Текст книги "Спорим, не отвертишься? (СИ)"

Автор книги: Мари Скай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

– Алиса! – он резко, почти грубо поворачивает меня за плечи к себе, заставляя смотреть в глаза. В его взгляде – сталь. – Заткнись.

Я замолкаю, испуганная его тоном.

– Слушай меня. – Он говорит жестко, чеканя каждое слово. – Если бы не ты, я бы так и остался циничным, продажным ублюдком, который не верит в любовь и считает всех женщин одинаковыми. Если бы не ты, я бы женился на Веронике, которая ненавидит меня так же, как я ее, и мы бы мучили друг друга до конца дней, прикрываясь деньгами и статусом. Если бы не ты, я бы до сих пор думал, что мир – это говно, и все в нем продается. Ты дала мне больше, чем все деньги мира. Ты дала мне себя. Настоящую. Честную. Живую. И я не променяю тебя ни на какое наследство. Никогда.

– Но твой дед… – пытаюсь возразить я.

– Мой дед – старый упрямый дурак, который любит драмы и громкие заявления, – усмехается Саша, но усмешка выходит горькой. – Я позвоню ему. Объясню. По-человечески. Как внук деду.

– Он не послушает, – качаю я головой.

– Послушает. – Саша берет телефон. – Потому что я не отступлю. Потому что я буду говорить до тех пор, пока он не услышит. Или пока не охрипну.

Он набирает номер. Ждет. Я задерживаю дыхание, будто от этого разговора зависит вся моя жизнь. Впрочем, так оно и есть.

– Дед? – говорит Саша в трубку. Голос у него ровный, но я вижу, как побелели костяшки пальцев, сжимающих телефон. – Это я. Да, видел. Все видел. Нет, это не то, что ты думаешь. Это не фарс и не афера. Я люблю её. Слышишь? Люблю. По-настоящему. И если ты решишь лишить меня наследства из-за того, что я выбрал любовь, а не выгодную партию – лишай. Мне плевать на деньги. Я не откажусь от неё.

Пауза. Дед что-то говорит на том конце, я слышу только неразборчивое бормотание.

– Нет, дед, ты не понимаешь. – Саша проводит рукой по волосам. – Она другая. Она не из тех, кто охотится за деньгами. Она… она спасла меня. От цинизма, от пустоты, от одиночества. Я впервые за много лет счастлив по-настоящему. Я просыпаюсь и хочу жить. Ради неё. Понимаешь? И если для тебя это ничего не значит – значит, ты, прости меня, ничего не понимаешь в жизни.

Еще одна пауза, длиннее. Я смотрю на Сашу и вижу, как меняется его лицо – напряжение чуть спадает, в глазах появляется надежда.

– Хорошо. – Говорит он наконец. – Мы приедем. Я и она. Ты должен увидеть её своими глазами, услышать, поговорить. Тогда и решай. Договорились.

Он отключается и смотрит на меня.

– Что он сказал? – спрашиваю я шепотом.

– Сказал, чтобы мы приехали к нему сегодня вечером. – Саша кладет телефон на стол. – Он хочет встретиться с тобой. Лично.

У меня холодеет внутри. Все тело покрывается мурашками.

– Сейчас? – переспрашиваю я. – Сегодня? Когда весь интернет кричит, что я аферистка и охотница за деньгами?

– Именно сегодня. – Саша смотрит на меня внимательно, изучающе. – Именно сейчас. Боишься?

– Ужасно, – признаюсь я честно. – Больше всего на свете. Я не знаю, что ему говорить. Он решит, что я вру, притворяюсь…

– Я тоже боюсь. – Саша берет мои руки в свои. – Но если мы не поедем, он решит, что мы трусы и нам есть что скрывать. А мы не трусы, правда? Нам скрывать нечего. Потому что наша любовь – это правда. Самая настоящая.

– Правда, – повторяю я, пытаясь поверить в это.

– Тогда одевайся. – Он встает и протягивает мне руку, помогая подняться. – Поедем знакомиться с дедушкой. Обещаю, это будет незабываемо.

Глава 17
Семья?

