Текст книги "Скажи, что любишь (СИ)"
Автор книги: Маргарита Дюжева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)
Глава 8
Я специально пью кофе не торопясь, чтобы по возможности успокоиться и остыть. Очень хочется найти какой-нибудь стабильный островок внутри себя, и спрятаться на нем от все доброжелателей, уверенных, что имеют право совать нос в мои дела и навязывать свои условия.
Очень хочется. Правда. Но ни черта не выходит.
Беременные гормоны зашкаливают, в висках грохот, во рту горечь. Все мои планы быть спокойной, уверенной и холодной идут по одному месту, стоить только вспомнить Кирилловское невозмутимое «Касается». И я все-таки сдаюсь.
Иду в свою комнату, одеваюсь, не слишком заботясь о том, чтобы произвести впечатление. Не крашусь. Не навожу марафет и не пытаюсь сделать из себя конфетку. Мне плевать, что подумает обо мне мой бывший муж. Даже наоборот хочется, чтобы он посмотрел на меня, сморщился, будто чего-то невкусного под нос подсунули, и решил, что такая, как я ему не подхожу. Что губошлепины лучше, и что детей он еще сто штук настрогает.
Расползаясь на подтаявшем снегу, ползу к машине. Шапка скатывается на бок, пуховик кажется тесным и неудобным, угги хлябают. Короткий путь отнимает много сил и еще больше раздражает, усиливая мой запал.
Я злюсь. Еду не так аккуратно, как обычно, резко бью по тормозам и даже пару раз хлопаю по клаксону, чем зарабатываю недовольные взгляды других автомобилистов. Наверное, думают, что насосала на права. Пусть. Плевать.
Из-за нерасчищенных дорог, увязнувших в снежной каше, путь до Смолинского офиса занимает уйму времени и выматывает меня так, что хочется присесть на кожаный диванчик, вытянуть ножки и отдохнуть.
Но когда вижу мужчин в деловых костюмах с дорогими портфелями и лицами такими, будто вся Вселенная у их ног, злость снова набирает обороты.
К черту!
Иду к проходному пункту. Я не записана, у меня нет ни пропуска, ни пригласительной карты, но турникет передо мной плавно отъезжает в сторону. Охранник, который сидит за пультом приветливо машет рукой, узнав жену одного из своих работодателей.
Не в курсе бедолага, что я давно не жена, и что у меня сейчас внутри тысячи демонов жаждут кровавой расправы. Знал бы – не пустил бы ни за что.
Я невозмутимо прохожу к лифтам. Мне хватает внутреннего стержня чтобы не бежать, не дергать свой шарф, как бывает в моменты волнения и вообще ничем не выказывать своего состояния.
Вежливо киваю попадающимся навстречу людям. Некоторые кажутся знакомыми, но лишь мельком. Кир никогда не подпускал меня близко к работе, никогда не вводил в круг своих коллег и знакомых, предпочитая держать нелюбимую обузу подальше от того, что действительно ему дорого и интересно. Поэтому все эти персонажи просто едва знакомые отблески. Мне нет до них никакого дела.
Возле лифта останавливаюсь рядом с мужчиной лет сорока пяти в костюме стального цвета и женщиной примерно такого же возраста. Тоже в костюме стального цвета. С идеальной прической и дорогим маникюром. А я разобранная, как мышка-норушка после спячки. На миг становится стыдно за свой внешний вид, но потом вспоминаю, что я здесь не для того, чтобы очаровывать посторонних людей, а чтобы разобраться с Киром.
Оцепенение и стеснительность тут же уходят на задний план. Киваю с уверенной улыбкой:
– Добрый день.
Смолин на двадцать третьем. Зайдя в лифт, я тыкаю нужную кнопку и занимаю самый дальний угол. Кроме меня в кабину входят те двое, какой-то мужчина, трущий платком покрасневший от натуги потный лоб, и в самый последний момент заскакивает девушка в белой блузке и такой узкой черной юбке, что кажется будто вот-вот и от неосторожного движения она расползется на подтянутых булках.
Я замечаю эту дамочку только потому, что у нее ярко накрашенные пухлые губы. Мой личный триггер.
Она мне не нравится.
