Текст книги "Скажи, что любишь (СИ)"
Автор книги: Маргарита Дюжева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)
Глава 9
Кирилл
– Вы, как отец, больше всех должны быть заинтересованы, чтобы ваша женщина смогла нормально доходить полный срок.
Я только хмыкаю:
– Мы в разводе.
– И что? Это как-то противоречит тому, что ребенок имеет право родиться здоровым? – строго произносит врачиха, глядя на меня поверх очков.
Мне нравится в ней то, что она не боится, не пытается угодить и подмазаться, хотя прекрасно понимает, чем такой «клиент» как я, может быть полезен или опасен для ее клиники. Вместо этого продолжает жестко отстаивать интересы своей пациентки.
– Конечно, я заинтересован, чтобы ребенок родился в срок и здоровым.
– Тогда меняйте отношение к Светлане. Что бы между вами не произошло, это касается только вас и никак не должно задевать малыша. А оно задевает. Сейчас мы остановили преждевременную родовую деятельность, но если продолжите в том же духе, то в следующий раз все может закончится плачевно.
– Думаете, дело во мне?
– Думаете, в ком-то другом? – парирует она, – Когда мужчинам рады, не просят врача ограничить контакты.
Почему-то царапает.
– Даже так, – задумчиво постукиваю пальцами по столу, – когда только успела…
Ответ мне не нравится:
– Еще до того, как вы здесь появились. И я впервые ее вижу в таком взвинченном состоянии, как сегодня. Вывод напрашивается сам собой, как думаете?
– Я думаю, кто-то слишком много на себя берет и судит о том, что его не касается.
– Вы правы. Я перешла черту. Ваши взаимоотношения мне не интересны. Меня волнует только состояние пациентки и здоровье ребенка. Поэтому прошу меня простить, – извиняется, но без тени раскаяния, – и настоятельно рекомендую отложить все травмирующие и неприятные разговоры на потом. Светлане осталось доходить шесть недель. Это крайне непростое время для женщины. Она очень уязвима и стоит на пороге нового этапа свой жизни. Если нет возможности оказать поддержку, то постарайтесь просто не добавлять проблем. Вы же понимаете, что настоящий мужчина не тот, кто стучит кулаком по столу и гнет свою линию.
Я привык гнуть свою линию. Всегда и во всем. Меня так воспитали. Или ты гнешь, или тебя гнут. Но почему-то выходя из кабинета Ирины Михайловны ощущаю неприятный привкус на языке, будто меня макнули носом в свежую кучу и для верности за шкирку подержали, не позволяя сразу подняться.
Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что намеренно давил на Светлану все это время, ничуть не сомневаясь, что она уступит. Какой смысл упираться, если все равно будет по-моему? И мне даже казалось, что несмотря на настойчивость, я достаточно мягок и деликатен.
Оказывается нет. Я ни черта не умею обращаться с беременными в общем, и с бывшей женой, в особенности. Это вообще другой мир. Квест, к которому я оказался откровенно не готов, и который запорол еще на старте.
Наше с ней прошлое было… натянутым. Мне ее навязали, не оставив выбора, всучили как приз, от которого по мнению родителей, я должен быть в восторге.
– Умница, красавица, выгодная партия. К тому же влюблена в тебя, как кошка, – так мне сказал папаша, поставив перед фактом, что этот брак выгоден нашим семьям, и если я хочу и дальше претендовать на наследство и долю в компании, то придется жениться.
В тот же миг дочь делового партнера превратилась в моих глазах из забавной девчонки в серое пятно и обузу, которую придется терпеть рядом по чужой воле. А когда увидел, как она радуется предстоящему событию, и вовсе стала восприниматься, как нечто чужеродное.
Может, мы бы и могли нормально сосуществовать, притерлись бы со временем и зажили нормально, имея в базе если уж не любовь, то хотя бы дружеские отношения и взаимное уважение, но я намеренно дистанцировался от всего, что с ней связано, вынес ее за границы того, что имеет для меня значение.
Был подчеркнуто вежлив и заботлив в рамках общих представлений о браке, но никогда не давал обещаний или надежд. Не интересовался ей вообще и никак. Не врал. Не играл. Не пытался смягчить горькую пилюлю. Не щадил. Не выбирал ее, если были другие варианты.
