Текст книги "После долгой зимы (СИ)"

Автор книги: Мар Лиса

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Ада

Обычно я сидела бы, как воды в рот набравши. Но это был серьёзный поворот в моей жизни, надо было попытаться сделать хоть что-нибудь.

– Я уже совершеннолетняя, могло бы мое мнение насчет этой свадьбы учитываться? Я ее не хочу.

– Только вот паспорт у меня твой, неблагодарная! – мать замахнулась на меня тряпкой, которой протирала стол. – Такое счастье с божьей помощью на голову свалилось, а она нос воротит!

– Я ведь просто могу сказать "нет", когда будут спрашивать согласия, – совсем уж робко добавляю я.

– Кто тебя спрашивать будет, дура! Когда союз на небесах заключается, никому не интересно какое-то земное несогласие. Буду молиться перед Единым за себя и за тебя, чтобы не гневался на необразованную, что счастья своего не понимает, – мать картинно схватилась руками за голову и начала беззвучно двигать губами. А потом снова подняла на меня глаза и выдала: – А если планируешь выкинуть что-то, так я за Семёна Николаевича Прасковью отдам. Уверенна, девочка оценит, какая божья милость ей выпала.

И я вспоминаю Прасковью. Ее светлую душу и солнечную улыбку, жаркий шепот по ночам, сокровенные мечты о принце, о большой и чистой любви, которая потом приведет к союзу, одному и на всю жизнь. И понимаю, что не могу с ней так поступить. Крепко зажмуриваю глаза и тихо отвечаю:

– Не планирую.

Я выхожу замуж в конце апреля. В ночь перед свадьбой Прасковья рыдает без остановки, лежа у меня в кровати, намачивая мою ночную рубашку. А я спокойна. Внешне. Внутри мне хочется кричать в голос, но… Я очень люблю свою младшую сестру. И я верю, что спасаю ее от такой участи хотя бы на время.

А в день свадьбы, облачившись в какое-то древнее платье невесты, предающееся у нас в общине, пройдя с утра исповедь у нашего священника, я еду в город впервые в своей сознательной жизни. Мне все ново и непривычно. Открыв рот, глазею на высокие дома, вереницы машин, яркие вывески, большие магазины, одежду девушек и юношей. Мозг взрывает калейдоскопом новых впечатлений. Так остро реагирую на все диковинки, что у меня щиплет в носу и глаза на мокром месте. А все остальное будто не со мной. Не я захожу в ЗАГС по красивому крыльцу, не я говорю "да", ставлю подпись, меняюсь кольцами, не я получаю целомудренный поцелуй чужими сухими губами в мои сжатые и холодные. Кажется, мозг, во избежание перегрузки, решил услужливо закрасить память о том дне крупными мазками, оставив лишь мелкие штришки между, и я благодарна.

По возвращению нас ждет настоящий пир по меркам нашей общины. Чревоугодие – грех. Обычно наша еда весьма аскетична. Овощи и фрукты с собственного огорода, нечасто – мясо, тоже выращенных нами животных, домашний хлеб, крупы, покупаемые в местном магазине. По поводу моей свадьбы столы ломятся от угощений. А мне кусок в горло не лезет. Ловлю на себе довольные взгляды моего супруга и гадаю, на что же я подписалась.

Ада

Мою новую жизнь можно назвать вполне себе сносной. Утром Семён отвозит нас на молебен, затем возвращает меня домой, а сам отправляется на работу. Я занимаюсь хозяйством: поддерживаю порядок в его большой трехкомнатной квартире, стираю, что-то подшиваю по необходимости, готовлю еду. Обязательно комплексный набор из трех блюд, свежий на каждый день. Супруг купил мне простой кнопочный мобильный телефон исключительно для связи и научил им пользоваться. В телефонной книге у меня два номера – его и отца. Семён разрешил мне посещать кружок рукоделия, убедившись, что все присутствующие там – женщины. Так что в свободное время я с удовольствием вязала и мастерила. Так же мне было позволено брать книги по рукоделию и некоторые художественные из местной библиотеки после одобрения супруга. Он даже предложил выходить на улицу без платка в его присутствии, но я по привычке его носила. С этим якорем из прошлого мне было менее страшно познавать новый незнакомый мир. По выходным мы отправлялись гулять в парк или на набережную. И все было бы неплохо, если бы не одно но…

