Текст книги "Спорим, не отвертишься? (СИ)"

Автор книги: Мари Скай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

– Нет! – заорал он в ответ, но в его голосе не было уверенности. Была одна лишь боль. – Нет, Алиса!

– А почему тогда⁈ – я трясла письмом у него перед лицом. – Почему из сотен, тысяч девушек ты выбрал именно ту, которая так похожа на ту, что разбила тебе сердце? Почему, Саша?

Он молчал.

Это молчание длилось секунду. Но мне она показалась вечностью. В этой секунде рухнул весь наш выстроенный мир. Исчезло доверие, растаяло тепло, разбилась любовь. В этой тишине было лишь одно слово: вина.

– Боже, – выдохнула я, чувствуя, как слёзы обжигают глаза, но не проливаются, застывая где-то внутри ледяной коркой. – Я была заменой. Всё это время, каждую минуту, каждый поцелуй, каждое «люблю» – я была просто заменой. Мебелью, которой заставили пустоту.

– Алиса, перестань…

– Не трогай меня! – я отшатнулась к двери, выставив руки вперёд, словно защищаясь. – Мне нужно подумать. Мне нужно уйти.

– Куда? – он снова шагнул ко мне, голос его дрожал. – Ночь на улице, дождь, холод. Алиса, не делай глупостей. Останься. Мы поговорим. Я всё объясню.

– Мне всё равно.

Я выскочила в коридор. Схватила с вешалки первую попавшуюся куртку, даже не глядя, чью. Рванула входную дверь, и в лицо ударил ледяной, пропитанный влагой ветер. Он хлестнул по щекам, взлохматил волосы, но я ничего не почувствовала. Только пустоту. Огромную, звенящую пустоту внутри, куда провалилось всё, что было мне дорого.

Я бежала по мокрой гравийной дорожке к воротам. Ноги скользили по грязи, ветки больно хлестали по лицу. Саша кричал что-то сзади, но ветер уносил его слова.

Я бежала от любви, которая оказалась ложью. От мужчины, который любил во мне другую. От себя, той себя, которая поверила в сказку и была так глупа, что приняла отражение за оригинал.

Глава 23
Что же теперь будет…

Я шла по пустой дороге, не зная куда. Телефон остался в доме. Денег нет. Только легкая куртка нараспашку и слезы, которые тут же замерзали на щеках, превращаясь в ледяные дорожки. Ветер продувал насквозь, забирался под одежду, выстуживал ребра. Ноги в тонких ботинках давно онемели, но я продолжала идти. Просто чтобы не стоять на месте. Просто чтобы куда-то двигаться. Подальше оттуда. Подальше от него.

В голове крутились обрывки фраз, фотографии, его лицо, когда он замер, увидев меня в дверях той комнаты. Комнаты, куда мне запрещено было заходить. «Там ничего интересного, просто старые вещи», – говорил он. А там была она. Целая коробка с ней. С женщиной, на которую я так похожа.

Через час я замерзла так, что перестала чувствовать пальцы рук и ног. Они просто исчезли, превратились в чужеродные придатки, которые больно и глухо стукались друг о друга при ходьбе. Где-то впереди, в морозной дымке, забрезжили теплые желтые огни – маленький придорожный отель, каких много на трассах. Он светился в темноте, как маяк. Я побрела туда, проваливаясь в снег, спотыкаясь о невидимые кочки, еле переставляя непослушные ноги.

В отеле было не просто тепло – там была благодать. Пахло сдобой, ванилью, уютом и покоем. Горячий воздух обжег лицо, защипало оттаивающие щеки. За стойкой, в свете неяркой лампы, сидела пожилая женщина с полными руками и очень добрым, располагающим лицом. Она вязала что-то длинное и полосатое.

– Девушка, вы с ума сошли? – всплеснула она руками, едва взглянув на меня, и клубок покатился по стойке. В ее голосе было столько искреннего ужаса и материнской тревоги, что у меня снова защипало в носу. – На улице минус пятнадцать, а вы в куртке нараспашку! Да вы же синяя вся! Простынете насмерть!

– У вас есть комната? – спросила я, с трудом разлепляя губы. Голос звучал хрипло и чуждо, зубы выбивали мелкую дробь. – Я заплачу… потом. Обязательно. Я работаю, я отдам. Честно.

