Текст книги "Скажи, что любишь (СИ)"

Автор книги: Маргарита Дюжева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Глава 15

Это была самая долгая неделя в моей жизни. Семь дней, которые я была заперта в больнице, превратились в нескончаемую череду переживаний, телефонных разговоров и попыток не сойти с ума.

Я все время думала, как там Ксюша, как Смолин, все ли у них получается. И хотя Кирилл уверенно заявлял, что у него все под контролем, я не верила ему и изводила себя подозрениями и дурными мыслями. В свободное время развлекалась тем, что ревела.

Ни дать ни взять классическая истеричка. Даже стыдно было, особенно когда приходила Ирина Михайловна.

– Это нормально вообще, вот так рыдать? – я уныло шмыгаю носом, рассматривая свои бледные ладони.

– Нормально, Светлана. У вас гормональная перестройка организма, понизился уровень эстрогена, вдобавок ребенок на отдалении. Поверьте, вы еще отлично держитесь. Главное не накручивайте себя и больше отдыхайте.

Я старалась, честно.

Чуть легче стало, когда Ленка объявилась.

– Ты где пропадала? – спрашиваю у подруги, а она мнется, невразумительно что-то мычит в трубку, а в конце и вовсе выдает непонятное:

– Вот выпишешься, тогда и расскажу.

Опять чего-то натворила, но призываться по телефону наотрез отказывается. Зато соглашается подстраховать Кирилла, правда без особого энтузиазма:

– Ты ведь в курсе, что про детей я знаю лишь то, что это личинки, которых откладывают взрослые женские особи, после тесного общения с мужскими экземплярами?

Я смеюсь:

– Знаю.

– А что руки у меня золотенькие, и растут прямиком из золотенькой жопки, ты в курсе?

– В курсе.

Лена обреченно вздыхает:

– Ладно, я сделала все, что могла. Мое дело предупредить.

– У тебя все получится.

– А то! – нервно смеется подруга, – особенно с такой колоритной поддержкой, как твой Смолин.

В общем, с горем пополам мне удается отправить ее на помощь Кириллу. Так этот дурень еще недоволен оказывается и включает ревнивого упыря. Не знаю, как им удается найти общий язык и не поубивать друг друга за эти дни, но новость о моей выписке оба воспринимают с огромным энтузиазмом.

Из клиники меня забирает служебный автомобиль Смолина.

Я сижу на заднем сиденье и чуть ли не подпрыгиваю от нетерпения, когда за окном проносятся знакомые улицы. Скорее, скорее, домой. К детке!

Когда приезжаем, водитель собирается помочь мне с багажом, но едва поспевает за мной. Я так тороплюсь, что готова и сумку эту, и его самого закинуть себе на закорки, лишь бы никто не задерживал моего продвижения к цели.

Вход в подъезд. Лифт. Последний рывок и я дома.

Открывает мне Лена:

– А вот и мать пожаловала.

– Где она, – я на ходу скидываю одежду.

– Спит.

– Все хорошо?

– Все прекрасно.

Бегу в ванную, мою руки, потом торопливо переодеваюсь в домашнее и на цыпочках ползу в комнату.

– Она спит, как сурок, можешь не красться, – Лена идет следом за мной, – чистая, накормленная, напоенная.

– Проблем не было? – аккуратно прикасаюсь к маленьким розовым пальчикам.

Какая же она крошечная! Какая хорошенькая!

– С таким контролером, как Смолин? – хмыкает она, – он педант, душнила и вообще самый чокнутый папаша, которого я когда-либо встречала в своей жизни. Зацени.

Выдвигает ящик пеленального столика. Там идеальный порядок. Памперсы ровными стопочками, детская косметика разложена, про одежду вообще молчу.

– И это, если что, не моих рук дело.

Смолин, такой Смолин. Но сейчас я благодарна, что он не позволил моей жизни превратиться в хаос.

– Пока Ксю спит, у тебя есть время принять душ, – подруга потирает лапки, – потом будем пить чай, и ты мне расскажешь все пикантные подробности послеродовой жизни.

