Текст книги "После долгой зимы (СИ)"

Автор книги: Мар Лиса

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Ада

До недавнего времени еще ничего в моей короткой жизни не было подвластно моим желаниям. Все подчинялось Его воле. Выражаемой через уста моих родителей и наставников. Чего на самом деле хочет Единый? Откуда могут знать об этом земные люди, как могут писать книги, проповедовать, говорить за него, учить других, карать инакомыслящих? Никто из ступающих по земле не был на небесах при жизни, чтобы утверждать, что несет Его слово в народ. И никто не вернулся оттуда после.

Не хочу никого осуждать, каждый волен верить во что угодно, молиться своему богу или не молиться вовсе. Но решение это должно приниматься самостоятельно и осознанно, в зрелом возрасте, и только относительно самого себя. Каждый должен найти себе место, где не будет гоним из-за своих взглядов, и состояние души, чтобы пребывать в гармонии с самим собой.

Я же с самого рождения оказалась в липкой паутине ежедневного, ежечасного и ежеминутного навязывания мне религиозных ценностей от людей, которые должны были быть самыми близкими на свете, а на деле оказались такими далекими, холодными и отстраненными, как звезды. Ты видишь свет, обозначающий их присутствие, каждую ночь, их незримый контроль, но не чувствуешь тепла.

Мой отец, Григорий Иванович Лавровский, строгий мужчина средних лет с внушительной бородой и несколькими глубокими морщинами, залегшими на лбу. Он староста в нашей общине, отвечает за порядок и внутренние дела в поселении, а также за связи с внешним миром, различные контакты и поставки, чтобы это место могло продолжать существовать. Не знаю, как он вообще терпит эти контакты, ведь весь остальной мир, кроме "своих", он в открытую ненавидит, наверно, поэтому возвращается домой с работы всегда на взводе, готовый уничтожить тебя за любую оплошность. Моя мать, Мария Семеновна Лавровская, всю жизнь во всем стремясь заслужить одобрение отца, стала еще более ярой фанатичкой, чем он. Она ведет все домашнее хозяйство и еще помогает убирать в церкви по собственной инициативе. Будучи когда-то первой красавицей на деревне (а я как-то нашла ее фото, где она совсем молодая и простоволосая, широко улыбается на камеру, да мать заметила, отобрала и тут же кинула в печь), сейчас превратилась в тень моего отца с лихорадочно блестящими глазами на худом высохшем лице. Увидеть сейчас, чтобы она улыбалась – большая редкость. И уж точно не мне. Разве что своему любимцу. Так давайте о нем. Мой брат Петр, старший из сыновей в нашей семье, ему сейчас семнадцать лет, и он полностью оправдывает надежды наших родителей на идеального ребенка. Тем, что поддерживает их взгляды. Родители простили бы ему любую оплошность, да вот незадача – у него их и так нет. После окончания школы собирается поступать в духовную академию и стать священником. Мы мало общаемся, живем в разных комнатах, имеем разный распорядок дня и ничтожное количество общих тем для разговоров. Никогда не были близки, встречаемся в основном на семейных трапезах. В отличие от нашей средней сестры. Прасковье сейчас пятнадцать, и она – самый живой человек, которого я видела за свою короткую жизнь. В ней как будто вшит бесперебойный моторчик неиссякаемой энергии и бесконечного позитива. Я не знаю, в кого она такая, точно не в наших угрюмых отца и мать. Даже суровый отец порой смягчается, стоит нашему маленькому солнышку улыбнуться. Мы довольно долго делили с сестрой одну комнату, и я точно знаю, что Прасковья ни во что не ставит нашу веру, собирается сбежать при первой же возможности, умная и смелая, необъяснимо, но где-то берет и протаскивает в дом запрещенные книжки и умудряется читать их у мамы под носом, а еще безумно романтичная и мечтает о настоящей любви. Не поймите меня неправильно, я очень люблю свою сестру, но я всегда недоумевала, как Прасковья при огромном количестве своих шалостей всегда выходит сухой из воды, в отличие от меня, хотя это я старалась всегда угодить родителям. Не завидовала, нет, просто недоумевала. Зависть – плохое чувство. А еще у нас есть младшие, двойняшки Тимофей и Ефимия, им по пять лет, и я пока не могу предположить, как они отнесутся к нашей религии, когда подрастут. Пока что они всех обожают.