– Есть, есть, конечно, – засуетилась женщина, выходя из-за стойки. Она была в теплом пуховом платке на плечах. – Идемте, идемте скорее. Я сейчас чаю горячего малинового налью, а вы под одеяло. Вы одна? Что случилось-то, милая? На трассе проблемы?

– Поругались с мужем, – выдохнула я, и эти простые слова прозвучали как приговор.

– Ах, молодые, – женщина понимающе покачала головой, ведя меня по узкому коридору мимо одинаковых дверей. – Вечно вы ссоритесь из-за ерунды. Помиритесь завтра, никуда не денетесь. Главное – живы и здоровы.

Если бы это была ерунда.

Она открыла одну из дверей и пропустила меня вперед. Комната оказалась маленькой, но чистой и опрятной: узкая кровать с горой подушек под кружевной накидкой, тумбочка, продавленное кресло и пузатый чайник на столике. Женщина ушла и через минуту вернулась с дымящейся кружкой и тяжелым шерстяным пледом с оленями.

– На вот, укройся, дочка. Сними обувь-то, ноги согрей. Чай пей, он с медом. Спи. Утро вечера мудренее, – она заботливо поправила покрывало на кровати и вышла, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Я осталась одна. Села на край кровати, обхватила себя руками, в которых только-только начало появляться болезненное покалывание возвращающейся жизни, и заплакала. Беззвучно, навзрыд, уткнувшись лицом в колени, чтобы хозяйка не услышала.

Все, во что я верила последние полтора года, рухнуло в один миг. Наша любовь, наши планы на будущее, наш смех по утрам, его привычка целовать меня в макушку – все оказалось построено на огромной, чудовищной лжи. Я была для него просто тенью. Копией. Заменой женщины, которую он потерял (или которая его бросила? Я так и не поняла). Зеркальным отражением той, другой, настоящей.

Я машинально достала из кармана куртки фотографию – единственную, которую прихватила с собой, сама не зная зачем. Сунула в карман, когда выбегала, когда хватала первое, что попалось под руку. Лена смотрела на меня с немного грустной, отстраненной улыбкой. Моими глазами. Моими волосами. Моим разрезом губ. Это было не просто сходство – это было почти родство.

– Кто ты? – прошептала я в пустоту, разглядывая глянцевый прямоугольник. – И почему я так похожа на тебя? Почему он нашел именно меня?

Фотография молчала, только свет лампы бликовал на ней.

Я не стала пить чай. Просто свернулась клубочком под тяжелым пледом, все еще в куртке, не в силах раздеться, и провалилась в тяжелый, без снов, колючий сон, как в черную яму.

Я проснулась от того, что кто-то настойчиво и громко стучал в дверь. Стук врывался в голову острыми молоточками.

– Девушка! Девушка, проснитесь! – голос хозяйки был взволнованным и каким-то виноватым. – Там вас спрашивают! Мужчина приехал, говорит, муж ваш! Очень настойчивый, я ему говорю – нет никого, а он не верит!

Я рывком села на кровати. Голова раскалывалась, веки опухли и слипались, в горле пересохло. За окном уже было серое зимнее утро.

– Скажите, что меня нет, – хрипло ответила я, прижимая ладонь к виску. – Скажите, что я ушла. Что я не здесь.

– Так он же видел, как вы входили! Вон из окна его машина стоит, он, видно, всю ночь караулил! – в голосе женщины слышалась паника. – И машина у него дорогая, и вид такой решительный, не отстанет ведь! Он, кажется, не уедет, пока вас не увидит.

Я вздохнула так глубоко, будто готовилась нырнуть в ледяную воду. Встала, накинула куртку прямо на сбившуюся одежду, подошла к двери, помедлила секунду и открыла.

Саша стоял в коридоре, прислонившись плечом к стене. Он был бледен до синевы, небрит, под глазами залегли черные тени, волосы взлохмачены. Видно было, что он не сомкнул глаз всю ночь, метался, искал. При виде меня он выпрямился и выдохнул так, будто все это время не дышал.

– Алиса, – выдохнул он. Только мое имя. И в этом одном слове было столько всего: облегчение, боль, надежда, страх. – Слава богу. Слава богу, ты жива. Я обыскался. Я с ума сошел.

– Уходи, – сказала я коротко. Голос звучал глухо и равнодушно.