У нее узкие лодочки на высоких шпильках. Чертовски неудобные, я знаю. В них можно красиво сидеть, но никак не бегать весь день по этажам с рабочими поручениями. Значит, надела не просто так, а чтобы похвастаться длинными ногами.
Впрочем, весь ее образ заточен на привлечение мужского внимания. Банальная мелкая хищница, заплывшая поохотится в богатый водоем. Таких всегда полно в том месте, где крутятся деньги. Ничем не лучше и не хуже других щучек, уверенных что лучший способ устройства в жизни – это волшебная пися.
Не мне ее осуждать. Кто как может, так и вертится…
Но, сука, эти губы…
Пара выходит на седьмом этаже, потный мужик на четырнадцатом. Кто-то еще входит-выходит, но я даже не замечаю кто это. Зато со щучкой едем до двадцать третьего.
Когда лифт останавливается на заветном этаже, я не могу сдержать тихий смешок. Даже неинтересно насколько далеко эти «совпадения» зайдут.
Она бросает на меня быстрый, недовольный взгляд. Замечает живот и скривившись отворачивается. Я ей не интересна. Она больше занята тем, что поправляет волосы, перекидывая их с одного плечо на другое, и незаметно расстегивает верхнюю пуговку на блузке. Ничего предосудительного, все в пределах дресс-кода. Если бы она не сделала этого при мне, я бы и не заметила.
Пропускать вперед беременных ее явно не учили. Она выскакивает из лифта, стоит только распахнуться дверям. Впрочем, далеко это чудо убежать не может.
Я была права насчет туфель. Жмут. Поэтому полдороги она идет, охая и прихрамывая, и только возле дверей в кабинет выпрямляется. Втягивает попу, выпячивает грудь, походка от бедра.
И да.
Она идет в кабинет Смолина.
Я не тороплюсь нырять следом за ней. Притормаживаю перед дверями в приемную, считаю до десяти, и с каждым счетом пульс разгоняется все сильнее.
Не знаю, зачем мне это нужно. Возможно, хочу напомнить себе кто такой Смолин, будто был хоть один шанс об этом забыть. Или что-то доказать. Или может быть надеюсь…
– Десять, – криво усмехаюсь и толкаю дверь.
В приемной никого. Секретарша где-то бродит.
– Надо же какое совпадение, – хмыкаю, чувствуя, как за один миг пересохли губы.
Провожу по ним таким же пересохшим языком. От волнения начинает подрагивать под коленями.
Да что там подрагивать! Когда я подхожу к двери, ведущей непосредственно в кабинет Кирилла, меня уже трясет, как осиновый лист.
Напоминаю себе свои же собственные слова, которые так зло бросала Кириллу.
Четыре месяца в официальном разводе. Вопросы неуместны.
Претензии тем более.
Они и во времена нашего брака не имели никакого значения, а сейчас и подавно, но в груди предательски давит. Я пытаюсь заставить себя быть равнодушной, стальной, ледяной, да хоть сухой. как соленая вобла, но слабое сердце дает сбой.
Меня будто назад откидывает, к тому самому моменту, когда я впервые узнала, что Смолин не собирается хранить верность навязанной нелюбимой жене.
Тот день навсегда отпечатался в моей памяти, как самый позорный и убийственно циничный.
Тоже зима. На улице снег, у меня в голове розовые влюбленные пони и миллион бредовых фантазий о счастливой семейной жизни. Я купила Смолину подарок, какую-то романтическую дребедень, по причине скудоумия посчитав, что ему будет приятно. На мои звонки он не отвечал. Ну, думаю, сюрприз сделаю. Приехала к нему на работу, а его там и нет. Девочкой тогда я была упоротой, поэтому пробила по приложению, где находится муженек и поехала туда. Меня не смутило ни то, что это ресторан, ни то, что время вроде как не обеденное. Мало ли встреча с коллегами… Ага, сейчас. С бабищей там была встреча. Помню, как я кричала ему:
– Ты мне изменяешь!!!
А он глянул своими светлыми голубыми глазищами и спокойно спросил:
– И что?
Вот об это «и что?» я тогда и разбилась. А он взял и ушел на всю ночь.
Сейчас, кажется, я собралась разбиться еще раз, потому что ощущения очень похожи. Больно за ребрами и страшно увидеть. Хотя, казалось бы, с чего? Он мне не муж. Уже давно и бесповоротно.