Мы едем за город. Чем дальше от Москвы, тем реже становятся высотки, уступая место сосновым борам и аккуратным заборам кирпичных коттеджей. В машине висит особая тишина – не напряженная, а задумчивая, под аккомпанемент ровного гула мотора. Я смотрю на дорогу, но вижу лишь свое отражение в стекле и свое же нервное напряжение.

– Расскажи мне о нем, – прошу я, нарушая молчание. Мой голос звучит тише, чем мне хотелось бы. – Чтобы я знала, чего ожидать. Как мне себя вести? Что он любит? Что ненавидит?

Саша усмехается, но в его усмешке слышна гордость.

– Дед – это… легенда. Серьезно. Он не просто бизнесмен, он человек, который всего добился сам. Начинал с нуля в девяностые, с ларька, а построил империю. Представляешь? Жесткий, принципиальный, иногда кажется настоящим тираном, но… справедливый. Если он кого-то уважает, то это навсегда. А если нет – лучше держаться подальше.

– А бабушка? – осторожно спрашиваю я, вспоминая обрывки фраз, которые слышала раньше.

– Бабушка Катя, – Саша вздыхает. – Это была любовь на всю жизнь. Он смотрел на неё так, будто она только что сошла с небес, даже спустя сорок лет брака. Он носил её на руках буквально и фигурально. Когда она заболела, он продал часть бизнеса, чтобы возить её к лучшим врачам мира. А когда она умерла… – он замолкает на секунду. – Дед чуть не сошел с ума. Заперся в доме, никого не видел полгода. Мы все боялись, что он не выдержит. Выдержал, но с тех пор в нём что-то сломалось. Он стал еще более закрытым.

– Поэтому он придумал это дурацкое условие с любовью?

– Да, – кивает Саша. – Это не прихоть богатого старика. Это его принцип. Он свято верит, что настоящая любовь существует, потому что сам её пережил. И он хочет, чтобы я нашел такую же. Не просто красивую спутницу, а ту, ради которой захочется горы свернуть. Он боится, что я превращусь в пустого плейбоя, который меняет женщин как перчатки.

– А если он не поверит, что я – настоящая? Если он посмотрит на меня и увидит аферистку, которая охотится за твоими деньгами?

– Значит, мы ему докажем, – в его голосе звучит стальная уверенность, которой я не чувствую сама.

– Как? – я поворачиваюсь к нему. – Саша, я сама еще до конца не верю, что это все по-настоящему. Как я докажу это человеку, который прожил с женщиной полвека?

– Не знаю, – он пожимает плечами с честной беспомощностью, которая меня одновременно пугает и умиляет. – Но что-то придумаем. Главное – будь собой. Он фальшь за версту чует.

Машина сворачивает с трассы на узкую асфальтированную дорогу, обсаженную вековыми елями. Мы подъезжаем к кованым воротам, за которыми открывается вид на настоящую усадьбу. Я ожидала увидеть современный особняк с плоской крышей и стеклянными стенами, но это нечто иное. Старинный дом с колоннами, лепниной на фронтоне, с флигелями и огромным парком. Я смотрю на это великолепие и чувствую себя муравьем, случайно заползшим в шкатулку с драгоценностями.

– Красиво, – выдыхаю я, выходя из машины и вдыхая прохладный, пахнущий прелыми листьями и хвоей воздух.

– Здесь бабушка разбила сад, – говорит Саша, кивая в сторону ухоженных дорожек, уходящих вглубь парка. – Видишь розы? Они уже отцветают, но летом здесь рай. Дед до сих пор за ним ухаживает. Сам. Каждое утро выходит с секатором. Не доверяет садовникам. Говорит, что она с ним разговаривает через эти цветы.

– Он один живет? Совсем один? – в этой фразе столько одиночества, что у меня сжимается сердце.

– Один. С тех пор, как она умерла. Только охрана и домработница, которая приходит готовить. Но ночует он всегда один. В их спальне. Говорят, он до сих пор кладет цветы на её подушку.

