще недавно горевшие золотом и багрянцем, за одну ночь пожухли, почернели и жалобно прильнули к мокрой земле. Небо затянуло тяжелой, свинцовой ватой, сквозь которую не пробивалось ни лучика.
Но внутри меня, наперекор всей этой хмурой природе, было солнечно и легко.
Я сидела на террасе, закутавшись в огромный шерстяной плед Саши, и грела ладони о горячую кружку с кофе. Запах корицы и ванили смешивался с сыростью увядающего сада, и этот контраст казался мне прекрасным. Потому что всё действительно налаживалось.
Дед Саши, Михаил Петрович, тот самый суровый старик с тростью и пронзительным взглядом, выписался из больницы неделю назад. Мы ездили к нему вчера. Он похудел, осунулся, морщины на лице стали глубже, а рука на трости заметно дрожала. Но глаза – глаза его снова горели жизнью. Вчера он сидел во главе огромного стола в своей городской квартире, где пахло лекарствами и свежей выпечкой, и командовал домработницей, словно генерал на плацу.
– Алиска, ешь пирожок! – гремел он на всю квартиру. – С мясом! Ты вон какая худая, ветром сдует. Куда такую замуж брать?
Я смеялась, уплетая пирожок, и чувствовала себя почти счастливой.
– Он прав, – шепнул мне Саша, когда мы выходили из подъезда. – Куда такую худую замуж брать?
– Зато красивую, – парировала я, поправляя воротник его пальто.
– Красивую, – согласился он, и его глаза, такие серьезные обычно, потеплели. – Ты как вообще, готова стать матерью? Он теперь каждый день будет про правнуков напоминать.
– Ну, знаешь, – я притворно нахмурилась, пытаясь скрыть предательскую улыбку. – До правнуков нужно для начала стать женой. А это, между прочим, ответственный шаг. Требует тщательного обдумывания.
– Обдумывания? – Саша картинно схватился за сердце. – Я тебя умоляю. Ты ведь не сбежишь? Только честно.
Я остановилась и посмотрела на него. Ветер трепал его темные волосы, на скулах выступил холодный румянец. Таким родным, таким любимым он мне казался в этот момент.
– Попробуй от меня сбежать, – серьезно ответила я, глядя ему прямо в глаза. – Я быстрее.
Мы рассмеялись, и я уткнулась носом в его плечо, вдыхая знакомый запах его парфюма, кожи и чего-то неуловимо домашнего. Мне было по-настоящему, до звона в висках, хорошо.
Вероника тоже получила своё. Суд, которого я так боялась, прошёл на удивление быстро и гладко. Адвокат Саши, невозмутимый мужчина в безупречном костюме, просто разложил перед судьей папку с доказательствами, и приговор был оглашён. Клевета, подлог, попытка мошенничества. Условный срок и штраф, который её папаше, владельцу сети автосалонов, придётся выплатить немалый. Поговаривали, что он был в таком бешенстве, что разбил свой новенький «Мерседес», выезжая со стоянки суда. Но это уже были не наши проблемы.
Руслан, который всё это время был нашим ангелом-хранителем и поставщиком информации, приехал к нам вечером того же дня с бутылкой дорогого шампанского.
– Ну что, брат, – провозгласил он тост, хитро поглядывая на нас. – Теперь можно и свадьбу играть? Все препятствия устранены, враги повержены, репутация восстановлена.
– Можно, – Саша улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени, и посмотрел на меня. – Если невеста согласна.
– Я подумаю, – чопорно ответила я, вздёрнув подбородок. – Это серьёзное решение.
Дальше была атака подушками. Руслан накинулся на меня с дивана, Саша подоспел на помощь, и через минуту вся гостиная была усыпана перьями из лопнувшей декоративной подушки. Мы валялись на ковре, хохоча до икоты, и я чувствовала себя ребёнком, у которого есть всё: любовь, дом, будущее.
Всё было слишком хорошо.
Слишком.
Я сидела на полу, выдёргивая перья из волос, и ещё не знала, что счастье – это тонкий лёд на реке. Красивый, прочный на вид, но трескающийся от одного неловкого шага. И что прошлое, которое казалось похороненным, на самом деле просто ждало своего часа, чтобы вынырнуть из темноты и вцепиться мёртвой хваткой в горло настоящему.