– Да ну на хрен! – злюсь на саму себя и толкаю дверь.
Она, зараза, тяжеленная и поддается с напрягом, открываясь лишь на несколько сантиметров.
Этого достаточно, чтобы увидеть. И услышать…
– Этот хлам называется отчетом? – бьет стальной голос Кирилла. Прицельно бьет, с той самой интонацией, после которой хочется поджать хвост и отступить.
– Черновик, – мямлит щучка, неловко переступая с ноги на ногу.
– Предлагаете мне взять карандаш и исправлять чужие ошибки? Этим я, по-вашему, должен сейчас заниматься?
Щучка явно рассчитывала на более приятное занятие, когда бежала сюда на своих ходулях и расстегивала пуговку на рубашке, а теперь стоит красная, как помидор и пытается оправдаться, не понимая, что со Смолиным это бесполезно.
– У вас есть час на то, чтобы превратить черновик в чистовик. В противном случае, мы с вами распрощаемся. Бездарям здесь не место.
Девица всхлипывает:
– Я все сделаю…сейчас…
Он небрежно толкает папку в ее сторону. Она скользит по гладкой поверхности и едва не падает на пол.
– На выход.
– Да-да, – щучка судорожно хватает бумаги.
Я понимаю, что сейчас буду позорно застукана за подслушиванием, поэтому действую первая. Громко стучу по косяку и распахиваю дверь на полную:
– Кирилл Евгеньевич? Можно к вам на пару минут?
Щучка подскакивает, краснеет еще сильнее и прихватив папку, выскакивает из кабинета, низко опустив голову и пряча лицо за волосами. Даже забыла бедолага о стертых ногах.
– Заходи, – взгляд ледяного демона тут же ловит меня в плен, но я уже взяла себя в руки и не собираюсь пасовать. Хотя внутри еще потряхивает.
– Все развлекаешься? – с циничной насмешкой отпускаю шпильку в адрес убежавшей доморощенной хищницы. Специально, чтобы скрыть факт подслушивания.
– На работе я работаю. Остальное…
– Похвально. И мне, собственно говоря, пофиг, – перебиваю его, не дослушав до конца. Все равно ничего хорошего не скажет, – я пришла по другому вопросу.
– Внимательно слушаю, – его губы растягиваются в усмешке. Уверенной такой, холеной. Так бы и вмазала.
– Прекрати совать свой длинный нос в мои дела! – подхожу вплотную к столу. Опираюсь на него руками и склоняюсь ближе к Смолину, ни на миг, не разрывая зрительного контакта, – повторяю последний раз. Тебя они не касаются. Ты мне никто.
В ответ самоуверенный прищур, от которого еще сильнее хочется запустить в него чем-нибудь. Например, подставкой для канцелярии.
– Ну как же никто, милая? Я отец твоего ребенка.
Последняя фраза, произнесенная Кириллом, бьет просто наотмашь. Для любой женщины в этих словах целый мир. Жизнь бы отдала чтобы услышать это в другой ситуации, от человека, который будет любить, беречь и защищать. Но вместо этого замерзаю рядом со Смолиным. По венам ползет холод, мурашками перебегая со спины на живот.
– Называй вещи своими именами. Всего лишь нежеланный донор, – цежу сквозь зубы, – который возомнил о себе, не пойми что.
Он подается вперед, упираясь локтями на стол, и оказывается так близко, что вижу морозный рисунок на его радужке:
– Осторожнее со словами. Моя бывшая, будущая жена.
– Смешно.
Ни черта не смешно. Вот вообще не до смеха, ни капельки.
– Думаешь?
– Кир, прекрати ко мне лезть. Я тебя по-хорошему прошу, пожалуйста. Я уже не знаю в какие еще слова завернуть мысль, что ты мне больше не интересен. Ни в качестве мужа, ни в качестве кого бы то ни было еще.
– Переживем без твоего интереса.
– Даже не подумаю, – качаю головой, – это твой конек – жить без интереса. У меня было достаточно времени, чтобы прочувствовать всю прелесть такой жизни. Больше не хочу. Ты завидный жених. С деньгами, положением, внешностью. Я уверена, найдется сотня девиц, готовых душу продать, чтобы быть с тобой.