Большую часть времени мы с Семёном жили как соседи. Но несколько раз в неделю перед сном он приходил в мою комнату. Он заходил без стука, в исподних штанах и водолазке, гасил свет и велел ложиться на кровать. Не раздевая меня и не раздеваясь сам, устраивался сверху. Я ощущала только тяжесть его веса, нехватку воздуха, хриплое дыхание около уха и боль от вторжения. Расслабляться я так и не научилась. Лежала с закрытыми глазами, хотя вокруг и так была темнота, уходя в себя, каждый раз отчаянно желая, чтобы это испытание поскорее закончилось. Не молилась, нет. Не могла в такие моменты молиться тому, кто допускал творить со своей дочерью такое. Дождавшись окончания, надолго запиралась в ванной, докрасна натирая себя мочалкой, мне казалось, я такая грязная, и эта грязь не смывается, въелась в кожу. Подставляла лицо под лейку, чтобы смывать потокам воды соленые дорожки со щек, тихонько выла себе в предплечье, лишь бы не слышно было.

Когда Семен пришел в первый раз в ночь после нашей свадьбы, я отбивалась и рыдала. Тогда он отвесил мне звонкую пощечину и сказал:

– Никогда больше не смей перечить мужу в его праве на близость, не вынуждай меня быть грубым.

И я поняла, что мы здесь теперь всегда будем один на один, он – сильный взрослый мужчина, и я – хрупкая девушка. Мне не выйти из этой комнаты, и никто мне не поможет.

В ту ночь мне было так больно, как будто меня раздирают надвое. Мне не хватало воздуха, тяжесть сверху сдавила грудную клетку, я открывала рот, как рыба, выброшенная на берег, один на один с этой болью. Я искусала все губы в кровь и вымочила слезами наволочку насквозь. Казалось, что мучения мои длятся вечно, хотя на деле прошло совсем немного времени. Семен удовлетворенно улыбнулся, увидев небольшое алое пятнышко на простыне, и ушел к себе в комнату. А во мне будто умерло что-то в ту ночь. Стянула с кровати простыню и залезла прямо с ней в ванну, свернувшись калачиком, рыдала, под льющейся сверху водой из лейки душа. Захлебывалась водой и слезами и не знала, как жить дальше на этой земле, если такие ночи неизбежны, и как молиться этому богу, если по его воле происходит такое.

Ада

Но я пережила это, я выдержала. Обмануться мне помогал мой мозг.

Как-то в мае мы с Семеном поехали к моим родителям в гости. По дороге заехали заправить машину на окраине города. Супруг отошел заплатить на заправку, а мне было ужасно душно в стоящей машине в моем закрытом платье. И я вылезла наружу. Я испугалась, когда услышала сзади обращение ко мне мужским голосом. Очень приятным, бархатным голосом. Развернулась и вскинула глаза. И в этот момент поверила во все сказки, которые рассказывала мне Прасковья. Про то, что он может с первого взгляда заставить сердечко замереть или биться чаще. Про ощущение родственной души. Да, в конце концов, про принца, который найдет тебя и больше не даст в обиду. Парень, стоящий передо мной, был невероятен. Да, я не то чтобы много их видела за свою жизнь, но таких – никогда. Мельком отметив высокий рост и сильные руки, мазнула взглядом по короткому ежику волос и легкой небритости подбородка, по полной нижней губе и попала в плен каких-то нереальных серых глаз со стальным блеском. Они были холодные и опасные, глаза хищника, но где-то там в глубине горел маленький теплый огонек. Для меня. Я уверенна. Настолько захотелось броситься ему на шею и просить спасти меня, что я сделала маленький шаг в сторону, борясь с собственным телом. И не зря. Ведь в следующий момент подошел Семён, рассеяв волшебство, внезапно возникшее между нами, но я ничем нас не скомпрометировала.