В общем Лена сидит со мной до самого вечера. Мы вместе возимся с Ксюхой, когда та просыпается. Потом я рыдаю на плече у подруги от того, что не могу справиться с эмоциями.

– Она такая миленькая, такая хорошенькая, – всхлипываю с блаженной улыбкой, а Лена гладит меня по спине и флегматично приговаривает:

– Совсем плоха старушка стала. Ой, плоха-а-а.

Потом она уходит, а я готовлюсь к первой совместной домашней ночи с ребенком. Немного страшно…

Да что я вру. Жуть как страшно. За эту неделю, кажется, я отвыкла нормально держать ее. Руки, как крюки. Трясутся. Вдобавок она чувствует мое волнение и реагирует на него недовольным плачем.

Очень сложно, особенно если учесть, что я только после болезни и к вечеру накатывает жуткая слабость. Я даже немного начинаю паниковать.

А потом приходит Смолин… Просто открывает дверь своим ключом и, как ни в чем не бывало, заходит внутрь.

– Привет. Ты как?

– Не плохо, – пытаюсь соврать, но мне не верят.

– Ты бледная и мотаешься, – строго произносит он, – Может, стоило еще пару деньков повременить и остаться в больнице?

Так… он меня из собственного дома сейчас пытается выпроводить?

Я так устала, что у меня нет сил даже на возмущение. Только буркаю угрюмо:

– Со мной все в порядке. А ты пришел, потому что…

Смотрю на него пристально, исподлобья, но Кирилл даже не думает смущаться:

– Пришел, чтобы помочь.

– Мы справимся сами

– Конечно, – кивает, – но не в этот раз.

– Кир!

– Я не оставлю тебя одну с ребенком, в таком состоянии. Ты посмотри на себя – еле на ногах стоишь.

– Все хорошо…

– Не переживай, я буду спать в другой комнате.

Я так офигеваю от его наглости, что даже не могу ничего сказать, а Смолин воспринимает мое молчание, как знак согласия.

Блеск! И что мне прикажете делать с таким гостем?

***

Кажется, из нас двоих кормящая мать вовсе не я…

За эту неделю Смолин так поднаторел в общении с ребенком, что теперь сам учил меня премудростям. Даже стыдно стало, когда начали купать, а я не знала, с какой стороны к ванночке подойти.

В итоге Кирилл сам все делает, подготавливает, а потом еще объясняет горе-матери, как держать, как поливать. Я только диву даюсь. Пялюсь на него не в состоянии скрыть изумление. Очень выразительно пялюсь, и еще безумно хочется его пощупать, чтобы убедиться, что мне не привиделось, и что он настоящий.

– Что? – ворчливо спрашивает Кир, заметив, как я на него таращусь, и даже немного краснеет.

Кажется, своим пристальным изумлением мне удалось смутить ледяного демона.

– Кто ты, и что ты сделал с моим бывшим мужем?

– Очень смешно.

Кутаем детеныша в полотенце и уносим в комнату на столик.

– Может, еще и запакуешь ее сам?

– Легко.

Ему действительно не составляет никаких проблем обработать все складки кремом, потом натянуть памперс и ползунки. С рубашкой правда оказывается сложнее, потому что Ксюша сучит ручонками и никак не получается попасть в рукава. Но в итоге и с рубашкой он справляется. Передает мне полностью готового ребенка, потом приносит бутылочку.

К сожалению, после лекарств, я пока не могу кормить грудью и приходится использовать смеси. Пока дочка чмокает, блаженно прикрыв глаза, я смотрю на нее и реву. От восторга и умиления. Такая хорошенькая, такая миленькая, что словами не передать. Молоко приливает, распирая грудь, и я знаю, что меня ждет веселое доение, но это все мелочи и временные сложности, которые не смогут омрачить радость материнства.

Когда дочка сыто отваливается от бутылочки и засыпает с легкой полуулыбкой на губах, я перекладываю ее в кроватку, и тихо выхожу из комнаты. У меня есть немного времени на саму себя, принимаю душ, завариваю чай и…зову Смолина.