Я представляю этого высокого седого мужчину, который каждое утро кладет розу на пустую подушку, и внутри что-то переворачивается. Это не просто упрямство, это верность, доведенная до абсолюта.

– Я постараюсь ему понравиться, – говорю я, скорее убеждая себя, чем его.

– Просто будь собой, – Саша берет меня за руку, сжимает её, передавая тепло и поддержку. – Помни, я рядом. Что бы ни случилось. Этого достаточно.

Мы идем по гравийной дорожке к массивной дубовой двери. Прежде чем я успеваю постучать или позвонить, дверь открывается.

На пороге стоит он.

Высокий, гораздо выше, чем я представляла. Прямая спина, седые волосы, зачесанные назад, и лицо, похожее на маску из мореного дуба. Но главное – глаза. Пронзительно-голубые, колючие, они буквально впиваются в меня, сканируют с ног до головы. В руке – массивная трость с серебряным набалдашником, но чувствуется, что она ему нужна не столько для опоры, сколько для устрашения.

– Здравствуйте, – говорю я, чувствуя, как пересыхает в горле. Я пытаюсь улыбнуться, но улыбка выходит натянутой.

Он молчит целую вечность. Потом отворачивается и сухо бросает через плечо:

– Проходите.

Мы входим в дом. Внутри пахнет деревом, воском и сухими цветами. Обстановка не кричит о деньгах, она говорит о них шепотом. Старинная добротная мебель, картины в тяжелых рамах, горки с фарфором. И повсюду – на столиках, на стенах, на каминной полке – фотографии женщин. Молодая девушка в платье пятидесятых, женщина с младенцем на руках, элегантная дама в шляпке. Бабушка Катя. Её присутствие здесь ощущается физически.

– Садись, – дед указывает тростью на старинный диван в гостиной, обитый выцветшим бархатом. Сам он грузно опускается в высокое кресло напротив, ставит трость между колен и опирается на неё руками, как на шпагу.

Я сажусь на самый краешек дивана, Саша – рядом. Сердце колотится где-то в горле.

Повисает тишина. Неловкая, звенящая, как натянутая струна.

– Чай? – спрашивает дед неожиданно, и от этого вопроса, заданного таким тоном, будто он выносит приговор, я вздрагиваю.

– Да, спасибо, – отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он, не поворачивая головы, тянется к маленькому серебряному колокольчику на столике и звонит. Тонкий мелодичный звук разрезает тишину. Почти сразу появляется женщина в скромном платье и переднике, безмолвно забирает заказ и исчезает. Мы снова остаемся втроем.

Я рассматриваю узор на ковре, чувствуя на себе тяжелый взгляд.

– Итак, – голос деда звучит неожиданно громко, и я поднимаю голову. Он смотрит прямо на меня. – Вы та самая девушка, из-за которой мой внук готов отказаться от всего. От бизнеса, от положения в обществе, от будущего, которое я для него выстроил.

Я чувствую, как краснеют щеки.

– Я не просила его об этом, – отвечаю я тихо, но твердо. – И не заставляла. Это его решение.

– Знаю, – он усмехается, и в этой усмешке проскальзывает что-то человеческое. – Сашка всегда был упрямым, как сто чертей. В меня. Если он что-то вбил себе в голову, его не переубедить ни деньгами, ни угрозами. Это я в нем уважаю.

– Я люблю его, – выпаливаю я, понимая, что тянуть резину нельзя. – Правда. Не за деньги, не за…

– Любовь, – перебивает он меня, и его голос становится жестким. – Молодые люди так легко бросаются этим словом. Для вас это эмодзи с сердечками и совместные фото в Инстаграме. А что вы, Алиса, знаете о любви на самом деле? Что вы готовы отдать за эту любовь?

Я смотрю ему в глаза. В них не враждебность, а какой-то стальной, испытующий интерес.

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Я не философ. Но я знаю точно: я готова на всё, чтобы он был счастлив. Даже уйти, если пойму, что мое присутствие делает его несчастнее, чем отсутствие. Если я – это угроза его семье, его будущему… Я уйду. Сама.

Дед смотрит на меня долго. Очень долго. Пауза затягивается настолько, что я начинаю слышать стук собственного пульса в ушах.