– Нет. Не уйду, – он мотнул головой, делая шаг ко мне. – Не уйду, пока ты не выслушаешь. Хоть убей меня, не уйду.

– Я ничего не хочу слушать, Саша. Я все увидела сама. Чего ты хочешь? Объяснить, почему у тебя хранится коробка с фотографиями твоей бывшей, которая выглядит как моя сестра-близнец?

– Алиса, пожалуйста… – в его голосе была такая неприкрытая, разрывающая душу мольба, что у меня против воли сжалось сердце. – Дай мне пять минут. Пожалуйста. Если после этого ты захочешь, чтобы я ушел и никогда больше не появлялся – я уйду. Навсегда. Честное слово.

Я смотрела на него. На любимого до дрожи, а теперь такого ненавистного и одновременно родного человека. На его затравленный взгляд, на то, как он сжимает и разжимает кулаки. В коридоре было тихо, только хозяйка застыла за своей стойкой, делая вид, что очень занята бумагами.

– Хорошо, – сказала я после долгой паузы. – Пять минут. Заходи.

Я посторонилась, впуская его в комнату. Он вошел, огляделся, но не сел, пока не села я. Я опустилась на кровать, он – на стул напротив. Мы смотрели друг на друга, и между нами висела плотная тишина.

– Говори, – сказала я, скрестив руки на груди. – Время пошло.

Саша провел ладонью по лицу, собираясь с мыслями. Потом глубоко вздохнул и начал:

– Лена, – его голос дрогнул на этом имени. – Это было десять лет назад. Мне было двадцать, ей – девятнадцать. Мы учились в одном университете, на разных факультетах. Познакомились на студенческой вечеринке, и я… я влюбился. Впервые в жизни так, по-настоящему. Безумно, отчаянно, как только можно влюбиться в двадцать лет.

Он говорил, а я смотрела на него и представляла себе этого юношу, влюбленного в девушку с моим лицом.

– Мы были вместе три года. Жили гражданским браком, строили планы. Я думал, что это навсегда. Хотел сделать предложение, купить кольцо, завести детей, состариться в одном доме. А она… – он запнулся. – Она просто ушла. Однажды я вернулся с работы, а ее вещей нет. Записка на столе: «Прости, я так больше не могу. Не ищи меня». Без объяснений. Просто исчезла.

– Почему? – тихо спросила я, хотя знала, что он не знает ответа.

– Я не знал тогда, – он покачал головой, не поднимая глаз. – Я долго не знал. Искал, сходил с ума, думал, что случилось страшное. А потом, через год, случайно нашел ее. В соседнем городе. Она выходила из подъезда с другим мужчиной, держала его под руку и смеялась. Я подошел. Она сказала, что разлюбила. Что встретила другого. Что я был просто… юношеской ошибкой.

– И ты хранил ее фото все эти десять лет? – я кивнула на свою сумку, где лежала та фотография. – Носил с собой? Пересматривал?

– Нет! – он резко поднял голову. – Алиса, нет. Я забыл про них. Честно, забыл. Я вообще старался не вспоминать тот период. Те фотографии лежали в старой коробке с университетскими тетрадями, грамотами, какой-то ерундой. Я засунул ее на антресоль и не открывал много лет. Клянусь тебе. Когда я встретил тебя, я даже не вспомнил о ее существовании.

– Не ври, – я покачала головой, чувствуя, как к горлу снова подступает горечь. – Это же очевидно, Саша. Ты выбрал меня, потому что я – ее копия. Ты увидел меня и захотел вернуть прошлое. Доиграть несыгранную роль.

– Нет! – он подался вперед, схватил меня за руки. Его ладони были горячими. – Нет, Алиса. Посмотри на меня. Да, у вас есть внешнее сходство. Я не слепой, я это вижу. И когда я случайно наткнулся на ту коробку вчера, меня самого это ударило под дых. Но вы – разные. Абсолютно, кардинально разные люди. Лена была… она была слабой. Она боялась всего: трудностей, ответственности, серьезных чувств. Поэтому она и сбежала, не попытавшись даже поговорить. А ты… Ты сильная. Ты сражаешься за нас. Ты не боишься говорить правду в глаза. Ты не убежала вчера, ты ушла, чтобы все обдумать. Я люблю тебя не за внешность, Алиса. Я люблю тебя за то, что ты есть. За твой смех, за твою дурацкую привычку грызть ручку, за то, как ты морщишь нос, когда злишься. Лены давно нет в моем сердце. Там только ты.