За окнами гостиной выл ветер, бросая в стёкла пригоршни мелкого дождя. В камине уютно потрескивали дрова, отбрасывая на стены пляшущие золотистые тени. Мы сидели на мягком диване, укрывшись одним пледом. Я пила тёплое вино с пряностями, Саша – виски. На экране ноутбука шёл какой-то старый фильм, но я не всматривалась в сюжет, наслаждаясь теплом его тела и спокойствием момента.
– Саш, – задумчиво протянула я, водя пальцем по ободку бокала. – А где ты хранишь свои старые фотографии? Ну, детские, школьные, всякие такие.
Я почувствовала, как он напрягся под моей щекой. Совсем чуть-чуть, на секунду.
– А зачем тебе? – спросил он с плохо скрываемой настороженностью.
– Любопытно, – пожала я плечами. – Хочу посмотреть, каким ты был в детстве. Наверное, ужасным ребёнком. С рогаткой и вечно разбитой коленкой.
– Почему сразу ужасным? – он расслабился, улыбнулся в мои волосы.
– Ну, потому что взрослым ты иногда бываешь просто невыносимым, – я повернула голову и чмокнула его в подбородок. – А дети – это же уменьшенные копии взрослых. Значит, маленький Саша был кошмаром на колёсиках для своих родителей.
Он засмеялся, прижал меня крепче.
– Логика убийственная. Ладно, сдаюсь. В моём кабинете, в шкафу. На верхней полке стоит синяя коробка из-под обуви. Там всё свалено в кучу, предупреждаю сразу. Бардак ещё тот.
– Ничего, – я высвободилась из его объятий и накинула плед на плечи. – Я – известный систематизатор. Разберусь.
– Алис, может, не надо? – вдруг остановил он меня, когда я уже дошла до двери. – Завтра вместе посмотрим?
– Боишься, что найду твои детские голые фото с горшком? – хмыкнула я. – Поздно, Саш. Я должна знать всё о своём будущем муже.
Я вышла в коридор, не заметив, как погасла его улыбка.
Кабинет Саши был моим любимым местом в доме. Пахло деревом, книгами и его парфюмом. Мягкий свет торшера выхватывал из темноты массивный письменный стол, кожаное кресло и стеллажи с книгами во всю стену. Я подошла к шкафу, привстала на цыпочки. Синяя коробка действительно стояла на самом верху, пришлось подтащить стул и хорошенько потянуться.
Я сняла её, поставила на стол и откинула крышку. Внутри, вперемешку с пожелтевшими квитанциями и какими-то старыми открытками, лежали фотографии. Целая стопка, перетянутая резинкой.
Я развязала резинку и погрузилась в прошлое.
Вот маленький Саша, лет пяти, сидит на плечах у отца – высокого, статного мужчины с такими же тёмными глазами. Вот Саша-подросток с дурацкой чёлкой, которую он, видимо, пытался уложить гелем, и с удочкой наперевес, рядом с дедом на фоне какой-то реки. Вот он с одноклассниками на выпускном – неловкий, долговязый, но уже с той самой хитринкой во взгляде. Я улыбалась, разглядывая эти живые свидетельства его жизни, жизни, в которой меня ещё не было.
А потом мои пальцы наткнулись на что-то другое. Не на фотографию, а на конверт. Плотный, коричневый, без единой надписи. Он был спрятан на самом дне коробки, под слоем бумаг.
Странное, липкое чувство тревоги шевельнулось в груди. Я достала конверт. Он был тяжёлым, набитым до отказа. Не слушая внутренний голос, который приказывал мне убрать его обратно и забыть, я открыла клапан.
И мир остановился.
Из конверта на стол скользнула стопка фотографий. Глянцевых, цветных, профессиональных. На всех была женщина. Молодая, с тёмными, чуть вьющимися волосами, падающими на плечи. С большими, чуть раскосыми глазами, в которых застыл смех или лёгкая грусть. С тонкими чертами лица, с ямочкой на подбородке.