– Саша, выйди, – говорит он вдруг, не отрывая от меня взгляда.

– Дед, – Саша напрягается всем телом, подается вперед. – Давай без этих штучек. Мы приехали вдвоем, значит и…

– Выйди, я сказал, – голос деда звучит непререкаемо. – Хочу поговорить с девушкой наедине. Без сопливых подсказок. Или ты мне не доверяешь?

Саша смотрит на меня, в его глазах тревога и вопрос. Я чувствую, как его рука сжимает мою. Я делаю глубокий вдох и киваю ему.

– Все хорошо, – шепчу я. – Иди.

Саша нехотя встает, бросает на деда тяжелый взгляд и выходит, плотно закрывая за собой дверь.

Мы остаемся вдвоем. Тишина становится почти осязаемой.

– Рассказывай, – говорит дед. – Всю правду. От начала и до конца. Без прикрас и без того, что он тебе велел говорить. Про то, как вы встретились на самом деле.

И я рассказываю.

Я рассказываю всё. Про маму, про её долги, про то отчаяние, когда кажется, что мир рухнул. Про бар, где я мыла полы, и про то, как в этом баре появился он – молодой, красивый, пахнущий дорогим парфюмом и деньгами. Про его безумное предложение, которое сначала показалось мне оскорбительным, а потом – единственным спасательным кругом.

Про контракт. Про пункт «без чувств». Про то, как мы пытались быть деловыми партнерами и как с треском провалили этот эксперимент.

Я рассказываю про Веронику, про её подлость, про вечеринку, где всё раскрылось. Про тот ужас, когда я думала, что всё потеряно. Про скандал, который мы пережили.

Я не скрываю ничего. Даже самые стыдные моменты: как я ревновала, как злилась, как хотела сбежать, как плакала по ночам, боясь признаться себе, что влюбилась в собственного работодателя.

Дед слушает молча. Он не перебивает, не задает вопросов, не комментирует. Его лицо непроницаемо. Только глаза – эти пронзительные голубые глаза – неотрывно следят за мной, ловят каждую эмоцию.

Когда я замолкаю, во рту пересохло, а в глазах щиплет от подступивших слез. Я сжимаю руки в кулаки, чтобы не разреветься.

– Тяжело тебе пришлось, девочка, – неожиданно мягко говорит он. – Но ты не сломалась. Не прогнулась. Выжила.

– Не умею по-другому, – пожимаю плечами, стараясь улыбнуться. – Мама учила быть сильной.

– Это хорошо, – он кивает, и в его взгляде впервые мелькает что-то похожее на одобрение. – Саше нужна сильная женщина. Очень нужна. Слабые рядом с ним не выживают. Он же как ураган – сносит всё на своем пути. Нужен якорь, который удержит. Ты справишься?

– Я не слабая, – говорю я тихо, но твердо.

– Вижу, – он откидывается на спинку кресла, и впервые за всё время его поза становится чуть менее напряженной. – А теперь скажи мне, Алиса, глядя в глаза: ты действительно любишь его? Не за то, что он Саша, внук богатого деда, не за его счет в банке, не за красивую картинку, а просто за то, что он есть? За его душу, за его характер, за его упрямство?

Я смотрю ему в глаза и чувствую, как комок подступает к горлу.

– Знаете, – начинаю я, и мой голос слегка дрожит. – Когда я была маленькой, у нас были очень тяжелые времена. Мама работала на двух работах, денег едва хватало на еду. И она часто повторяла мне: «Любовь, дочка, – это когда ты готова отдать последнее, просто чтобы другой человек улыбнулся. Не потому что он тебе должен, а потому что его улыбка для тебя дороже всего на свете». Тогда я не понимала. Думала, это просто красивые слова. А сейчас… – я замолкаю, собираясь с мыслями. – Сейчас я понимаю. Я готова отдать всё. Свою гордость, свои принципы, свою жизнь, если понадобится. Просто чтобы он был счастлив. Даже если… даже если это счастье будет не со мной.