Очень быстро Света поняла, что радоваться нечему, и что принц, которого она так жаждала и боготворила, на самом деле циничная сволочь, превыше всего ставящая свое удобство и желания.
Иногда даже кололо где-то глубоко внутри. Особенно когда видел, как в очередной раз разочарованно вытягивается красивое лицо и в глазах появляется горечь разочарования, как вместо открытости проступает холодная броня и равнодушие. Наверное, поэтому и отпустил, хотя предки с обоих сторон были против. Понимал, что сдохнет она рядом со мной, что рано или поздно, наказывая за собственное бессилие, доломаю и даже не замечу этого.
Олень. Благородный. Породистый.
Теперь это благородство вышло боком. Потому что девочка повзрослела, смыла в унитаз раздолбанные в хлам розовые очки и, нахлебалавшись сладкой жизни рядом со мной, совершенно не горит желанием снова окунаться в прелести счастливого замужества.
Раньше против брака был я, теперь – она.
Я ее не устраиваю, как муж. И было бы странно, скажи она обратное, потому что в прошлый раз я знатно прошелся по ее чувствам и обесценил все, что мог.
В другой ситуации над таким виражом можно было бы посмеяться, но сейчас вообще ни хрена не смешно. Потому что это тупик – Свете лучше без меня, а я не могу допустить, чтобы мой сын или дочь были без отца.
Остается только одно. Попытаться наладить контакт со своей бывшей женой.
Прежде чем зайти в палату к бывшей жене, я торможу на пороге. Просто стою и смотрю. На то, как кусает губы, не отрывая грустного взгляда от окна, на трубку капельницы, тянущуюся к правой руке, на живот, рассеянно накрытый подрагивающей ладонью.
На фоне белых простыней и подушек она кажется еще бледнее. Такая одинокая, маленькая и беззащитная, что екает в межреберье, и с дикой ясностью накатывает непривычная мысль, что был сволочью, и тогда, и сейчас. Что она была права, когда говорила, что рядом со мной одиноко и холодно.
Не этого ли я добивался? Этого. Тогда почему сейчас нет удовлетворения, а только горечь разливается по языку, и в груди давит?
Стучу по косяку, обнаруживая свое присутствие. Света даже не смотрит в мою сторону, криво усмехается и тянется за стаканом сока, стоящим на тумбочке:
– Я очень устала, Кирилл. Хочу спать. Еще раз спасибо за помощь, но…
Ноль интереса. Просто ноль и все. Все тщательно убрано за высокую стену, напоказ только реальная усталость. Я сам отучал ее от утомляющих, радужных эмоций в моем присутствии. Вспоминаю, как она смотрела на меня вначале, сравниваю с тем, как реагирует сейчас – небо и земля. Кажется, я и правда хороший управленец, мастерски достигаю любых целей, какими бы дурацкими и жестокими они ни были.
Ходить вокруг да около я не привык. Поэтому подтягиваю стул, сажусь напротив бледной, почти прозрачной жены и твердо произношу:
– Я надолго не задержу. Просто хотел сказать, что был не прав. Я не должен был давить на тебя.
Задумчивый взгляд, который очень сложно прочитать:
– Кирилл, ты болен? Или у меня все настолько плохо, что ты напоследок решил побыть хорошим?
С каким-то неуместным изумлением, понимаю, что мне не верят. Не знаю, чего ждал, но точно не того, что мои решительные слова и признание собственной вины, будут восприняты, как белый шум.
В этой палате мне не верят…или в меня не верят. Хрен разберешь. И я пока не понимаю, как с этим работать.
– Ты знаешь, я привык решать проблемы напором, но…В общем, я хочу все сделать по-человечески. Давай зароем топор войны и попробуем начать нормально общаться, – предлагаю ей мировую.