Я смотрела в его глаза, такие честные, такие отчаянные, полные слез, которые он с трудом сдерживал. И боль, терзавшая меня всю ночь, начала потихоньку отступать. Потому что я видела – он не врет. Он говорит то, во что верит сам.

– Я никогда не говорил тебе о ней, – продолжал он, сжимая мои руки. – Потому что мне было стыдно. Потому что воспоминания были слишком болезненными. Потому что я боялся, что ты подумаешь именно то, что подумала: будто я ищу замену, сравниваю. А я не сравнивал. Ни разу за все время, что мы вместе. Ты затмила ее сразу и целиком.

– Тогда почему ты не выбросил эти фото? – спросила я тихо. – Зачем ты их хранил?

– Я не хранил их специально, Алиса! – он развел руками, отпуская меня. – Честное слово, я про них просто забыл. Они лежали в той коробке вместе с детскими рисунками, старыми письмами от родителей, дипломами. Я не выбрасывал коробку, потому что… ну не знаю! Потому что это часть моей жизни, моей истории. Не только с ней, а вообще моей юности. А то, что внутри оказались ее фото… я просто не думал о них. Они не имели для меня значения.

– Глупо, – сказала я, и в моем голосе уже не было прежней стали.

– Глупо, – согласился он. – Очень глупо. Но это правда.

Мы молчали. Я смотрела на него, на его осунувшееся лицо, на раннюю седину в висках, на морщинку между бровей, которая стала глубже за эту ночь. И понимала, что люблю его. Люблю, несмотря на всю эту дурацкую историю.

– Саша, – сказала я наконец. – Ты должен был рассказать мне. С самого начала. Когда понял, что между нами что-то серьезное. Ты должен был сказать: «Слушай, была у меня в юности девушка, на которую ты немного похожа, но это ничего не значит». Я бы поняла.

– Знаю, – он виновато опустил голову. – Я дурак. Трусливый дурак. Прости меня, Алиса.

– Я не знаю, могу ли простить, – честно ответила я. – Мне нужно время.

– Алиса…

– Нет, послушай, – я остановила его жестом. – Ты врал мне. Не словами, но молчанием. Ты скрыл от меня огромный кусок своей жизни, который многое объясняет. Который объясняет, почему ты такой закрытый иногда. Почему ты так боялся серьезных отношений и придумал тот идиотский контракт на три месяца. Потому что она разбила тебе сердце, и ты до сих пор боялся, что это повторится.

Он молчал, только сглотнул.

– И знаешь, что самое обидное? – продолжала я. – Что я могла бы понять. Если бы ты рассказал все сам, я бы обняла тебя и сказала, что я – это я, а не она. А теперь я чувствую себя обманутой. И мне больно.

– Прости, – прошептал он.

В комнате повисла тишина. Тяжелая, вязкая, как патока.

– Я уйду, – тихо сказал Саша, поднимаясь. – Если ты хочешь. Я оставлю тебя в покое, дам тебе время. Сколько нужно. Я просто хотел убедиться, что ты в безопасности.

– Ты этого хочешь? Уйти?

– Нет, – он покачал головой, и в его глазах блеснули слезы. – Я хочу одного: чтобы ты была счастлива. Даже если это счастье будет без меня. Я это заслужил.

Я смотрела на него. На мужчину, которого любила. Который сделал мне больно, но не нарочно, а по глупости и трусости. Который сейчас стоял передо мной, раздавленный, несчастный, с мокрыми глазами, и ждал приговора, как преступник на скамье подсудимых.

– Иди сюда, – сказала я тихо.

Он поднял голову, не веря своим ушам.

– Иди сюда, – повторила я и протянула к нему руки.

Он сделал шаг, потом второй, и оказался рядом. Я взяла его лицо в свои ладони. Щетина кололась, кожа была горячей.

– Я злюсь на тебя, – сказала я, глядя в его глаза. – Очень злюсь.

– Я знаю.

– И мне нужно время, чтобы это переварить. Я не могу сделать вид, что ничего не случилось.

– Я понимаю, – прошептал он, боясь дышать.

– Но уходить я не собираюсь, – закончила я.

В его глазах вспыхнул такой свет, такая надежда, что у меня самой защипало в носу.