Я сама в прошлый раз была такой же. Дурочкой, которая визжала от радости, когда узнала, что великий и прекрасный Смолин станет моим мужем. Ночами не спала, в потолок пялилась и умилено вздыхала.
– Это их проблемы.
– А моя проблема – ты, представляешь? – развожу руками, – ты меня не устраиваешь. Как тебе еще это сказать? Замужем за тобой – это как голая в поле под ледяным дождем. Холодно, страшно и некуда спрятаться.
Его взгляд становится тяжелее.
– Как думаешь, почему так было?
– Да-да, я помню. Нелюбимая договорная жена, – выплевываю как ругательство, – И ребенка в такое болото тащить не стану. Не хочу, чтобы у него появился титул Навязанная Обуза Номер Два.
– Не передергивай, – морщится.
– А что не так? Или в этот раз все будет по-другому? Ты станешь хорошим мужем, семьянином, отцом, потому что сам топишь за этот брак? Сомневаюсь. Вернее, не сомневаюсь, ни капли. В обратном. Ребенок – это ведь шумно, нервно и навсегда. То колики, то зубы, то день с ночью перепутает. Такая обуза тебе точно не по плечам.
– А это уже не тебе решать, – цедит, не разжимая зубов.
Удивительно, но когда мужику прямым текстом говоришь, что он не устраивает, не соответствует и вообще не относится к категории людей, которым можно доверять – он удивляется. Как так, бывшая жена не считает его эталоном и всячески отбрыкивается? Подумаешь, вел себя как мороженое говно! Она все равно должна была растаять, услышав коронное «поженимся». А она взяла и не растаяла, да еще и стебется над общим прошлым, вместо того чтобы, теряя тапки бежать в ЗАГС. Разрыв шаблона, не иначе.
– Прекрати лезть в мои медицинские дела. Я нашла врача, который меня устраивает, которому я доверяю.
– Евгений Петрович лучший.
– Вот и иди к нему сам. Залезай на креслице, показывай пузико и наслаждайся процессом. Со своим телом я разберусь сама.
– Света, – предупреждает, явно собираясь добавить какую-нибудь властную дичь.
– Нет Светы. Сдохла. Есть Светлана Геннадьевна, у которой очень много дел, и которая не любит, когда к ней лезут посторонние. И если кое-кто не уймется, она напишет заявление в полицию о преследовании, домогательствах и принуждению к медицинскому вмешательству.
Конечно, ему никто ничего не сделает, но нервы помотать можно. И Смолин это понимает. Стискивает зубы так, что на скулах играют желваки.
Во времена нашего брака я никогда не перечила ему, не бросала вызов, до последнего надеясь, что он оценит меня такую милую и распрекрасную. Потом, когда розовые очки разбились стеклами внутрь, и стало ясно, что ледяной демон не собирается ради меня меняться, я тоже не стала выносить ему мозг, предпочтя спрятаться за чёрствой маской и плыть по течению. Изображала из себя гордую, взбрыкивая лишь когда невозможно было сделать вдох от безысходности.
Наверное, именно поэтому сейчас, нарвавшись на мой отпор, он не понимает, что делать дальше. Вдобавок я беременная. Смолин уже несколько раз мог размазать меня за дерзость, но потом смотрел на живот, и глотал слова. Что-то, видать, в нем все-таки есть человеческое, не совсем робот.
Правда от этого мне не легче. Рядом с ним все равно задыхаюсь. С виду стойкая, полная решимости и сарказма, а внутри болит, пылает из-за все этой ситуации.
Почему мы здесь? Почему это произошло именно с нами? Был ли шанс повернуть все в другое русло, сделать иначе?
Наверное был, но не с такими входными данными как у нас. Мне отчаянно жаль, что когда-то я повелась на слова отца и была рада договорному браку. Не обращала внимания на постное лицо Кирилла и его отстранённость, не понимала, что моя сумасшедшая радость делает только хуже.
Это я сейчас понимаю, что если бы я тоже бастовала и сопротивлялась, всеми силами пытаясь избежать навязанного брака, Смолин бы увидел во мне союзника, а не врага, и все бы сложилось иначе. Но тогда мне казалось, что впереди нас ждет прекрасное будущее, что он точно меня полюбит, ведь я-то люблю!