Я замолкаю. В комнате тихо. Дед смотрит на меня, и я вижу, как меняется его лицо. Суровая маска трескается, и под ней проступает что-то живое, ранимое.

Он молчит долго. Очень долго. Я уже начинаю думать, что сказала что-то не то.

Потом он неожиданно улыбается. Это не широкая улыбка, а так, легкое движение губ, но она преображает его лицо, делая его почти добрым.

– Моя Катя точно так же говорила, – тихо произносит он, и его голос теряет металлические нотки. – Слово в слово. Когда мы познакомились, у меня не было ничего. Вообще. Я жил в общаге, доедал макароны, ходил в одном пальто. А она была из очень обеспеченной семьи, дочь профессора. Родители её были в шоке. «Нищий, бесперспективный, жених из подворотни». А она сказала им: «Мне не нужны его деньги. Мне нужен он». И ушла из дома. Просто собрала вещи и ушла. Ради меня.

У него на глазах выступают слезы. Он не пытается их скрыть, не отворачивается. Просто сидит и смотрит на меня, и эти слезы текут по его морщинистым щекам.

– Я думал, таких больше нет, – продолжает он, и его голос срывается. – Думал, вывелся этот сорт. Думал, Сашка так и будет менять своих гламурных кукол, пока не состарится и не поймет, что прожил жизнь впустую. А тут ты… Ты похожа на неё. Не внешне, а вот здесь, – он прикладывает руку к сердцу. – Такая же настоящая.

– Я не похожа, – качаю головой, чувствуя, как по моим щекам тоже текут слезы. – Я обычная. У меня даже образования нет.

– Образование – дело наживное, – отмахивается он. – Душа – нет. Ты, Алиса, необычная. Ты настоящая. И я это вижу. И за это я тебя уважаю.

– Значит… – я боюсь задать вопрос, но должна. – Значит, вы не будете лишать его наследства? Мы можем быть вместе?

Он смотрит на меня. И в его глазах мелькает что-то странное – смесь хитрецы и стальной решимости.

– Буду, – неожиданно говорит он.

У меня сердце падает куда-то вниз, в пятки. Мир на секунду меркнет. Я, наверное, неправильно расслышала.

– Что? – переспрашиваю я шепотом.

– Буду лишать, – повторяет он твердо. – Слышала правильно.

– Но… но вы же сказали, что я настоящая… что я похожа на неё… Почему?

Он смотрит на меня, и вдруг в его глазах загорается веселый, почти мальчишеский огонек.

– А потому, девочка, что если он останется с деньгами, он никогда в жизни не узнает, чего на самом деле стоит. Ни себя, ни тебя. Он так и будет жить в золотой клетке, думая, что мир состоит из «Амазонок» и «Мерседесов». Пусть побудет бедным. Пусть снимет квартиру, устроится на работу, посчитает деньги до зарплаты. Пусть поймет, что счастье – это не когда у тебя есть яхта, а когда есть ради кого просыпаться по утрам.

– Но… как же бизнес? Как же всё, что вы строили?

– Бизнес я оставлю вам, – спокойно говорит он, будто речь идет о покупке хлеба в магазине. – Когда умру. А пока… пусть Саша докажет, что он мужчина. Что может содержать семью сам. Своими руками, своей головой. Без дедушкиных миллионов и папиных связей. Идет?

Я смотрю на него, открыв рот. Я не верю своим ушам.

– Вы серьезно? – переспрашиваю я. – Это не шутка?

– Абсолютно, – он улыбается уже открыто. – И знаешь что? Я, кажется, начинаю тебя любить, девочка. Ты вернула мне надежду. Ты напомнила мне мою Катю. Сидишь тут, вся в слезах, но не гнешься. Борешься. За него борешься.

У меня на глазах снова выступают слезы, но теперь это слезы облегчения и благодарности.

– Спасибо, – шепчу я. – Спасибо вам огромное.

– Не за что, – он кряхтя встает с кресла, опираясь на трость. Подходит ко мне и, наклонившись, по-отечески обнимает за плечи. От него пахнет деревом, табаком и чем-то родным. – Добро пожаловать в семью, Алиса.