– Алиса…

– Тсс, – я приложила палец к его губам. – Я люблю тебя, дурака. Люблю, хоть ты и идиот. И, кажется, уже никуда от этого не денусь. Так что придется тебе теперь терпеть меня всю жизнь.

Он обнял меня так крепко, что я пискнула и чуть не задохнулась. Спрятал лицо у меня на плече и затрясся – то ли от смеха, то ли от плача.

– Спасибо, – шептал он куда-то в воротник моей куртки. – Спасибо, спасибо, спасибо. Я люблю тебя. Больше жизни. Прости меня.

– Заткнись уже, – улыбнулась я сквозь слезы, гладя его по голове. – И запомни: никогда больше не смей от меня ничего скрывать. Слышишь? Ни-че-го. Если у тебя была хоть одна бывшая, хоть сто бывших, если у тебя есть тайны, страхи, проблемы – ты мне рассказываешь. Понял?

– Понял, – донеслось глухо из моего плеча.

– А теперь вези меня домой, – я отстранилась и вытерла мокрые щеки. – Я замерзла, хочу есть, хочу в душ и спать сутки.

– Хорошо, – он улыбнулся такой счастливой, немного растерянной улыбкой, что у меня отлегло от сердца. – Всё, что скажешь. Хоть на край света.

Мы вышли в коридор. Хозяйка, увидев нас, просияла. Она стояла за стойкой с чашкой чая и смотрела на нас с материнской теплотой.

– Помирились? – спросила она, хотя ответ был очевиден.

– Помирились, – ответил Саша, беря меня за руку.

– Молодцы. А то я уж думала, старая, вмешиваться, – она подмигнула. – Живите долго и счастливо, детки. И ссорьтесь реже.

– Постараемся, – пообещала я.

Саша расплатился за номер, добавив от себя щедрые чаевые, и мы вышли на улицу. Морозный воздух обжег лицо, но теперь это было даже приятно. Мы сели в машину, он прогрел двигатель, заботливо укутал меня пледом, который нашелся на заднем сиденье, и мы поехали домой.

Я смотрела в окно на проплывающие мимо заснеженные поля, на редкие машины, на просыпающийся зимний день. Саша держал меня за руку, иногда подносил мои пальцы к губам и целовал. В машине играла тихая музыка, и пахло кофе из термоса.

Дома нас ждала разбросанная коробка, но это было уже неважно. Мы соберем ее вместе. И maybe, когда-нибудь, когда боль совсем утихнет, мы сможем поговорить о Лене спокойно. А пока – мы просто ехали домой. Вдвоем.

Глава 24
Новая возможность

Когда за мной захлопнулась дверь квартиры, я наконец-то выдохнула. Здесь пахло Сашей, деревом и уютом. Здесь было тепло. Я скинула пуховик прямо в прихожей, не в силах больше держать себя в руках. Из кухни доносился умопомрачительный запах чеснока, сливок и креветок, шипело масло на сковороде.

Я заперлась в ванной и встала под горячие струи. Вода обжигала кожу, смывая с лица дорожки от слез и остатки уличного холода. Я смотрела, как мыльная пена уходит в слив, и чувствовала, как вместе с ней уходит комок из горла. Выходить не хотелось, но я знала, что он ждет.

Я насухо вытерлась, надела его мягкий махровый халат (всегда любила воровать его) и вышла на кухню. Саша стоял у плиты, ловко переворачивая креветки в густом сливочном соусе. Увидев меня, он выключил огонь, подошел и просто обнял. Крепко, молча, уткнувшись носом в мои еще влажные волосы.

– Ты как? – спросил он, когда мы сели за стол. На тарелках дымилась паста, рядом стоял бокал с белым вином.

Я отщипнула кусочек багета, покрутила в пальцах.

– Устала, – призналась я, наконец поднимая на него глаза. – И знаешь… Опустошена. Будто изнутри всю меня вынули, перетряхнули и забыли собрать обратно.

– Я понимаю, – он накрыл мою ладонь своей. Его рука была теплой и надежной.

– Саша, – я посмотрела на него в упор. Теперь, когда стены рухнули, мне нужно было знать всё. – Расскажи мне о ней. Всё. От начала до конца. Без утайки, без купюр. Я хочу понять.

Он замер на мгновение, потом кивнул, отложил вилку и откинулся на спинку стула, уставившись в одну точку на стене, будто видел там киноленту из прошлого.