Внезапно хочется пореветь, но я давно научилась держать бесполезные слезы под контролем. Вот и сейчас, вместо того чтобы сморщиться, улыбаюсь.
– Я надеюсь мы поняли друг друга, Кирилл. Со своей клиникой разбирайся сам, я туда не пойду, пусть не ждут, – после этих слов направляюсь к выходу. Силы кончились, мне надо на улицу, на свежий воздух.
– Разговор не окончен.
– Я устала, Кир. Разговоры подождут.
Ухожу, тихо прикрыв за собой дверь. Состояние такое странное – будто руки-ноги наливаются тяжестью, а в голове ширится ватная прослойка. Ничего не болит, но каждый шаг дается с трудом и со спины на живот все так же перебегают холодные мурашки.
Что-то не так.
***
Пока иду до лифта, жду его и спускаюсь, не отнимаю руку от живота. Он будто каменеет на несколько секунд, а потом снова становится расслабленным. Через пару минут все повторяется.
Плохо. И ни черта это не от нервов мурашки по рукам бегают, не от волнения.
Оперевшись ладонью на холодную хромированную стену лифта, опускаю голову и пытаюсь продышаться. Глубокий вдох, медленный выдох, пауза. Заново.
Ничего не меняется. По спине волнами идет дрожь, теряясь где-то в районе поясницы, пальцы на ногах неприятно немеют.
– Этого только не хватало, – все еще дышу. Верю роликам, в которых гуру беременности вещают о том, что дыхание маткой может творит чудеса.
Не в моем случае. То ли матка у меня не дыхабельная, то ли с самим дыханием что-то не то, но чуда не происходит. Однако когда лифт останавливается на первом этаже, я уже стою ровно, ни взглядом, ни движением не выдавая своего состояния.
У меня ничего не болит, но ощущение неправильности нарастает с каждой секундой. Поэтому вместо того, чтобы сразу покинуть здание, иду в туалет. Нет ни крови, ни выделений, но дурацкие мурашки не утихают, и порой кажется, что мышцы скручивает легкими судорогами.
Пока я пытаюсь договориться с собственным телом и убедить его, что нам пока рано устраивать подобные аттракционы, в туалет заходит кто-то еще. Открывает воду и грубо шмыгая носом, начинает умываться.
Потом раздается телефонный перезвон.
– Да! – стонет надломленный женский голос, – да, реву! Из-за кого, из-за кого…Из-за него, конечно!
Чуть приоткрыв дверь вижу Щучку. Она стоит возле зеркала, одной рукой опираясь на умывальник. Образ все тот же, только шпилек нет, вместо них серые кроссовки на высокой подошве. Сдалась, слабачка.
– Наорал на меня сегодня, – жалуется она неведомому собеседнику, – Я к нему уж и так, и эдак, а он будто не замечает меня, цепляется с этой работой дурацкой, будто не понимает, что не в ней счастье…Что? Я не могу не нравиться! Я всем нравлюсь!
Надо же какая самоуверенная. Хотя, не мне ее осуждать. Я тоже когда-то была уверена, что меня невозможно не полюбить. Ведь я такая хорошенькая, умненькая и вообще милашка, и что мне точно по силам растопить сердце ледяного принца.
– Еще дура какая-то в кабинет к нему зашла в тот момент, когда он меня распекал. Сама жирная, как корова. На сносях, пузо на глаза лезет, а посмотрела на меня так, будто я у нее под ногами путаюсь.
Неправда! Не смотрела я так. Или смотрела…
Пытаюсь вспомнить, не было ли у меня на физиономии откровенного злорадства, когда Смолин ее выгонял, но проклятые мурашки мешают сосредоточится. Тянет. Надо ехать к врачу.
– Но ничего. Я сдаваться не намерена. Скоро юбилей фирмы, корпоратив. Я там покажу на что способна. Оно обо всем на свете забудет, когда увидит меня. Гарантирую.
Больше нет сил слушать бред, поэтому распахиваю дверь и выхожу из своего убежища.
Столкнувшись со мной взглядом через зеркало, Щучка заметно вздрагивает, но тут же берет себя в руки, пренебрежительно кривит губы и отходит в сторону, словно стоять рядом со мной крайне неприятно.