Он, как и обещал, не суется ко мне, не беспокоит, но как-то неудобно сидеть одной, зная, что он где-то поблизости.

– Чай будешь?

– Буду, – садится напротив, а я достаю еще одну чашку.

Очень странный вечер.

Он, я, ребенок, спящий за стенкой. Как будто настоящая семья.

Как будто…. Заставляю себя сделать акцент на этом слове, не забывать, не расслабляться.

Все наши разговоры концентрируются вокруг ребенка. У меня накопилось много вопросов, и Кирилл обстоятельно на них отвечает.

Как, чего, куда, сколько.

Не могу не признать, что мне повезло, что у Ксюхи такой дотошный папаша.

Будь на его месте кто-то другой и все могло стать в сто раз сложнее…или проще. Потому что в нашем случае «хороший отец» оказалось и близко не равно «хорошему мужу».

– Иди-ка ты спать, – Смолин забирает кружку, когда я в сотый раз зеваю, прикрывая рот ладонью, – еле сидишь.

– Я бодра и весела, – возражаю, а у самой глаза слипаются.

– Иди.

На самом деле я еще слаба и после болезни напоминаю вялого котенка. Поэтому особо не спорю, что-то бормочу напоследок и ухожу в комнату. Ложусь на мягкую подушку, просовываю руку через прутья детской кроватки и аккуратно прикасаюсь к маленьким пальчикам.

– Спокойной ночи.

Сама не замечаю, как проваливаюсь в сон. Глубокий, густой, без сновидений, и когда спустя несколько часов Ксюша просыпается и начинает кряхтеть, мне с трудом удается вынырнуть на поверхность.

В теле жуткая слабость, мотает, но я справляюсь со всеми делами. Мою, переодеваю. Кормлю после того, как Смолин молча приносит очередную бутылочку.

Потом снова ложусь, испытывая не только усталость, но и головокружение. У меня еще слишком мало сил для нормального функционирования. Отрубаюсь, едва голова касается подушки.

Посреди ночи, меня будто пинком подкидывает на кровати. Резко сажусь, и оборачиваюсь к кроватке.

Пусто! Ренка нет, только смятое одеяло.

И тут же захлестывает страх и паника.

Дочка пропала!

Вскакиваю и, как есть, в короткой ночной сорочке, бегу по квартире. На ходу пытаюсь вспомнить номер полиции, МЧС, прокуратуры, приемной президента.

Куда бежать? Кому звонить?

Однако мой панический забег заканчивается, стоит только добраться до гостиной.

Там приглушенно светит ночник. Однако его света достаточно, чтобы рассмотреть Смолина, лежащего на диване. Он не спит, в руке у него мобильник, а на груди – сладко посапывающая Ксюша.

Я привыкла жить одна, и что рядом нет надежного плеча, на которое можно положиться, поэтому попросту забыла про Кирилла. Эта информация напрочь вылетела из головы, под натиском шквала дурных мыслей.

От накатившего облегчения, меня аж ведет в сторону. Я хватаюсь за косяк, приваливаюсь к нему щекой и, не в силах сказать ни слова, смотрю на эту парочку.

Наконец, Кирилл меня замечает, вытаскивает наушники и шепотом спрашивает:

– Ты чего вскочила?

– Проснулась, а ее нет, – сиплю я, – испугалась.

Он подтягивает чуть выше край одеяла, чтобы прикрыть детское плечико.

– Она кряхтеть начала, я ее забрал.

Кажется, его совершенно не напрягает вот так, посреди ночи лежать с детенышем на руках. Я же едва дышу:

– Все в порядке?

– У нас все хорошо. Иди спать.

– Но…

– Сами справимся. Иди.

И я ухожу. Чувствуя смятение, смущение и еще целый ворох странных эмоций, я плетусь в комнату и забираюсь с головой под одеяло.

Глава 16

Светлана

Постепенно все налаживается.