– Лена… Она была моей первой любовью. Настоящей, всепоглощающей, юношеской. Мы познакомились на посвящении первокурсников. Она училась на журналистке. Яркая, как вспышка фотоаппарата. Рыжие волосы, веснушки на носу и такая внутренняя свобода, что у меня захватывало дух. Она говорила то, что думала, носила странную одежду, цитировала Бродского и смеялась так звонко, что на нее оборачивались. Я влюбился сразу. Безнадежно и навсегда, как тогда казалось.

Я слушала молча, накручивая пасту на вилку, но не чувствуя вкуса. В груди кольнуло. Это была не ревность к прошлому, а скорее боль за того двадцатилетнего Сашу, который сейчас сидел передо мной с таким отстраненным лицом.

– Мы были вместе три года, – продолжал он глухо. – Жили то у меня в общаге, то у нее. Я работал курьером, чтобы водить ее в кафе и покупать цветы. Я думал, что это и есть счастье. Что это навсегда. Мы даже говорили о свадьбе, правда, в шутку, но я-то не шутил. А потом… Потом она исчезла. Не было ссоры, не было разговора. Просто в один день ее телефон замолчал. В общежитии сказали, что она съехала, забрав вещи.

– Ты искал ее? – тихо спросила я, хотя уже знала ответ.

– Искал, – он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. – Целый год. Обзванивал больницы, морги (молодой и глупый, думал, что случилось несчастье), искал через соцсети, через общих знакомых. Я даже съездил в ее родной город, но там дверь открыла какая-то женщина и сказала, что квартира продана. А потом я нашел ее. В соседнем областном центре, в «Одноклассниках» (тогда они еще были популярны) увидел фотографию. Она стояла в обнимку с каким-то мужчиной, ухоженная, с новой стрижкой и счастливой улыбкой. Я позвонил по рабочему телефону, который нашел в профиле. Она взяла трубку. Я сказал: «Лена, это я». В трубке повисла тишина, а потом она спокойно так ответила: «Саш, прости. Не ищи меня больше. Ты был хорошим, но… Ты был просто этапом. Мне нужно было уехать, а ты бы меня не отпустил».

– Боже, Саша… – прошептала я.

– Это было хуже смерти, – подтвердил он. – Потому что смерть не выбирает тебя осознанно. А она выбрала. И сказала, что все три года… просто плыла по течению. Что я был ее «перевалочным пунктом». Слабая, да. Я потом, спустя годы, смог это назвать. Она была слабой, чтобы строить, но сильной, чтобы рушить одним ударом.

– И после нее ты поставил на себе крест? – спросила я, хотя тоже уже знала ответ.

– Да, – он посмотрел на меня, и в его глазах была та самая многолетняя пустота, которую я, кажется, только сейчас увидела по-настоящему. – Я выстроил вокруг себя стены. Высокие, бетонные. Решил, что любовь – это самообман, химия, иллюзия, которую люди придумали, чтобы оправдать секс и совместную ипотеку. Что все равно все однажды уходят. Я жил с этим убеждением десять лет. Менял женщин, не подпуская их близко. Работал, строил бизнес. И был абсолютно пуст внутри. Пока не встретил тебя.

– А что я?

– Ты, – он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени. – Ты просто вошла в мою жизнь, села напротив в кафе и спросила, свободен ли стул. И в этот момент все мои стены дали трещину. Ты не пыталась их ломать. Ты просто была собой. Настоящей. Искренней. Ты верила в любовь так сильно, что я тоже захотел поверить. Ты заставила меня выйти из бункера.

Я смотрела на него и видела перед собой не циничного бизнесмена, а мальчишку, которому когда-то разбили сердце. Который прошел через ад, боялся даже выглянуть наружу, но все же рискнул. Ради меня.

Я встала из-за стола, обошла его и села ему на колени, обвив руками шею.

– Я прощаю тебя, – сказала я твердо, глядя в глаза. – За то, что не сказал сразу. За то, что испугался. Но с одним условием.

– С каким? – он обнял меня за талию, притягивая ближе.

– Никаких тайн. Никаких скелетов в шкафу, которые однажды вывалятся наружу. Всё, что было в твоем прошлом – хорошее, плохое, стыдное, смешное – ты мне расскажешь. Я хочу знать тебя всего. Целиком. Чтобы больше никаких неожиданностей.