Мне плевать. Я мою руки, плещу немного воды на бледное лицо.
Слишком бледное. Нездоровое.
– Позволите, – подхожу к рукосушке, вынуждая Щучку уйти в другую сторону.
– Да пожалуйста, – недовольно фыркает она, отступая еще на несколько шагов.
Я старательно делаю вид, что не замечаю ее присутствия и недовольного сопения. Выхожу из дамской комнаты, а Щучка за спиной шипит в телефон что-то про жирных уродливых коров.
Когда до выхода остается всего несколько шагов, у меня первый раз колет в бок. Неприятно, остро, тут же переходя в тянущую насадную боль.
Я охаю и даже с шага сбиваюсь, прижимая руку к напряженному, как барабан животу.
– Нельзя! Рано еще, – шиплю сквозь зубы, а сама достаю телефон и кидаю своему врачу сообщение, что у меня проблемы, и что сейчас приеду.
Ответ приходит моментально.
Жду
После проходной, на лестнице меня снова скручивает. В этот раз сильнее и продолжительнее.
– Ох, – даже поскальзываюсь, в последний момент успев ухватиться за поручень. Аж красные искры перед глазами и впервые становится страшно. Не за себя. Я-то, что угодно выдержу, лишь бы с ребенком все в порядке было.
Неспешно ползу до своей машины, которая, как назло, на другом конце парковки. Приходится маневрировать между рядами авто, потому что где-то кучи снега, а где-то наоборот выскоблено до самого льда.
Главное не упасть. Падать мне никак нельзя.
Во время пути живот еще пару раз прихватывает, все сильнее разгоняя панику. Я уже просто дышу, как загнанная лошадь, забыв обо всех советах маточно-дыхательных сенсеев. Просто дойти до машины, довезти себя в целости и сохранности до клиники, здесь совсем недалеко. Все. Простая задача. Главное не нервничать, не суетиться.
К сожалению, медитация не работает, и когда я оказываюсь возле своего автомобиля пальцы трясутся так, что ключи падают в снег к моим ногам.
А я нагнуться не могу, потому что спину сводит! Так и стою, оперевшись на капот, а из глаз слезы сами катятся.
Да как так-то!
Надо просто нагнуться и подцепить за блестящее колечко…
Только сделать я этого не успеваю. Мужская рука сгребает ключи в кулак.
– В клинику? – в голубых глазах черти рвут и мечут, а у меня нет сил протестовать и отстаивать свою независимость, поэтому просто сиплю в ответ:
– Да.
– В мою клинику, – произношу на всякий случай, когда мы уже покидаем территорию парковки, – к моему врачу!
Смолин только режет острым взглядом через зеркало заднего вида, но ничего не говорит. И на том спасибо. Потому что сейчас последнее, что мне нужно – это разборки с бывшим мужем.
Откинувшись на спинку заднего сиденья, пытаюсь сесть поудобнее, чтобы ничего не давило на живот. Проклятые мурашки уже больше похожи на толпу колючих ежей, гоняющую под кожей. Низ живота тянет все сильнее.
Я пытаюсь успокоиться и убедить себя в том, что теперь все будет хорошо. Смолин хоть и обломок вечной мерзлоты, но водитель хороший. И он всегда отстаивает то, что считает своим. Ребенок его, поэтому он в лепешку расшибется, чтобы доставить нас в целости и сохранности.
Почему-то я ни капли в нем не сомневаюсь, и не смотря на злость, на то, что в последнее время Кир меня так сильно вымораживает, я рада, что рядом оказался именно он.
– Что ты делал на парковке? – спрашиваю для того, чтобы отвлечься. Когда говоришь, проще выдавить из головы панику.
– За тобой шел. Ты мне не понравилась.
– Спасибо, – выплескиваю сарказм, пряча за ним сдавленный вход после очередного спазма.
– Я имел в виду, что ты выглядела нездорово бледной, – снова острый взгляд.
– Пять за внимательность.
Кирилл игнорирует мой детский выпад и строго спрашивает:
– Ты договорилась со своей теткой?
– Ее зовут Ирина Михайловна.
– Договорилась? – пропускает мимо ушей последнюю фразу, – она ждет тебя?