В течение лета мы еще не один раз бывали на той заправке и автосервисе рядом, где, как я поняла, и работал тот парень. Кажется, он сказал, что его зовут Егор? Ой, да кого я пытаюсь обмануть. Я прекрасно запомнила, как его зовут. Больше он не подходил ко мне, и это было правильно, хоть я и отчаянно желала. Но я всегда ощущала на себе прожигающий взгляд, от чего становилось тепло между лопатками, а внутренности скручивались в клубок. Я точно знала, кому он принадлежит. Один раз я чуть не позволила себе посмотреть на Егора напрямую, когда он в жару возмутительно стоял без майки, сверкая голым торсом. Кровь прилила к щекам, мне было так стыдно, но так любопытно. Но я не могла. Где-то поблизости Семен, на-минуточку, мой супруг, а этот красавчик уже скорее всего и думать про меня забыл. Для таких не проблема раздеться перед всеми. С чего я вообще решила, что для меня? Может, он и вовсе тогда подошел из вежливости, просто выполняя свою работу. В общем, это испытание я выдержала достойно, практически не повернувшись, скользнув по рельефному телу лишь краем глаза.

Но, с момента нашей встречи, в мои самые страшные ночи, задыхаясь под весом Семёна, закрывая глаза, я представляла Егора. Как он тепло мне улыбается, гладит по голове, обнимает, утешая, как бросился бы мне на помощь, если бы узнал, что она мне нужна. Во всяком случае, в моих фантазиях все именно так.

Ада

В один ничем на первый взгляд не отличающийся от других ноябрьский день Семен звонит мне около четырех часов дня:

– Ада, я сегодня освобождаюсь пораньше, накрывай на стол, скоро буду.

На самом деле, если не истерить и не брыкаться, Семен никогда не был груб со мной. И я решила, что это мой путь наименьшего сопротивления. Мне никуда не деться из этой ловушки и не на кого надеяться, поэтому я решила свое положение не усугублять. Мои бесполезные трепыхания могут привести только к тому, что мне будет больно еще и физически. Вдобавок к моей израненной, истекающей кровью душе. Наверно, все женщины испытывают что-то подобное, может, такова наша доля, думала я. Приносили ли облегчение эти мысли? Нисколько. Я все равно умирала внутри после каждой совместной ночи.

Договорив с супругом, я бросилась подавать к столу. Я знала, что в некоторых семьях в нашей общине не считалось чем-то неправильным унизить или ударить женщину за любую оплошность. Семен кроме той пощечины в нашу первую ночь больше никогда не поднимал на меня руку и общался вежливо. Я боялась потерять это расположение. Я старалась угодить ему, так же, как до этого своим родителям.

Прошел час, потом другой, а Семена все не было. Я волновалась, ведь он был человек-слово. Несколько раз подогревала еду, перекладывая ее из тарелки в тарелку, смотрела в окно во двор, но его рабочая машина все не появлялась. Машина была арендная, по рабочим делам по городу Семена возил водитель. Своя собственная, на которой мы ездили на прогулки и к моим родителям, в будние дни стояла во дворе.

И вот тишину квартиры прорезала трель телефонного звонка. На экране высветилось имя супруга, но вместо его голоса в трубке я услышала незнакомый:

– Здравствуйте, вас беспокоит старший сержант полиции Карпенко Кирилл Юрьевич. Ваш номер был последним в контактах. Кем вы приходитесь Баженову Семену Николаевичу?

– Женой, – несмело отвечаю я.

– Как вас зовут? – продолжает допрашивать меня трубка.

– Ада, – я ничего не понимаю и теряюсь от разговора с незнакомым мужчиной.

– По отчеству?

– Ада Григорьевна, – отвечаю чуть смелее.