Понятно, что друзьями мы вряд ли станем, и о беспрекословном доверии тоже речи не идет, но вести себя как взрослые люди, у которых скоро родится ребенок, для начала будет достаточно…
– Точно болен, – ставит стакан обратно, – я с тобой не воевала и воевать не собираюсь. Холодный нейтралитет меня вполне устраивает. Насчет нормального общения – я не против. Сугубо по поводу ребенка, без излишеств, и желательно в строго оговоренные часы, чтобы не доставлять неудобств, и не мешать друг другу жить. Плюс – никакого давления с твоей стороны. Со своей – обещаю лишний раз не отсвечивать и не путаться под ногами.
А девочка действительно выросла…
Несмотря на то, что голос немного подрагивает, Света говорит четко и без сомнений, не ведется на обещания, не юлит. И ничего от меня не хочет. То странное ощущение, когда привык к женскому вниманию и ожиданиям, неизменно связанным с выгодой, а тут полный штиль.
Ладно. Будем разбираться по ходу.
– Я больше не стану тебя дергать насчет врачей, – делаю первый настоящий шаг навстречу, наступая на горло собственным принципам, – Можешь, оставаться здесь. С той клиникой, я сам все улажу.
Это не блажь, и не беспочвенная уступка. Хрен бы я ее тут оставил, если бы не понравилось. Но Ирина Михайловна оказалась не так плоха, как я думал, и уж точно не так проста, как могло показаться на первый взгляд. То, как она отстаивала интересы своей пациентки меня подкупило.
Немного удивления мне все-таки перепадает:
– Вот это поворот.
– Но я буду в курсе всего, что с тобой происходит.
– Не сомневаюсь.
Не сомневается она…
Я тут перед ней чуть ли не на шпагат сажусь, могла бы и улыбнуться.
Да, меня раздражает, что теперь, когда я стараюсь наладить контакт, в ответ нет никаких эмоций. Только вежливая отстраненность.
В палату входит медсестричка и забирает опустевшую капельницу:
– Как вы себя чувствуете?
– Спасибо, уже лучше. Только глаза слипаются, – вот тут Света улыбается, причем искренне и от души. Но стоит только посмотреть на меня, как улыбка меркнет. Губы поджимаются в тонкую линию, и вздох звучит так явно, и так выразительно, что нет смысла его игнорировать.
– Ничего. Поспите и все пройдет, – медсестра заботливо поправляет подушку, укрывает одеялом большой живот.
Всему свое время. Похоже, на сегодня я свой лимит выбрал, поэтому поднимаюсь на ноги:
– Я пойду. Отдыхай. Если что-то потребуется – звони.
– У меня все есть.
– Света!
– Хорошо, позвоню, – покладисто кивает, и не дожидаясь, когда я свалю, укладывается на бок. Слишком наигранно зевает и закрывает глаза.
Из палаты я выхожу в крайней неудовлетворенном состоянии, прекрасно зная, что не позвонит, даже если с голоду подыхать будет.
И вот что теперь со всей этой хренью делать?
Давить нельзя, запрещать или приказывать нельзя, заставлять нельзя. Ничего из прежних инструментов с ней использовать нельзя. А я по-другому не умею! Меня не учили. И не предупреждали, что однажды все перевернется с ног на голову и придется наощупь искать тропу там, где раньше сам устроил хаос.
Глава 10
После того, как Кирилл ушел, я пытаюсь уснуть, но ни черта не получается. Несмотря на жуткую слабость, в голове звенит и крутит, и скачут мысли о том, как быть дальше.
Не понравился мне последний взгляд Смолина. Неправильный он какой-то – слишком задумчивый, будто бывший муж пытался решить проблему мирового масштаба, и чего в нем точно не было, так это намека на желание отступить.
– Упертый у тебя папаня, – вздыхаю, когда чья-то маленькая пятка впечатывается в подреберье, – не сопрешь.
Интересно, что он имел в виду, когда говорил, что хочет сделать по-человечески? Собрался включить заботливого супруга? У него где-то есть такой тумблер? Я если честно не сильна в Смолинской комплектации, меня как изначально выставили за ледяную стену, так и не подпускали близко, ни к делам, ни к личному.
Все, что я мне было доступно во времена нашего брака – это исподтишка наблюдать за тем, каким он может быть с другими. С друзьями веселый, с партнерами предельно собранный и ответственный, с семьей заботливый. Со своими девками – лениво-отстраненный потребитель.