Я привыкаю к тому, что не одна, что периодически белье мокнет от молока, и ночи отныне не для того, чтобы безмятежно спать, а чтобы ухаживать за маленькой кнопкой. В памперс я теперь могу запаковать ее не глядя, по комнате запросто передвигаюсь в темноте, и слух у меня становится как у птицы. Малейшее кряхтение и я как штык – ничего не соображаю, но уже готова действовать.

Еще я привыкаю к тому, что Смолин поблизости.

Я не могу понять, ему медом что ли у нас намазано? Каждый день после работы он тащится к нам, будто это норма. А выпроводить или отказать ему – язык не поворачивается. Потому что он не мешает, потому что с ним спокойнее. Да смущаюсь, да сердце не на месте, но в то же время, когда вижу сытую довольную Ксюху у него на руках, ощущение такое, будто правильнее этого ничего нет и быть не может.

Он не давит, ничего не требует, не ставит условия, как это было раньше. Смолин вообще изменился. Нет, он не стал сладким пирожком и рубахой-парнем, но мужчина, который сейчас помогал с ребенком, и тот тип, за которым я когда-то была замужем – это два разных человека. С одним было холодно и страшно, с вторым – спокойно и надежно. От одного непрестанно ждала подвоха и новых испытаний, а второй дарил уверенность, что случись что – не даст упасть.

Две недели нам удается держать родственников на расстоянии. И хотя Нина Ивановна, вернувшаяся со спа-курорта с новыми силами и сияющей кожей, рвется в бой, я прошу Смолина придержать ее. Она неплохая, но слишком деятельная, а у меня в последнее время плохо с терпением, и уж точно нет потребности в советах и попытках со стороны навязать мне как «надо» и «правильно». Не хочу ругаться, поэтому проще держаться на расстоянии, присылая кружочки в мессенджерах.

Старший Смолин тоже рвется увидеть внучку.

Мой наоборот морозится. Звонит, скупо спрашивая, как у нас дела, не нужна ли материальная помощь. На самом деле он ждет, что я упаду на колени, начну извиняться за все, что можно и нельзя, и буду слезно умолять его придти в гости. Чтобы он как царь, снисходительно ответил «может быть, если появится свободное время»

До него никак не дойдет, что упрашивать я никого не собираюсь. Да и извиняться мне не за что.

Но после двух недель, приходится все-таки устроить день открытых дверей.

– Выбирай, когда тебе удобно, – говорит Смолин, – я организую. Привезу, увезу и все остальное.

– Мне все равно, – я жму плечами. Бесконечно прятаться не удастся, пора знакомить Кроху с родственниками, – ты, главное, сам приходи, а то я с ума с ними сойду.

Говорю и тут же замолкаю, запоздало сообразив, как это прозвучало. Я только, что добровольно призналась, что мне без него тяжело.

Смолин моментально ловит меня на прицел светло-голубых глаз, а у меня пульс обрывается и в горле становится сухо, как в пустыне.

– Если неудобно – я пойму, – иду на попятный, не зная, куда прятаться от пронизывающего взгляда, – как-нибудь сама…

– Я приду.

На этом разговор заканчивается, но я точно знаю, что он сдержит слово.

Гости приходят в четверг. Специально выбираю день в середине недели, чтобы избежать затяжных посиделок. Ребенок маленький, нечего тут вокруг него бациллы всякие разбрасывать.

Первыми приходят Смолинские родители – с огромными коробками и пакетами, а спустя десять минут появляется мой отец. Без пакетов и коробок, но с лаконичным конвертом, в котором хрустят купюры:

– Мне некогда по магазинам бегать. Сама купишь, что надо, – произносит с таким видом, будто как минимум соболиные меха с царского плеча пожаловал.

Меня коробит, но конверт забираю и скупо благодарю за «душевный подарок». Раньше мне нужна была его поддержка, но оставшись в трудный момент наедине со своими проблемами и суровым отцовским «терпи, так надо», я поняла, что ничего мне от него не надо. Не знаю сколько денег в конверте, мне не интересно. Я просто убираю их на полку, чтобы потом закинуть на Ксюхин счет. Сама потратит, когда подрастет. На мороженое.