В этот момент дверь распахивается, и в комнату влетает Саша. Видимо, не выдержал ожидания.

– Ну всё? – выпаливает он, переводя взгляд с меня на деда и обратно. – Вы убили друг друга или можно жить спокойно?

Дед усмехается, глядя на внука.

– Живите, – говорит он. – Только теперь придется тебе, Сашок, раскошеливаться. Я вас с контентом подписал.

Саша смотрит на меня. Я улыбаюсь сквозь слезы и киваю. Он выдыхает, подходит ко мне и обнимает, прижимая к себе так крепко, что хрустят кости.

– Я же говорил, – шепчет он мне в волосы. – Будь собой. Этого достаточно.

– Идите чай пить, – ворчит дед, направляясь к двери, но в его ворчании слышится тепло. – А то остыл уже ваш чай. Пойду велю новый самовар ставить. По-настоящему. По-нашему, по-старинному.

Он выходит, а мы остаемся вдвоем в этой большой комнате, пропахшей памятью и любовью.

– Я испугалась, – признаюсь я, уткнувшись носом в его плечо.

– Я тоже, – смеется Саша. – Но теперь всё хорошо. Правда?

Я смотрю в окно, где дед уже идет по дорожке к дому, где, наверное, из трубы скоро пойдет настоящий самоварный дым, и чувствую, как внутри разливается тепло.

– Правда, – отвечаю я. – Теперь всё хорошо.

Глава 18
Притяжение еще сильнее

Когда Саша возвращается в комнату, я и дед сидим за столом, как старые приятели. Чай давно остыл, но пирожные мы почти прикончили. Дед, улыбаясь в усы, травит байку про то, как в молодости ухаживал за бабушкой, и я искренне смеюсь, представляя его, тогдашнего, отчаянного и влюбленного.

– Что здесь происходит? – голос Саши с порога звучит так растерянно, что я чуть не прыскаю со смеху. Он стоит с двумя чашками кофе, которые, видимо, нес нам, и хлопает глазами.

Дед крякает, отставляя чашку. – Твоя невеста, внук, меня очаровала. – Он подмигивает мне, и я чувствую, как краска заливает щеки. – Поздравляю. Ты сделал правильный выбор. Впервые в жизни.

Саша переводит взгляд на меня. В его глазах – целая буря: удивление, надежда и какой-то мальчишеский испуг. Я улыбаюсь ему самой теплой улыбкой, на которую способна.

– Ты ему рассказала? – тихо спрашивает он, ставя кофе на край стола.

– Всё, – киваю я. – Честно.

– И он… – Саша не решается договорить, боясь спугнуть удачу.

– Он не лишает тебя наследства, – дед, как всегда, режет правду-матку. – Но денег пока не дам. Ни копейки. Будешь работать, как нормальный человек. Иди, устраивайся на нормальную работу, крутись сам. Пока не докажешь мне и, главное, самому себе, что ты чего-то стоишь без моего золотого парашюта.

Саша замирает. Смотрит на деда, потом на меня. В комнате повисает тишина, в которой слышно, как тикают старые часы в углу. И вдруг его лицо озаряет такая счастливая, широкая улыбка, какой я у него еще не видела.

– Дед, ты серьезно? – переспрашивает он, и голос его срывается от нахлынувших чувств.

– Абсолютно, – усмехается тот, но в глазах у него – тепло. – И еще одно. Если ты обидишь эту девочку, я тебя своими руками придушу. Понял? Она не чета тем пустышкам, которых ты раньше приводил.

– Понял, – выдыхает Саша. Он в два шага пересекает комнату и крепко обнимает деда. – Спасибо. За всё.

– Не за что, – дед хлопает его по спине, но я вижу, как он растроган. – Ладно, идите. У вас, наверное, дел невпроворот. А я старый, мне отдыхать пора. И завтрак мне тут не нужен, забирайте свои кофе.

Мы прощаемся, и я чмокаю деда в колючую щеку. На улице уже вечереет, воздух в саду густой и сладкий от цветущих трав.