Мне же и этого не доставалось. На их прелести он хотя бы временно велся, отключая снежного принца, а я всегда была посторонней. Да, периодически спали вместе, каюсь. И это только моя вина. Кирилл бы запросто обошелся без раздачи супружеских долгов, но мне так хотелось хоть как-то…хоть немного… Почувствовать себя желанной. Почувствовать его рядом с собой.
И каждый раз моя гордость рыдала где-то в темных закоулках души, а другая я, наивная, верящая, что в любой сказке должен быть счастливый конец, тянулась к ледяному пламени, чтобы сгореть дотла. А потом, оставшись наедине с собой неизменно рыдала, ненавидя себя за слабость, давилась горьким привкусом подделки, и часами стояла в душе, пытаясь смыть с себя чужие прикосновения и забыть. Но проходило совсем немного времени и я, снедаемая ревностью и неубиваемой любовью, снова ползла на брюхе, готовая выпрашивать хотя бы крохи его внимания.
– Идиотка, – стону и натягиваю одеяло на голову. Мне стыдно за саму себя, за то, что не могла быть сильной, когда того требовали обстоятельства. За то, что раньше не посмела вырваться из клетки, в которую так радостно и добровольно заскочила.
Хотя плюс все-таки есть. Маленький, но с очень острыми пяточками. И я очень жду встречи с ним. Глажу живот, успокаиваюсь и разморенная препаратами все-таки засыпаю.
А вечером снова процедуры. Пока медсестричка колдует с капельницей, Ирина Михайловна строго отчитывает меня за безалаберность:
– Светлана, что я вам говорила? Покой и умиротворение. Покой и умиротворение! – повторяет с нажимом, – Вы мне обещали, что все дурные мысли будете от себя гнать, от неприятностей абстрагироваться, а в итоге приехали не то, что с тонусом, а с преждевременной родовой.
– Так вышло, – вздыхаю, – последние несколько дней выдались сложными, и я не справилась.
– Из-за этого мужчины? Вашего бывшего мужа?
Киваю, невольно замечая, как медсестра заливается краской, когда речь заходится о Смолине. Понравился…
В этом весь он. Пришел, увидел, победил и даже не заметил. Я уверена, он и внимания не обратил на скромную работницу клиники, а она бедняга стоит, краснеет, губы от волнения кусает. Кстати, губы маленькие и неровные, так что шансов у нее нет, учитывая какие свистки Кирилл обычно выбирает.
Она перехватывает мой взгляд и краснеет еще сильнее. От волнения у нее дрожат пальцы, и она случайно дергает трубку капельницы.
– Юля! – тут же реагирует врач.
– Простите, – медсестра виновато втягивает голову в плечи и выглядит совсем несчастной.
Я только усмехаюсь:
– Ничего страшного.
Провожаю взглядом ее ссутуленную фигурку и невольно думаю о том, что в свое время выглядела так же жалко, пытаясь понравиться Кириллу.
– Я надеюсь, он осознает всю серьезность вашего положения? – Ирина Михайловна возвращается к нашему разговору, – И что вам нужна поддержка, а не проблемы с нервами?
– Вроде, да.
– Учтите, что если такое повторится еще раз, я запру вас в клинике вплоть до рождения ребенка и сама ограничу травмирующие контакты, если вы этого сделать не в состоянии.
Кстати, неплохая идея. Может, согласиться? Сидеть в палате, никого не видеть, не слышать, медитировать? Но стоит только представить добровольное заключение, как становится тошно. Нет, я так не смогу. С недавних пор у меня аллергия на клетки, какими бы золотыми они ни были.
Поэтому клятвенно обещаю Ирине Михайловне держать себя в руках и не нервничать по пустякам.
Но тем же вечером снова нервничаю. Потому что приходит уже знакомая медсестра с огромным букетом розовых роз.
– Сюрприз для вас. Смотрите, какая красота.
Ставит вазу на тумбочку рядом с кроватью и, восторженно вздыхая, поправляет тугие, сочные бутоны.
– Вам очень повезло с мужчиной, – роняет и тут же заливается краской, осознав, что ляпнула лишнего, – простите… но такие красивые цветы. Это, наверное, очень приятно.