– Ада Григорьевна, вынужден сообщить вам, что ваш муж попал в ДТП с летальным исходом. Завтра к девяти утра вам необходимо явиться в морг по адресу Островского, двадцать девять для формальной процедуры опознания, после чего можно будет забрать тело, уладив некоторые…

Опускаю руку с телефонной трубкой вниз, хотя она продолжает что-то вещать голосом младшего лейтенанта. От шока я не могу дослушать до конца и не нахожу в себе сил попрощаться с полицейским. Падаю без сил на диван, хорошо, что стою прямо рядом с ним.

Да, я не питала к супругу теплых и романтических чувств. Но я никогда не желала ему смерти. В голове не укладывается, как такое может быть, что человек звонил мне два часа назад, а теперь мне говорят, что он умер. Не верю. Просто не верю. Сижу в оцепенении в сплошной темноте, забыв про еду на столе, в голове пустота полная. Мне кажется, что прошло пару мгновений, а на самом деле – полтора часа. Заставляю себя встрепенуться, надо бы позвонить родителям.

Они появляются у меня на пороге на следующее утро, вместе мы едем в городской морг. Никогда не представляла себе это место и уж точно никогда не мечтала здесь побывать. Нас встречают и ведут по нескольким коридорам, выстланным кафельной плиткой. Тускло горят лампочки, прохладно и откуда-то пахнет сыростью. Когда перед нами откидывают белую простынь, мать плачет навзрыд и причитает, молит Единого об успокоении души. Да и я пускаю слезу, глядя на многочисленные ссадины и гематомы на сероватой коже супруга. Как бы я к нему не относилась, так умереть не заслуживает никто. И еще мне страшно. Я впервые столкнулась со смертью. В восемнадцать еще не думаешь о том, что любая жизнь, моя, родителей, братьев и сестер, любимого когда-то придет к завершению. Это все кажется далеким и призрачным. Но вот жизнь меня столкнула с реальностью лоб в лоб. А в реальности люди умирают каждый день. Только вот я оказалась не готова. Не готова приезжать в это место, проводить опознание, видеть супруга, с которым я разговаривала еще вчера, безжизненно лежащим на секционном столе… Хочется закрыть голову руками и закричать. Но сейчас на мне лежит ответственность, и я должна до конца отыграть эту роль.

Родители убеждают меня написать отказ от вскрытия, потому что это прогневает Единого, и я уступаю. Нам сообщают, что тело можно будет забрать завтра, его подготовят, а мы сегодня можем заняться всей остальной организацией.

К счастью, бразды правления берут в свои руки мои родители, потому что я ничего не смыслю в организации похорон. И, к тому же, все еще нахожусь в каком-то оглушении, плаваю где-то в глубине своих вязких мыслей, невпопад отвечая на вопросы.

Семена хоронят на нашем местном кладбище недалеко от общины под руководством нашего священника. Я, вся в черном, кидаю первую горсть земли в яму на его гроб. И в этот момент, стоя у его могилы, я роняю вторую и последнюю слезу, потому что мне правда очень его жаль.

Родители предлагают отправиться к ним, но я отказываюсь, проявив несвойственную мне настойчивость, и подъезжаю до города со знакомыми Семена, приехавшими на похороны. Мне просто нужна тишина и немного времени, чтобы разобраться в себе.

Ада

Все еще не совсем до конца понимаю, что же мне дальше делать, но стараюсь получать наслаждение от внезапно свалившейся на меня свободы. По утрам никто не тащит меня в церковь, а я и не еду сама. Не заставляет молиться на коленях по вечерам. Никто меня не будит, я встаю и ложусь во сколько захочу. И здесь нет темной комнаты. Гулять по городу одна я боюсь, все мои прогулки – это походы в магазин в соседнем доме, в библиотеку – в соседнем дворе и на кружок по рукоделию через дорогу. Денег, оставленных Семёном на продукты, и которые я знаю, где лежат, совсем мало, но мне хватает, я привыкла есть понемногу. Что я буду делать, когда они закончатся, я пока не знаю.