– Обещаю, – он прижался лбом к моему лбу. – Никаких тайн. Ты – моя семья. Тебе я буду говорить всё.

– Хорошо, – выдохнула я и поцеловала его в уголок губ.

Мы доели ужин почти молча, но это была та тишина, которая бывает только между очень близкими людьми. Мы помыли посуду вместе, сталкиваясь бедрами и передавая друг другу тарелки. А потом, не сговариваясь, пошли в спальню.

В комнате горел только приглушенный свет ночника, отбрасывая на стены мягкие тени. Я подошла к Саше вплотную, обняла его за шею и посмотрела в глаза. В них уже не было пустоты. Там была я.

– Я люблю тебя, Саша, – сказала я шепотом. – Даже когда злюсь. Даже когда больно. Даже когда хочется тебя убить. Я все равно тебя люблю.

– Прости меня, – его голос дрогнул. – Я клянусь, я больше никогда…

– Тсс, – я прижала палец к его губам. – Хватит слов на сегодня. Просто будь со мной.

Я потянула его за ремень, притягивая к себе.

Он раздевал меня медленно, с какой-то благоговейной осторожностью. Сначала халат скользнул с моих плеч, и я осталась в одной футболке. Он стянул ее через голову, и его взгляд скользнул по моей груди, по животу. Затем он опустился на колени, стягивая с меня трусики, и поцеловал внутреннюю сторону бедра, от чего по коже побежали мурашки. Каждое его прикосновение было наполнено смыслом, будто он заново знакомился с моим телом. Я отвечала тем же – расстегивала пуговицы его рубашки, целовала ключицы, вдыхала терпкий запах его кожи, смешанный с ароматом парфюма и вечерней усталости.

– Алиса, – выдохнул он, когда мы, наконец, оба остались нагими. – Ты моя жизнь.

– Ты моя тоже, – ответила я, беря его лицо в ладони.

Мы легли на прохладную простыню, переплетаясь ногами, руками, дыханием. В этот раз не было той лихорадочной, сметающей всё на своем пути страсти, которая часто случалась между нами. Была нежность. Иссеченная, глубокая, бесконечная нежность. Он целовал меня везде – закрытые веки, мочку уха, ямочку на шее, где бешено бился пульс, ключицы, грудь, соски, живот. Он целовал каждый сантиметр, заживляя поцелуями ту боль, что причинил мне вчера. Я выгибалась под его губами, запускала пальцы в его волосы и чувствовала, как внутри меня тают последние льдинки обиды.

– Саша… – простонала я.

– Ммм? – отозвался он, не отрываясь от моего живота.

– Я хочу тебя. Пожалуйста.

Он поднялся надо мной, опираясь на локти, заглянул в глаза. В его взгляде читался немой вопрос: «Точно?». Я кивнула, обвивая его ногами и притягивая к себе.

Он вошел в меня медленно, плавно, наполняя целиком. Никакой спешки. Только ритм, в котором мы двигались как одно целое. Медленно, глубоко, до мурашек. Я смотрела в его глаза, и в них отражался свет ночника, любовь, страх потерять меня, надежда на наше бесконечное «вместе».

– Я никогда тебя не отпущу, – шептал он в такт движениям, его голос срывался на хрип. – Никогда. Ты слышишь?

– Не надо, – выдохнула я, чувствуя, как внутри закручивается тугая спираль удовольствия. – И не надо. Никогда.

Оргазм накрыл нас почти одновременно. Я вскрикнула тихо, уткнувшись лицом ему в плечо, он застонал глухо, содрогаясь всем телом. Мы замерли, тяжело дыша, мокрые от пота, счастливые до одури.

Он перекатился на бок, но не выпустил меня из объятий, прижимая к себе спиной к груди, обхватив рукой мою талию.

– Я люблю тебя, Алиса, – прошептал он мне в затылок. – Больше жизни. Больше всего на свете.

– Я люблю тебя, Александр, – ответила я, переплетая свои пальцы с его. – Навсегда.

Я заснула почти мгновенно, убаюканная его дыханием и ровным стуком сердца за моей спиной. И мне снились хорошие сны. Теплые, солнечные, без единой тени.