Ага, приятно. Очень. Аж руки от приятности вспотели.
Мне даже не надо смотреть карточку, чтобы понять от кого веник. За версту чувствуется Смолинский отпечаток. И меня бомбит от этого.
Он издевается? Никогда цветов не дарил, а тут решил порадовать? Смешно.
Но самое главное, откуда он вообще знает, что я люблю розовые розы?
***
На следующий день ко мне прискакала Ленка. Как всегда шальная, бодрая с какой-то дурнинкой в глазах.
– Влюбилась что ли? – я подозрительно спрашиваю у подруги, которая суетится вокруг меня, как курица вокруг яйца.
– Что? Нет! – возмущается она, но предательский румянец растекается по щекам.
– Точно влюбилась.
– Нет.
– Значит просто с кем-то провела бурную ночь?
– Нет!
Румянец становится в два раза ярче, выдавая ее с головой.
– Колись, что за принц такой прекрасный нарисовался.
– Никто не нарисовался. Я просто вкусно поела.
– Так вкусно, что аж светишься? Какой-то супер пирожочек урвала? – я продолжаю допытываться, а Ленка пыхтит как паровоз.
– Отстань!
– Неа. Мне скучно, а тут ты такая румяненькая. Грех не докопаться.
– Ты бессовестно пользуешься своим положением! Знаешь, что беременных душить нельзя.
– Никак нельзя. Их можно только холить, лелеять и кормить вкусняшками. Поэтому колись.
Лена закатывает глаза, потом берет стул и садится напротив меня.
– Лучше, расскажи, как ты умудрилась в больницу загреметь. Нормально же все было.
Улыбаться сразу перехотелось. Досадливо машу рукой и отвожу взгляд.
– Смолин?
Киваю.
– Наорал?
– Нет.
– Обидел?
Уже давно…
– Его внезапно стало слишком много вокруг меня.
Она кивает на цветы:
– Он?
– Он.
Он некоторое время молчит, потом недоуменно спрашивает:
– Исправлять что ли решил?
– Понятия не имею. Сказал, что в этот раз хочет сделать по-человечески.
Снова тишина. Сидим две такие нахохлившиеся, думаем, вздыхаем. Наконец, Ленка выдает:
– Ох уж эти мужики.
– И не говори-ка…
– Сначала нахеровертят, а потом цветы таскают. Будто это пилюля от всех проблем.
Пилюля или нет, но на языке горько, когда смотрю на розы. А раньше бы кипятком после такого подарка брызгала, сделала бы миллион фотографий и любовно гладила каждый лепесток.
– Что планируешь делать?
– У меня не слишком большой выбор.
– Ну как же…можно отравить его, треснуть по голове, чтобы обо всем забыл или сбежать, чтобы никогда не нашел, – Ленка пытается шутить, но выходит так себе, и она это понимает, – прости. Пытаюсь отвлечь.
– Да нормально все, – я жму плечами и устало опускаюсь на подушки, – будем налаживать контакт. Уж не знаю, получится ли по-человечески, но попробую. Ради ребенка. Пусть Кирилл оказался хреновым мужем, но имеет право быть отцом...если захочет. А все эти обезьяньи ужимки – типа никогда ему не скажу, это только мой секрет – бред собачий и детский сад. Я бы и так, и так сказала ему после рождения, но сложилось иначе, поэтому придется выгребать из того, что есть.
– Молодец ты все-таки. Сильная. Я бы так не смогла.
Да какая сильная? Сердечко-то вон как колошматит. Страшно, грустно и одиноко.
– А что мне остается? От Смолина так просто не отмахнешься, не тот вариант. Придется подстраиваться.
– И замуж за него пойдешь?
– Вот от этого я, пожалуй, откажусь. Пусть на свистках своих женится, а мне прошлого раза хватило выше крыши. Становиться несчастной женщиной-нянькой, назначение которой сидеть дома, тереть детям сопли и лишний раз не отсвечивать, не собираюсь. Я еще молодая, красивая и все у меня впереди, да и на Кирилле свет клином не сошелся.
– Ну, слава Богу, – облегченно выдыхает Лена, – я уж боялась, что ты снова умирать из-за него будешь.
– Не буду. Не хочу.