С моими чертами лица. С моей ямочкой на подбородке.
Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто и больно. Я схватила фотографии, принялась перебирать их дрожащими руками. Женщина на пляже, в лёгком сарафане, щурится от солнца. Женщина в кафе, с чашкой кофе, задумчиво смотрит в окно. Женщина, смеющаяся, запрокинув голову, на фоне осеннего парка.
Она была везде. И она была моим зеркальным отражением. Не идентичной копией, нет. Но той же породы. Той же масти. Одного типажа. Худые, темноволосые, с большими глазами и острыми скулами. Тот самый образ, который мужчины называют «мой тип женщин».
Внизу, под последним фото, лежал сложенный вчетверо листок. Обычная тетрадная бумага, исписанная торопливым, взволнованным женским почерком.
Я развернула его, чувствуя, как немеют пальцы.
«Сашенька, мой любимый…»
Строчки прыгали перед глазами.
«Я знаю, что ты никогда не простишь меня. Знаю, что я поступила непростительно, подло и глупо. Но я больше не могу. Я задыхаюсь здесь. Я уезжаю. Навсегда. Не ищи меня, умоляю. Ты заслуживаешь лучшего, чем я. Ты заслуживаешь честной, чистой любви, а я… я просто трусливая дрянь. Прощай. Твоя Лена».
Я перечитала письмо раз, другой, третий. Слова въедались в мозг раскалённым железом. Лена. Его Лена. Женщина, которая разбила ему сердце. Которая ушла, оставив после себя зияющую рану. И которую он, оказывается, не выбросил из своей жизни. Которая осталась здесь, в этой коробке, на самом видном месте, запертая в глянце фотографий и чернилах прощальных слов.
– Алиса? – голос Саши из коридора прозвучал как гром среди ясного неба. – Ты там уснула, что ли? Я соскучился.
Я не успела. Не успела сунуть конверт обратно, не успела стереть с лица окаменевшее выражение ужаса. Он вошёл в кабинет и увидел всё: меня, стоящую как статуя с фотографиями в одной руке и письмом в другой, разбросанные по столу чужие лица, конверт на полу.
Он замер на пороге. Лицо его, только что расслабленное и тёплое, вмиг стало белым, как бумага. Глаза расширились, в них плеснулся ужас пополам с виной.
– Алиса… – голос его сел, стал хриплым. – Послушай… это совсем не то, что ты думаешь.
– А что я думаю? – мой собственный голос показался мне чужим, тонким и ледяным. Я смотрела на него и не узнавала. – Что ты хранишь фотографии женщины, как две капли воды похожей на меня? Что она писала тебе любовные письма, а ты хранил их все эти годы? Что ты до сих пор её любишь? Это я так думаю?
– Нет! – он рванулся ко мне, протягивая руки. – Алиса, ради бога, дай мне объяснить!
– Не подходи! – крик вырвался сам собой, разорвав тишину кабинета. Я прижала фотографии к груди, словно они были моим единственным щитом. – Саша, кто она? Кто эта Лена? Скажи мне правду, только правду.
Он остановился. Опустил руки. Молчал целую вечность, глядя куда-то в сторону, на пляшущие тени от торшера. А потом выдохнул, сдаваясь.
– Лена, – сказал он тихо, устало. – Моя первая любовь.
Слова упали в тишину, как камни в воду, расходясь кругами боли.
– Первая любовь, – эхом повторила я, и горькая усмешка исказила мои губы. – И ты хранишь её фото? Её письма? Спустя столько лет? Ты что, так и не смог её забыть?
– Я забыл! – взорвался он, в его глазах вспыхнула отчаянная мольба. – Алиса, слышишь? Я люблю тебя! Она – прошлое! Давно забытое прошлое!
– Тогда почему я похожа на неё? – закричала я, швыряя фотографии на стол. Они разлетелись веером, и с каждой смотрело на меня моё собственное, чужое лицо. – Посмотри! Посмотри на них! Это же я! Тот же разрез глаз, те же волосы, те же скулы! Я не слепая, Саша! Ты выбрал меня, потому что я её напоминаю? Потому что я – её дешёвая копия? Замена? Утешительный приз?