Днями я подолгу валяюсь в кровати, запоем читаю книги, мастерю по мелочи, валяюсь в ванне, готовлю себе и наслаждаюсь едой в одиночестве. Родители звонят мне и негодуют, но я отвечаю редко и неохотно. Отец грозится притащить домой за шкирку и вернуть к праведной жизни, но я напоминаю, что у них больше нет рычагов влияния на меня. Как только я узнала про смерть супруга, я взяла свой паспорт и спрятала в своих вещах. Он хоть и хранился в тумбочке у Семёна, тот сразу показал мне, где он лежит, на всякий случай.

Моя интровертная идиллия длится чуть больше месяца, а потом тишину нарушает громкая трель дверного звонка. Я вздрагиваю от неожиданности и подскакиваю на ноги, но дальше не двигаюсь. Сердце колотится где-то в районе горла. Я не собираюсь открывать. Единственные, кто могли ко мне приехать, это родители, и я не рада их видеть. Разворачиваюсь и сбегаю в спальню, где залажу под одеяло с головой. Мне в спину несется еще пару залпов противной мелодии. Не вылезаю, пока звуки не прекращаются, да и потом, приоткрыв себе лишь щелку для дыхания, продолжаю лежать, засыпая. Я не могу позволить им снова завести меня в эту реку, я хочу сама решать, что делать со своей жизнью…

Через день я все же решаю выбраться на улицу, потому что мой холодильник пуст. Весь прошлый день не покидало смутное предчувствие, что мой хрустальный мирок счастья в одиночестве будет разрушен, как только я переступлю порог. Потуже завязываю теплый платок и повыше поднимаю воротник пальто. Делая глубокий вдох, выхожу из квартиры, мышкой выскакиваю из подъезда, быстрым шагом иду до соседнего дома, почти касаясь стены, поскальзываясь на наледи. Видимо, после небольшого потепления ночью снова ударил мороз. Холодком по спине ощущаю чей-то взгляд, но обернуться не смею, списываю это на свою разыгравшуюся паранойю.

В магазине в преддверии Нового года стоит пару искусственных елок, по залу висят гирлянды, на окнах – снежинки. От этой простенькой, но незнакомой мне красоты захватывает дух, и я улыбаюсь, отпустив на время свои страхи. Вход в торговый зал заставлен стендами с новогодними товарами, выставленными поближе, на всеобщее обозрение. Но я прохожу мимо мандаринов, имбирных пряников, лимонада с пузырьками и горошка. В моей корзине только самое необходимое для поддержания жизнеспособности организма. Кассирша в красном колпаке вежлива со мной и желает приятного дня, из магазина я выхожу в приподнятом настроении. С наслаждением вдыхаю морозный воздух и щурюсь от того, как ярко на солнце блестит снег.

Когда я поднимаюсь на свой второй этаж, меня кто-то хватает и оттесняет к стене. Пакет с покупками от неожиданности падает из моих рук на бетонный пол, и я несколько мгновений смотрю под ноги на то, как молоко разливается по ступеням. Когда все же решаюсь поднять глаза, обнаруживаю, что воистину огромный бритоголовый мужчина удерживает меня у стены одной рукой, и этого больше, чем достаточно, учитывая разницу в наших весовых категориях. Клянусь, его рука, хоть и в теплой куртке, как две моих ноги вместе. И второй, чуть поменьше, но все еще очень впечатляющих размеров, стоит немного в стороне.

– Ну, вот мы с вами и встретились, Ада Григорьевна, приятно познакомиться, – говорит тот, что в стороне, хотя они не представлялись, но мое имя знают. – А то мы на днях хотели заглянуть к вам в гости, а вы так невежливо проигнорировали.

Тошнота подкатывает к горлу, когда я представляю меня и этих двоих в замкнутом пространстве квартиры. До последнего надеюсь, что здесь, в подъезде, кто-то может пройти, все же это посреди дня происходит, а не глубокой ночью. Но эти два бугая ведут себя уверенно и ни капли не боятся свидетелей.

– Не вздумайте кричать, дорогуша, – вкрадчиво говорит мне все тот же. – Мы с вами просто побеседуем, как цивилизованные люди.