У меня теперь другие приоритеты и другие планы на жизнь, в которых нет места слепой безответной любви к мужчине, которому нет до меня никакого дела.
Как там говорится? Люби себя, чихай на всех и в жизни ждет тебя успех?
Пожалуй, сделаю это своим девизом по жизни.
Мне так и не удается раскрутить Ленку на разговор о том, почему она светится, как начищенный пятак. Вроде открытая она, ничего в себе не держит, но порой создается впечатление, будто скрывает что-то. Или кого-то…
После ее ухода у меня очередная капельница, обед и тихий час. Та медсестра, которая вздыхала на букет от Смолина больше не приходит, хотя я слышу ее голос в коридоре. Кажется, она меня ревнует к моему бывшему мужу. Так глупо, и так смешно. Я до сих пор не могу понять, как он это делает? А впрочем, не важно…
Вечером мне звонит Славка. Добрая Леночка уже растрепала ему, что я больнице и по какой причине туда попала.
– Что, Светлана Батьковна, стоило мне только свалить в командировку, как ты в разнос пошла?
– Нет, – невольно улыбаюсь.
Мне приятно слышать его голос. У него своя магия. Если у Смолина – это ломать одним взглядом и внушать зависимость, то у Славы – успокаивать и поднимать настроение. Мой антидепрессант.
– Ну как же нет. С муженьком бывшим опять спуталась.
– Да на фиг он мне сдался? – смеюсь, – когда у меня есть ты.
– Смотри у меня! Будешь хулиганить и крестницу мою обижать – получишь по заднице.
Я в притворном ужасе охаю:
– Только не это. Не наказывай меня большой грозный дядька. Обещаю исправиться и стать хорошей девочкой.
– То-то же! – в трубке довольное фырканье, – тебя когда выписывают?
– Дней через пять. Врач сказала, что пока не прокапает меня по полной, и не убедиться, что все в порядке, не выпустит меня.
– Ну и правильно. Я как раз вернусь к этому времени и заберу тебя.
– Буду ждать.
– Ладно. Побежал я, не грусти. Целую в нос.
– И я тебя.
Откладываю телефон в сторону и улыбаюсь. Правда не долго, потому что, когда оборачиваюсь – вижу Смолина в дверях палаты.
Стоит, подпирая плечом косяк, и сложив руки на груди, исподлобья смотрит на меня.
– Чем обязана? – пытаясь скрыть волнение, спрашиваю не то, чтобы грубо, но уж точно не ласково.
Улыбка, еще недавно светившаяся на губах, окончательно сползает, когда Кирилл молча выпрямляется и идет ко мне. Физиономия у него странная. Вроде и холодная, как обычно, но в изгибе бровей, в недовольно-поджатых губах проскакивает возмущение.
Я мысленно прогоняю разговор со Славкой, пытаясь понять, что услышал бывший муж, раз броня трещину дала. Вроде ничего особенного, дурачество и не более того. В любом случае это не его дело.
– Кто это был? – склоняется ко мне, придавливая морозным взглядом и не сомневается, что отвечу
Теперь уже возмущение накатывает на меня:
– Считаешь, у тебя есть право задавать такие вопросы?
– Есть.
Он снова включает твердолобого барана, готового прошибать стены на своем пути, но сейчас не та ситуация, чтобы я передним отчитывалась.
– Ошибаешься.
– Опять этот Слава?
– Даже если и так, то какое твое дело? Я же не спрашиваю, где ты, с кем ты, чем занимаешься и как проводишь свободное время.
Он раздраженно ведет плечами:
– Так спроси. Отвечу.
– Мне это неинтересно, Кирилл. Личная жизнь бывшего мужа меня не касается.
Смолин, не отрываясь, гипнотизирует взглядом, а я подумываю о том, что надо предупредить персонал, чтобы в следующий раз его не пускали без приглашения. О каком спокойствии вообще может идти речь, когда он рядом? Пусть я научилась держать ледяную маску, но это не означает, что и внутри я так же холодна.
– Что тебя с ним связывает?
– Кто его знает, – небрежно жму плечами, – может любовник, а может будущий муж… Я уже говорила, что тебя это не касается?