Нина Ивановна сюсюкает над внучкой, даже слезу пускает и, конечно же, не может удержаться от советов

– Почему она у вас в ползунках? Надо пеленать, а то ноги будут кривые.

О, боже…

В этот момент даже Смолин закатывает глаза.

– От памперсов преет кожа. Надо марлю купить и сделать натуральные подгузники. Их прокипятить можно, потом хорошенько прогладить и никаких раздражений, и кожа дышать будет.

Мы переглядываемся с Кириллом, он изображает рука-лицо, а мне почему-то смешно. У Нины Ивановны столько денег, что она может покупать вагонами самые дорогие подгузники премиального качества, но на подкорке сидит прошлое, когда все бегали с тазами и кипятили марлю. Спорить тут бесполезно. Надо просто кивать, соглашаясь, и делать по-своему.

В принципе все проходит мирно, ровно до того момента, когда в разговор влезает мой дорогой папаня.

– Это все прекрасно. Подгузники, пеленки и прочая несущественная ерунда, – произносит таким тоном, будто не в гости к дочери пришел, а на собрание по поводу раздачи люлей подчиненным, – лучше скажите, как будете решать вопрос с тем, что ребенок рожден не в браке.

Все замолкают, и градус напряжения мгновенно подскакивает.

– Ген, – с натянутой улыбкой произносит мама Кирилла, – дети взрослые, сами разберутся…

– Вижу, как они разбирается, – папаня переходит границы и либо не понимает этого, либо просто убежден, что ему все можно, и что обязаны терпеть, – девчонка-то незаконнорожденная. Что люди об этом скажут, вы подумали?

Нина Ивановна охает, ее муж ворчит:

– Жень, не начинай.

А у меня падает забрало. Я готова любого загрызть за Ксюху, и плевать на последствия.

Только сказать я ничего не успеваю – Смолинская ладонь сжимает плечо. Он сдержано улыбается мне, хотя в глазах лютует бездна:

– Укладывай ее. Я сам разберусь.

Ксюха чувствует всеобщее напряжение и начинает кукситься, отвлекая меня от назревающего скандала. Я беру ее на руки, прижимаю к себе и демонстративно отхожу к окну. Спина неестественно прямая, будто мне загнали кол вместо позвоночника, едва дышится, и демоны в любой момент готовы вырваться на волю, но я старательно держу их в узде. Покачиваю ребенка, улыбаюсь, что-то ласково ей шепчу и целую в нос.

Хватит с меня гостей. Я была бы не против, чтобы кто-нибудь тактично намекнул, что они засиделись и им пора по своим суперважным делам.

– На выход, – приказывает Смолин, – прямо сейчас.

Хм, не особо тактично, но так мне даже больше нравится…

Нина Ивановна начинает кудахтать, пытаясь примирить вспыхнувшее пламя, но ее стараний явно недостаточно. Мой папаня не понимает, что перегнул палку и продолжает наседать:

– Как только о серьёзных вещах начинается разговор, так все…на выход? – возмущенно качает головой, – вопрос решать надо, а вы как дети неразумные. Сами не можете, так за вас придется делать…

Кир оборачивается ко мне, во взгляде невысказанный вопрос. В ответ я просто киваю, развязывая ему руки. Смешно, но из всех присутствующих я могу положиться только на него. Сейчас мы с ним на одной стороне.

Не знаю как, но ему удается очень быстро всех выдавить из комнаты, даже моего возмущенного нашей несостоятельностью отца.

Они уходят на кухню, плотно прикрыв за собой дверь, и дальше до меня доносятся только приглушенные обрывки голосов.

Основная стычка между Киром и моим отцом. Смолин-старший не вмешивается, хотя вряд ли его устраивает такое положение дел. У меня создается впечатление, будто Кирилл заранее его чем-то придавил, поэтому тот молчит. Зато Нина Ивановна охает, ахает, в тщетных попытках утихомирить разошедшихся мужчин. Мне ее даже жаль.

Отец, привыкший, что все можно решить нахрапом и по щелчку, продолжает выступать, но в итоге напарывается на неприступный обломок льдины по имени «Кирилл Смолин».