– Не верится, – тихо говорит Саша, беря меня за руку. Его ладонь горячая и чуть влажная. – Ты это сделала. Ты его очаровала. Я думал, будет скандал, битье посуды…

– Я просто была собой, – пожимаю плечами. – Рассказала, что думаю. Наверное, он давно ждал, что кто-то скажет ему правду.

– Этого достаточно, – он останавливается и притягивает меня к себе, прямо посреди дорожки. – Слышишь? Этого всегда достаточно. Ты – это всё, что мне нужно.

– Саша… – шепчу я, уткнувшись носом ему в грудь.

– Я люблю тебя, Алиса.

– Я люблю тебя, Александр.

Мы целуемся в саду, под сенью старых лип, и я чувствую, как тает последний холодок страха где-то в груди. Мы справимся. Всё будет хорошо.

В загородный дом мы возвращаемся, когда совсем стемнело. Журналисты у ворот исчезли – видимо, устали ждать сенсаций и разъехались по более теплым местам. Телефоны, которые мы наконец-то рискнули включить, сначала взорвались уведомлениями, а потом покорно замолчали.

– Вымоталась? – спрашивает Саша, закрывая за нами дверь.

– В ноль, – признаюсь я, мечтая только о душе и подушке.

– Иди в душ. Я приготовлю ужин.

Я удивленно вскидываю бровь: – Ты умеешь готовить?

– Я много чего умею, – усмехается он, и в его глазах мелькает что-то такое, отчего внутри разливается приятное тепло. – Удивишься.

Я иду в душ. Горячая вода, смешанная с ароматной пеной, смывает напряжение, дорожную пыль и остатки страхов. Я стою под тугими струями, закрыв глаза, и прокручиваю в голове события этого безумного дня. Месяц назад я боялась будущего. А сейчас… сейчас у меня есть он. Есть мы. Есть надежда. И, кажется, есть ужин.

Я выхожу из душа, заворачиваюсь в большое махровое полотенце, наспех вытираю волосы и, оставляя мокрые следы, иду на кухню, ведомая умопомрачительным ароматом.

Саша стоит у плиты спиной ко мне, что-то помешивает в кастрюле. На нем только джинсы, низко сидящие на бедрах, открывающие полоску загорелой кожи на пояснице. Я замираю в дверях, разглядывая игру мышц на его спине, широкие плечи, то, как он сосредоточенно склонил голову. Желание накрывает меня горячей волной, вытесняя всю усталость.

– Вкусно пахнет, – говорю я, и мой голос звучит хрипловато.

Он резко оборачивается. Его взгляд скользит по мне – мокрой, раскрасневшейся после душа, в одном полотенце, с влажными волосами, разбросанными по плечам. В его глазах мгновенно загорается тот самый, знакомый до дрожи, голодный огонь.

– Ты пахнешь еще лучше, – произносит он, и голос его садится до хриплого шепота.

Я делаю шаг вперед. – Ужин подождет?

– Подождет, – выдыхает он, выключая конфорку.

В два шага он преодолевает разделяющее нас расстояние. Его руки ложатся мне на талию, обжигая даже через ткань полотенца. Он притягивает меня к себе так резко, что я выдыхаю ему прямо в губы. Полотенце, соскользнув, мягкой грудой падает к нашим ногам.

– Алиса, – шепчет он, глядя мне прямо в глаза. В его взгляде – обожание, нежность и дикое, первобытное желание. – Ты невероятна.

– Я знаю, – шепчу я в ответ, чувствуя, как бешено колотится его сердце о мою грудь. – А теперь заткнись и поцелуй меня.

Он коротко, удивленно смеется и тут же целует. Жадно, глубоко, отнимая дыхание.

Мы даже не пытаемся дойти до спальни. Прямо на кухне, на прохладном мраморном полу, он берет меня. Я сижу на нем верхом, и его сильные пальцы сжимают мою талию, направляя меня. Его губы на моей шее, на ключицах, на груди… Я запрокидываю голову, теряя счет времени и реальности, растворяясь в sensations, которые он дарит.