Прости, Славка, что подставляю, но меня просто бомбит от этого наглого типа, считающего, что в праве пытать меня вопросами, только потому что у меня в животе живет его ребенок.
– Будущий муж у тебя только один. – усмехается Смолин и отходит, возвращая мне желание дышать.
– И это не ты, – парирую в ответ на очередную наглость.
Что удивительно, он не злится. Только кивает, мол да-да, непременно, и переводит разговор на другую тему:
– Я узнал у Ирины Михайловны, когда тебя будут выписывать. Если никаких осложнений не возникнет, то через три дня.
– Здорово, – ворчу.
– Я тебя заберу.
У меня не складывается пазл, не сходятся входные данные с тем, что получается по итогу.
– Кир, тебе заняться нечем? – спрашиваю, не скрывая недоумения, – внезапно вся работа закончилась, и у тебя появилась тьма лишнего времени, которого тебе не жалко на фигню?
– Я никогда не трачу время на фигню. Только на важное.
Сердечко предательски сжимается. Давно ли я стала важным?
Но буквально через мгновение прилетает отрезвляющая мысль, что речь не обо мне, а о моем беременном животе. Поэтому прячу неуместную обиду поглубже, и беспечно предлагаю:
– Тебе вовсе не обязательно это делать. Вызову такси. Или Ленку попрошу – она с радостью заберет. Или…
– Я приеду.
Я сдаюсь. Знаю, что с ним бесполезно спорить, поэтому обреченно машу рукой:
– Делай, как знаешь.
Кирилл кивает, принимая мой ответ, как само собой разумеющееся.
– Еще хотел обговорить пару моментов, – выжидающе смотрит на меня.
Не отстанет ведь. Я вздыхаю, приваливаюсь к мягким подушкам и даю отмашку:
– Давай уже, вываливай.
Все равно не отвертеться, так что пусть говорит.
– Мне нужно, чтобы ты выбрала день и приехала ко мне.
– На работу?
– Домой, – спокойно добавляет Смолин.
– Сразу нет.
Не обращая внимания на мою вытянувшуюся физиономию и протест, он продолжает:
– Мне нужно, чтобы ты встретилась с дизайнером, выбрала комнату, которую будем переделывать под детскую.
Точно издевается. Просто вот глумится по-черному.
– Зачем, Кирилл?
– На всякий случай, – хмыкает, – чтобы все было готово к тому моменту, когда ты передумаешь.
– Кто-то обнаглел?
– Кто-то думает о будущем, – кажется, его ни капли не смущает, что я невольно тянусь за второй подушкой, чтобы кое в кого швырнуть, – это первое. Теперь второе. Ты можешь, поговорить с матерью, если она тебе позвонит?
– А она должна позвонить? У меня от нее только один пропущенный недельной давности.
– Я запретил тебя дергать и нервировать. Всем. В том числе и ей.
Прямо всем? Вот просто каждому?
И тут до меня доходит, что я уже который день не слышала отца, его пламенных приказов и ультиматумов. Даже гневных сообщений и то не было. Полнейшая тишина. Обалдеть.
– То есть нервировать меня можешь только ты? – нервно усмехаюсь, а у самой бешено грохочет в груди.
– Мне положено по статусу.
Это что сейчас было? Он пошутил что ли?
– В общем, если захочешь с ней поговорить – дай знать, она с тобой свяжется в удобное для тебя время. Сразу предупреждаю, там миллион идей. Начиная от того, как лучше назвать и заканчивая тем, в каком ВУЗе будет учиться.
Мать у него, в отличие от сдержанного сына и стального мужа, дама шебутная. Ни секунды на месте не сидит, всегда чем-то занята и фонтанирует идеями. Я помню, как она занималась подготовкой к нашей с Кириллом свадьбой. Там разве что горы ходуном не ходили, и Земля вспять не повернулась, от ее кипучей энергии.
– Я подумаю.
Нам все равно придется общаться после рождения ребенка, но пока мне надо немного времени, чтобы придти в себя и подготовиться.
Как ни странно, но Кирилл не настаивает на немедленном звонке и спокойно принимает мой размытый ответ.
Что-то странное с ним творится. Заболел что ли?