Вот тут-то и приходит время по-настоящему познакомиться папеньке со своим бывшим зятьком. Прочувствовать на своей собственной шкуре, каким убийственно невозмутимым и жестким может быть Кир, когда на его территорию кто-то посягает.

Я не знала, что можно разнести оппонента в хлам, ни разу не повысив голос, но сейчас именно это и происходит. Отец пытается перейти на повышенные тона, но его раз за разом холодно опускают на землю, поправляя корону лопатой. Смолин не стесняется напоминать ему, что его мнение в этом доме никого не интересует, и что орать он может исключительно за порогом.

В итоге все закачивается эпичным:

– Ноги моей здесь больше не будет, пока не эти молокососы не извинятся, за свои слова и поступки!

– Скатертью дорога.

В общем, я снова убедилась, что Кирилл конченый упырь и ни разу не гостеприимный хозяин. Вроде спокойный, но если его дергать за усы, то руку запросто откусит.

Отец мой этого то ли не знал, то ли не понимал, то ли считал, что в этом доме ему и слово поперек вякнуть не посмеют. В итоге теперь сердито шагал снаружи, то и дело расползаясь по снежной каше, потому что такси в наш двор заезжать отказываются.

Провожаю его взглядом и невольно улыбаюсь. Ничего, ему полезно, пусть побесится.

Тем временем Кир выпроваживает своих. Только Нина Ивановна напоследок заглядывает ко мне, целует в нос Ксюшу и убегает со словами:

– Нам уже пора.

В опустевшей и тихой квартире я спокойно укладываю дочку и выхожу к бывшему мужу. Он на кухне, абсолютно спокойный и невозмутимый, читает новости.

– Ты как? – спрашивает, не отрывая взгляда от экрана.

Я прислушиваюсь к своим ощущениям.

Как я? На удивление хорошо.

– Все в порядке, – жму плечами и рассеяно улыбаюсь. – как прошел разговор с папулей?

Кир усмехается и показывает ладонью, мол ни то, ни се.

– Кажется, я его разочаровал.

– Ну и правильно, а то ходишь тут весь из себя правильный, выпендриваешься…

Боже, я что пошутила? Со Смолиным? Капец…

Кажется, от смущения я покраснела вся, до кончиков волос. Пришлось поспешно отворачиваться к раковине и делать вид, что надо срочно постирать одноразовую салфетку, которой стираю со стола.

Кирилл или не замечает моей выходки, или делает вид, что не замечает.

– Мне остаться, чтобы помочь тебе с купанием, или сама справишься?

Конечно, я справлюсь, но… На плите стоит жаркое в горшочках, в духовке румяный пирог, в морозилке торт-мороженое. Наготовила на пятерых, а в итоге все разбежались, не съев ни кусочка.

– Поужинаем?

– С удовольствием.

Вот и славно. Не пропадать же добру?

Убеждая себя в том, что это единственная причина, по которой я попросила бывшего мужа остаться, начинаю накрывать на стол.

Вечер получается на удивление неплохим. У нас есть вкусная еда и актуальная тема для разговоров – родительское влияние, и как от него отбиться. Аккуратно, подбирая слова и маневрируя, мы говорим не только о сегодняшнем спектакле, устроенном моим отцом, но и о том, что было раньше. Учимся делать то, что прежде у нас категорически не получалось – не просто обмениваться ничего не значащими словами, а слушать друг друга и слышать.

Это не просто. Слишком много обид и ошибок в прошлом, их не забудешь и не вычеркнешь. Их надо прорабатывать, проговаривать и заново строить то, что было разрушено.

Сложно, но я готова попробовать. Потому что сегодня, впервые за все время почувствовала, что Смолин на моей стороне. Искренне, от души, а не ради галки или того, чтобы кому-то угодить. А еще я почувствовала, что он сам готов измениться и сделать шаг навстречу.

Учитывая наше уродливое прошлое, можно было бы отвернуться, провести линию и не пускать за нее, но у меня не получалось. Что-то внутри теплилось. Какая-то вера, что в этот раз все будет иначе.