– Саша, – стону я, впиваясь пальцами в его плечи. – Саша…

– Я здесь, – его хриплый шепот у самого уха. – Я всегда здесь. Навсегда.

Мы двигаемся в одном, бешеном ритме. Отчаянно, жадно, прекрасно. Я впиваюсь ногтями в его кожу, он глухо стонет, прикусывая зубами мою ключицу. Весь мир сужается до точки нашего соприкосновения. Мы есть друг у друга. И больше ничего не нужно.

Когда шторм стихает, я бессильно падаю на него, утыкаясь лицом в изгиб шеи. Мы оба тяжело дышим, мокрые от пота. Он гладит меня по спине, пальцами путается в моих влажных волосах, целует в макушку.

– Ты моя, – шепчет он, когда дыхание немного выравнивается. – Слышишь? Навсегда.

– Навсегда, – эхом отзываюсь я.

Мы лежим на полу, в свете неяркой лампы, переплетенные, счастливые и опустошенные. За окном – глубокая ночь, усыпанное звездами небо и абсолютная тишина.

– Знаешь, о чем я думаю? – тихо говорю я, водя пальцем по его груди.

– О чем?

– О том, что самый лучший пункт в нашем дурацком контракте – это тот, который мы нарушили самым первым.

Он тихо смеется, и его смех отдается вибрацией во мне.

– Пункт «без чувств»?

– Именно. Самое лучшее нарушение в моей жизни.

– В моей тоже, – он приподнимает голову и целует меня, невесомо, в уголок губ. – В моей тоже.

Он встает, находит где-то большой плед и укрывает нас обоих. Я засыпаю в его руках, на твердом полу, но мне тепло, спокойно и бесконечно хорошо. Потому что он рядом.

Я просыпаюсь от божественного аромата свежесваренного кофе. Открываю глаза – Саша сидит рядом на полу, скрестив ноги, и смотрит на меня с такой нежностью, что сердце пропускает удар. В руках у него две дымящиеся кружки.

– Доброе утро, – улыбается он.

– Доброе, – тянусь я, и каждый мускул в теле согласно ноет, напоминая о бурной ночи. – Который час?

– Почти одиннадцать. Ты спала как убитая.

– Меня вчера… убили, – мурлыкаю я, приподнимаясь и заворачиваясь в плед. – И не один раз.

Он довольно, по-кошачьи, ухмыляется. – Кофе будешь?

– Больше жизни.

Я делаю глоток. Кофе идеальный. Как и всё, что он делает.

– Саша, – говорю я, чувствуя, как утренняя легкость сменяется потребностью понять наше «завтра». – А что теперь? С контрактом, со скандалом, с нами?

Он ставит свою кружку и берет мою руку в свои ладони. Смотрит серьезно, но без тени прежней надменности.

– А теперь, – говорит он мягко, – мы начинаем жить. По-настоящему. Контракт мы сожжем сегодня же, к чертовой матери. Скандал переживем. Я снимусь со всех этих дурацких тусовок, найду нормальную работу. Дед прав, хватит быть мальчиком на побегушках у папиных денег. А ты… ты будешь писать? Рисовать? Что ты хочешь делать?

– Я хочу писать, – тихо говорю я, понимая, что впервые произношу это вслух как цель.

– Значит, будешь писать. А я буду работать. Мы будем вместе. Каждый день. А когда дед, царствие небесное, когда-нибудь покинет нас, мы получим наследство. И будем просто жить долго и счастливо.

– Как в сказке? – улыбаюсь я сквозь подступившие к глазам слезы.

– Как в сказке, – кивает он, поднося мою руку к своим губам. – Только в настоящей.

Я смотрю на него – взлохмаченного со сна, небритого, с бесконечно родными глазами, и понимаю, что это и есть счастье. Оно не в деньгах, не в контрактах, не в решенных проблемах. Оно здесь. В нас.

– Я люблю тебя, – говорю я, и слова эти наполняются новым, глубоким смыслом.

– Я знаю, – он целует мои пальцы. – И я тебя.

За большим окном кухни встает солнце, заливая комнату золотым светом. Начинается новый день.

Начинается наша жизнь.