– Ждет, – я прикрываю глаза и затылком ударяюсь о подлокотник. Когда открываю, снова сталкиваюсь с морозным взглядом через зеркало, – Что?
Снова ничего не говорит, вместо этого топит педаль в пол.
Через десять минут мы подъезжаем к двухэтажному зданию небольшой клиники. Возле крыльца нас уже встречает медсестра с каталкой. Я и опомниться не успеваю, как оказываюсь в ней и меня везут внутрь:
– Я сама, – вяло протестую, но меня никто не слушает.
Каталка едет, медсестричка улыбается, потому что так положено, и чирикает о том, что все будет хорошо. Смолин шагает рядом.
– Кирилл…спасибо, что подвез, – ловлю его за руку и сама вздрагиваю от этого прикосновения. Сжимаю зубы, злясь на собственную реакцию, но не отпускаю, – не хочу тебя задерживать. Со мной все будет в порядке, врачи обо мне позаботятся. Ты можешь спокойно возвращаться к работе. Еще раз спасибо за помощь.
Мне не удобно быть такой разобранной перед ним, я не люблю и не хочу показывать свою слабость, тем более тем людям, которые скупы на поддержку, но запросто могут перекусить пополам.
Кир награждает меня мимолетным взглядом и идет дальше.
– Я уверена, у тебя много дел. Не стоит тратить время на ненужное…
Игнорирует. Упертый. Я не хочу, чтобы он смотрел, как меня будут приводить в чувство.
– Кирилл!
Ноль реакции. Я уже готова покусать его, но навстречу нам выходит Ирина Михайловна, отвлекая от кровожадных мыслей:
– Здравствуйте, Светлана.
Меня завозят в кабинет и помогают перебраться на кушетку.
Самое дурное, что Смолин заходит следом.
– А вы кто, молодой человек?
Я не успеваю сказать «никто», потому что звучит уверенное:
– Отец.
– Подождите за дверью, вас пригласят.
– Я останусь здесь, – Смолин произносит это совершенно ровным тоном.
Врач вопросительно смотрит на меня поверх очков, и мне не остается ничего иного, кроме как кивнуть. Спорить с ним бесполезно, только терять драгоценные минуты.
Ирина Михайловна быстро, но без суеты осматривает меня, прослушивает сердце, делает замеры.
– Вовремя приехала. Молодец, – сосредоточенно кивает, – сейчас мы тебя переведем в палату. Прокапаем. Я так понимаю, мои прошлые предупреждения о том, что тебе нельзя нервничать, ты благополучно проигнорировала?
Я бы и рада не нервничать, но в последнее время у меня на каждом шагу стресс.
– Так вышло, – быстрый взгляд на хмурого Кирилла.
– Пока угроза не пройдет, останешься у нас. Если не в состоянии сама обеспечить себе покой и отдых, значит придется это делать за тебя, – отчитывает меня, как маленькую девочку, – сейчас главное – доносить до конца. Все остальное – несущественно.
– Я поняла, – виновато рассматриваю свои ладони.
Мне стыдно, что я поддалась на эмоции, и вместо того, чтобы сократить общение с Кириллом до минимума поддалась на его провокации. Все-таки надо было в тайгу уехать…
Меня помещают в ВИП-палату. Я договаривалась на другую, но Смолин и слушать не стал о прежних договорах. Не смог утащить в свою клинику, поэтому сделал все по-своему в моей.
Пока мне ставят капельницу, он уходит следом за Ириной Михайловной для разговора, и возвращается, наверное, через полчаса. Когда я уже лежу, немного ошалелая и придавленная успокоительным. Живот больше не тянет, дурацкие мурашки улеглись, и все тело будто ватное.
– Я очень устала, Кирилл, – тихо произношу, когда он берет стул и садится напротив моей кровати, – хочу спать. Еще раз спасибо за помощь, но…
– Я надолго не задержу. Просто хотел сказать, что был не прав. Я не должен был давить на тебя.
Брежу что ли?
– Кирилл, ты болен? Или у меня все настолько плохо, что ты напоследок решил побыть хорошим?
– Ерунду не говори. Ты знаешь, я привык решать проблемы напором, но…– морщится, подбирая слова, – В общем, я хочу все сделать по-человечески. Давай зароем топор войны и попробуем начать нормально общаться.
– Точно болен…