Я, конечно, выросла в общине, но что-то мне не верится, что для цивилизованных людей норма хватать других в подъезде и прижимать их к стенке. Но все же я молчу, я боюсь, мое бедное сердце от страха упало в пятки и трепыхается где-то там. Мне никак не справиться даже с рукой одного из них, при желании он сломает мне шею и не поморщится, быстрее, чем на мой крик откликнется кто-то из соседей.

– Да что ты с ней церемонишься! – орет тот, что рядом, при этом внушительно тряхнув меня. – Лава вечно ждать не будет!

– Закрой рот! – кидает тот, что подальше, своему напарнику, и снова обращается ко мне: – Твой муж, Семен Баженов, должен нам кучу денег. И теперь его долг перешел на тебя. А мы привыкли получать свое по-хорошему или по-плохому. Так что давай с тобой, дорогуша, по-хорошему. Продаешь тачку Семена для начала, бабки отдаешь нам, срок тебе даю три недели в честь нового года. Больше таких подарков не будет. Ты меня поняла?

С трудом разлепляю губы и хриплю:

– Поняла.

– О, а я уже думал – немая, – гогочет бугай, обращаясь к своему напарнику. Потом озвучивает мне сумму, и меня отпускают. Напоследок бросает: – Расскажешь кому-то – по хорошему не получится.

Я дожидаюсь, пока хлопнет подъездная дверь, с трудом поборов в себе желание тут же съехать на пол по стенке, хватаю пакет, бегом забегаю в квартиру и закрываюсь на все замки. Мне это вряд ли поможет, но я просто не представляю, как еще вернуть себе ощущение безопасности. Чтобы не впасть в ступор, решаю занять руки. Выкидываю в мусор пустую упаковку от молока и яиц, которые тоже не пережили встречу с подъездным полом, отчищаю другие покупки от всей этой жижи. Варю овсяную кашу на воде из купленных хлопьев, потом вяло ковыряю ложкой в тарелке, пытаясь осознать, что со мной произошло. Я впервые в такой ситуации, но, наверно, мне стоит послушаться и попытаться продать машину, отдать этим людям деньги и забыть все это, как страшный сон. Я ведь не могу прятаться в этой квартире вечно. И некому мне помочь решить этот вопрос как-то по-другому. Как же меня угораздило так вляпаться?

Роюсь в вещах Семёна и нахожу ключи от машины. Прячу их в потайной кармашек платья, туда же, где лежит мой паспорт, который я теперь всегда ношу с собой. Как же мне продать машину? На ум приходит только одно. Мне нужно обратиться к Егору. Он, может, и не станет мне помогать, но он связан с машинами, значит, наверное, может.

Так и гоняю эти мысли по кругу весь вечер.

Ночью я сплю плохо, мне снятся кошмары, в которых я убегаю от амбалов, а они тянут ко мне свои руки, которые в какой-то момент вытягиваются в длину, становятся вездесущими, опутывают весь город, и нет ни одного уголка, где я могла бы скрыться от них… С криком просыпаюсь в холодном поту. Пью чай и начинаю собираться. Выскальзывая из ночной рубашки, вижу четко отпечатавшуюся пятерню из гематом на нежной коже. Денег на такси у меня нет, можно ли доехать до сервиса Егора на автобусе, я не знаю, а спросить ни у кого не решусь. Но дорогу я помню. Принимаю решение отправиться пешком. Дорога занимает у меня около часа, мороз нещадно щиплет щеки, холодит мои руки и ноги. Но я продолжаю идти. Мне кажется, что Егор сейчас – единственный человек на всем белом свете, который может меня спасти. И я не знаю, возникают ли эти мысли из разумных доводов или от того, что я просто соскучилась.

Но, когда в поле моего зрения оказывается здание автосервиса, я сразу тушуюсь. Переминаюсь с ноги на ногу и понять не могу, на что я надеялась, когда сюда шла. На свои фантазии? Так вот ты здесь, Ада, чего встала? Боишься, что сейчас они разобьются о суровую реальность, и тебя просто грубо пошлют?

И стоять мне там вечно во внутренней борьбе с самой собой, но вот из калитки выходит приятной внешности парень с вьющимися волосами и натыкается на меня, держащуюся руками за ограду.