И есть я. Я старший ребенок в семье, и, как говорится, первый блин комом. За свои восемнадцать лет жизни я ни разу не чувствовала родительской любви. Мать быстро стала многодетной, через год-полтора от меня и друг от друга родились брат и сестра, и ей приходилось крутиться по хозяйству и дома, и во дворе, ведь в общине принято держать скот и птицу при каждом доме, да еще и в огороде. Я тогда была еще тоже мала, это уже потом мне почти полностью передали на попечение младших близнецов. Так что матери было просто некогда дарить мне тепло. Я на это надеюсь. А, может, ей просто всегда было все равно. Отец тем более был горазд только выдать очередное нравоучение да прикрикнуть, чтобы не мешалась под ногами. Каждый раз мое имя он не говорил, а выплевывал, презрительно поджимая губы. Это был не его выбор, Адой меня назвал наставник. Точнее, не так: Наставник с большой буквы. И почтительнее. Вот, только так. Это был куратор нашей общины, он жил в столице, поддерживал связь с заграничными последователями нашей религии, а примерно два раза в год приезжал посетить нас и некоторые другие вверенные ему общины. Такие визиты всегда были большим праздником. Так вот, отец только и мог, что поджимать губы, спорить с Наставником он не смел. А вот меня много раз информировал, что я сущее наказание и их персональный Ад.

Ада

Мальчики из нашего поселения ездят в город учиться в школе вместе со всеми детьми, чтобы в будущем обучиться на те профессии, которые будут полезны общине. Считается, что мужчина более стоек и менее подвержен греху. Просто потому, что родился мужчиной. Девочки же школу не посещают, они лишь проходят базовое "домашнее" обучении при церкви, включающее в себя правописание, литературу (религиозную, конечно), счёт, историю и немногое другое. Устраиваться на работу женщина не может, а, значит, и аттестат с дипломом ей не нужны. Из документов после свидетельства о рождении в 14 лет у нас появлялся только паспорт, и тот запирался родителями на ключ в шкафу в маминой комнате. Женщина обязана заниматься детьми, хозяйством, огородом, а также добровольно помогать уборкой и мелкими посильными делами в церкви и школе при ней. И самое важное – молиться. Семейные молитвы за столом при каждом приеме пищи, утренний двухчасовой всеобщий молебен в храме, а также вечером час дома, стоя на коленях в своей комнате перед иконостасом. Потому что женщины слабы по своей сущности, ведомы и устоять перед грехом не могут, так внушалось с самого детства.

И вот я с раннего утра шла на всеобщий молебен, потом посещала церковную школу до обеда, возвращалась домой, помогала матери по дому, с огородом и хозяйством. На нашем дворе всегда были куры, гуси, кролики и свиньи. Всех их нужно было накормить, убрать и проследить, чтобы не залезали туда, куда не нужно. А в двенадцать лет к моим обязанностям по дому добавились еще родившиеся близнецы. С ними нужно было сидеть, когда мать занята, помогать купать, вставать посреди ночи, когда они плачут, и кормить заготовленным в бутылочки молоком. Вечером возвращался отец, мы все вместе собирались за столом на семейный ужин, хотя под его давящим тяжелым взглядом мне лично кусок в горло не лез. Далее мне выделялось время для подготовки к урокам, вечерней молитвы, и вот уже время ложиться спать, чтобы с утра все по новой. И так изо дня в день, из года в год.

И самое страшное для меня – темная комната, использующаяся для наказаний. Крошечная каморка, пол которой был полностью усыпан сухим, как камень, горохом. Родители затаскивали меня туда за провинности в одной тонкой ночной рубашке и запирали дверь. Комнату окутывала темнота, лишь в верхнем углу распятие подсвечивалось агрессивно красным светом. Не знаю, что это за свет такой, который концентрировался в одной точке и никак не рассеивал тьму вокруг. Стоять в этой комнате требовалось на коленях и молиться о прощении своих грехов. Кромешная темнота и тишина душили меня, сдавливали горло и грудную клетку, я кричала и захлебывалась слезами. За спиной чудились шорохи и кровожадные монстры, вылезающие из темноты углов. Колени нещадно болели от гороха, и, даже если я пыталась поменять позу, любая поверхность начинала ныть от соприкосновения. Но находиться в одном положении было еще невыносимее, поэтому я то ложилась на бок, подтянув колени к груди, то вставала на ноги, то садилась. Быть замеченной родителями не на коленях во время отбывания наказания означало получить прибавку ко времени нахождения в темной комнате. Поэтому со временем я научилась быстро принимать прежнюю позу. В темной комнате я оказывалась за любую провинность, которых было, на мой взгляд, не так много, и не такие уж они были серьёзные, ведь я правда старалась не расстраивать своих родителей. Но случайно полученное в школе замечание за невнимательность, крепко спала и не услышала, что проснулись младшие, нечаянно разбитая посуда во время уборки, и вот, я там. Петр был слишком правильным, Прасковья умело проворачивала и скрывала свои косяки, близнецы были слишком малы, так что темная комната была персонально для меня одной. Мой личный Ад.

Ада

Скромность должна быть главным украшением женщины. Когда я начала подрастать, эта мысль регулярно вбивалась моей матерью мне на подкорку. Чтобы это было первое, что бы я сказала, разбуди меня посреди ночи. Носить наглухо застегнутые платья в пол неярких цветов вне зависимости от времени

года, покрывать голову платком, когда выходишь на улицу. И, упаси боже, никакого современного нижнего белья, это все от дьявола. Простые хлопковые трусики и маечка белого или бежевого цвета. Хорошо, что я не обладательница большого бюста, не было повода провалиться сквозь землю от стыда. И уж точно никакой косметики. Во всем подчиняться мужчинам. Особенно мужу, когда он появится. Как он потом решит, в том жена и будет ходить. А пока меня одевают родители, что мне носить, решают они. И это, как вы понимаете, тоже не мои слова.