Проснулась я от того, что луч солнца пробился сквозь неплотно задернутые шторы и упал мне на лицо. Я зажмурилась, потянулась и открыла глаза. Саша сидел рядом, опершись на локоть, и смотрел на меня. С таким выражением лица, будто я была не просто женщиной, а какой-то драгоценной картиной в музее.

– Доброе утро, – просиял он.

– Доброе, – улыбнулась я в ответ, сладко потягиваясь, как кошка. – Ты что, совсем не спал? Сидишь и глазеешь?

– Спал, – заверил он. – Но проснулся раньше. Лежу и смотрю на тебя. И не верю своему счастью. Боюсь моргнуть, вдруг исчезнешь.

– Поэт, – усмехнулась я, пряча улыбку в подушку.

– Я же говорил – не поэт, – нахмурился он шутливо.

– Врешь, – я ткнула его пальцем в грудь. – Ты самый настоящий поэт. Просто стихи не рифмуешь, а говоришь прозой. Но это все равно поэзия.

Он засмеялся и чмокнул меня в кончик носа.

– Вставай, соня. У нас сегодня важный день. Или ты забыла?

Я резко села на кровати, придерживая одеяло у груди.

– Какой? Мы едем к деду? – догадалась я.

– Именно, – он встал и начал одеваться. – Расскажем ему, что свадьба все-таки состоится. Что мы не разбежались, а наоборот, стали только ближе.

Я замерла, переваривая.

– Саш, мы не торопимся? Может, подождем немного? Вчера такой день был…

Он подошел, сел на край кровати и взял мое лицо в свои ладони, заставляя смотреть в глаза. Его взгляд был твердым и бесконечно нежным одновременно.

– Алиса, послушай меня. Я ждал тебя всю жизнь. Сознательно я тебя не знал, но подсознательно ждал. Я десять лет прожил в темноте, потому что боялся зажечь свет. Хватит ждать. Хватит бояться. Я хочу, чтобы ты была моей женой официально. Я хочу просыпаться с тобой каждое утро, вот так, как сегодня. Хватит откладывать жизнь на потом. Давай просто будем счастливы. Сейчас.

Я смотрела на него. На этого мужчину. Моего. Родного. Самого лучшего на свете.

– Давай, – выдохнула я.

Он поцеловал меня, и в этом поцелуе было обещание всего: счастья, боли, преодоления, радости – настоящей жизни.

Я вскочила с кровати и побежала в душ, напевая что-то веселое. Всё будет хорошо. Потому что мы вместе. Потому что это наша жизнь. Настоящая.

Мы ехали в машине, и октябрьское солнце золотило верхушки деревьев, раскрашенных осенью в желтый и багряный. Я смотрела на Сашин профиль, на то, как он уверенно держит руль, как щурится от солнца, и думала о том, как стремительно все меняется. Еще сорок восемь часов назад я собирала вещи, готовая хлопнуть дверью и стереть его из своей жизни. А сегодня я счастлива. До звона в ушах.

– О чем думаешь? – спросил он, заметив мой взгляд.

– О том, что жизнь – странная штука, – задумчиво ответила я. – В ней есть место такой боли, что хочется выть. И такому счастью, что хочется петь. И, кажется, без первого не понять и не прочувствовать второго до конца. Без дна не узнаешь высоты.

– Философ, – улыбнулся он, но в глазах было понимание.

– Я же говорила – не философ, – передразнила я его интонацию, и мы оба рассмеялись.

– Алиса, – сказал он вдруг серьезно, бросив на меня быстрый взгляд. – Ты не представляешь, как я счастлив, что ты у меня есть. Что ты есть вообще на этом свете.

– Представляю, – тихо ответила я, глядя на дорогу. – Потому что я счастлива так же.

Мы въехали в распахнутые кованые ворота дедовского особняка. Машина мягко зашуршала шинами по гравию. Дед уже сидел на террасе, укутанный в теплый клетчатый плед, с чашкой чая в руках. Увидев нас, его лицо расплылось в широкой, почти детской улыбке. Он даже привстал, опираясь на трость.

– Молодежь! Наконец-то! – его голос, чуть дребезжащий от возраста, разнесся по всему двору. – Я уж думал, вы меня забыли! Идите сюда скорее, я вас заждался!

Мы вышли из машины. Саша обошел ее, взял меня за руку, крепко сжал ладонь. Я посмотрела на него, он – на меня. И мы пошли к нему. По дорожке, усыпанной желтыми листьями.