Мы долго делили с Прасковьей одну комнату на двоих, вечером, когда гасили свет, она часто перебиралась ко мне в кровать, и там мы долго шептались, чтобы на не застукали. Мечтали, как сбежим отсюда, когда нам исполнится восемнадцать, и никто не будет вправе нас удерживать. А еще сестра мечтала о любви. Страстной и всепоглощающей, как в книжках, которые она тайком таскала и читала потом под одеялом при свете фонарика. Фонарик, кстати, она выкрала у отца из его шкафчика с инструментами, уверенная в том, что в таком бардаке пропажу если и заметят, то очень нескоро. К тому времени уже забудется, был ли вообще фонарик или нет. Прасковья жарко шептала мне на ухо пересказы некоторых особо понравившихся моментов из книг, а я отчаянно краснела, радуясь, что этого не видно в темноте. Но свои источники сестра упорно не раскрывала. Еще она же показывала мне на криво вырванных из журнала картинках при свете того же фонарика под одеялом, как может выглядеть женская одежда и макияж. В какой-то параллельной моей вселенной. Там женщины, не стесняясь, открыто демонстрировали на камеру свои оголенные ноги, руки и зону декольте, пользовались помадой, тенями и черт знает чем еще для лица. Но больше всего, хоть и трижды мне бы гореть в аду по словам моей мамы за такое, мне нравились редкие картинки, где я могла увидеть, как выглядит по-настоящему красивое женское белье. В таком я, умирая от стыда, не призналась бы даже Прасковье. Хотя, думаю, она догадывалась, по тому, как я вцеплялась в эти страницы, почти не дыша, обводя указательным пальчиком по контуру.

А когда мне исполнилось восемнадцать, к нам в дом приехал Семён Баженов просить моей руки. Он был старше меня на пятнадцать лет, богатый по меркам нашей общины, влиятельный, он жил в городке, но был из «наших». Являлся для нас снабженцем, многое в общине появилось и улучшилось благодаря ему, он нашел на это деньги. Не удивительно, что родители кланялись ему в ноги, пребывая в восторге от такого предложения. Чего нельзя сказать обо мне.

Егор

Я грязно ругаюсь сквозь зубы и зло сплевываю на землю, глядя на большую царапину на правом крыле, испортившую идеальный глянец ярко-алой краски. Работа идет из рук вон плохо, а сроки горят. Я и так практически ночую тут в автосервисе, вкалывая каждый день без выходных. С ростом известности увеличилось и количество заказов. И это было бы прекрасно по всем фронтам. Только вот количество нас, работяг, не изменилось, а теперь еще и один ублюдок не может качественно и быстро выполнять свою работу, постоянно залипая глазами на одной точке в своих мыслях.

Пинаю ногой пустую банку из-под краски, от чего она переворачивается боком и катится по бетонному полу, негромко позвякивая. Туда ей и дорога. Иду в сторону выхода, вынимая по пути из-за уха сигарету. Если кто не понял, придурок залипающий – это я. И сейчас я отправляюсь на очередной сбился-со-счета-какой перекур. Потому что работа не идет. Улица встречает меня холодным ноябрьским ветром, который быстро продувает тонкий рабочий комбез. Ежусь, но не отступаю, поджигаю сигу и с наслаждением вдыхаю дым, надеясь, что этот ветер и по мозгам моим пройдется и вернет на место то, что там сломалось. Свободной рукой провожу по голове, стриженной под троечку, потом по подбородку с отросшей щетиной. Хмуро осматриваю парковку возле сервиса, на автомате выдыхая в холодный воздух дым, и окунаюсь в воспоминания.

Будь проклят тот майский день, когда я так же вышел покурить на улицу возле сервиса, а на нашей территории возле заправки стоял темно-серый Логан. И сама машина тут не при чем, я бы и внимания не обратил, но рядом полуоборотом ко мне у тачки жалась девушка. Мой мажущий взгляд скользнул по ней, осматривая территорию в целом, и… остановился. Не знаю, что так привлекло мое внимание, закрытое наглухо платье ли, хотя погода стояла уже летняя, повязанный на голове платок, хрупкие плечи, тяжелая белая коса на спине или то, какая она в целом была маленькая и хрустальная. Но я продолжал пялиться, как идиот, не в силах отвести глаза, забыв про торчащую во рту неподкуренную сигарету.

Отвесив себе мысленную оплеуху, решительным шагом отправился к девушке, почему-то решив, что ей нужна помощь. Я, конечно, не работник заправки, но тоже кое в чем разбираюсь.

– Добрый день. Я здесь работаю, меня зовут Егор. Как могу к вам обращаться? – выпаливаю на одном дыхании.

Девушка вздрагивает и испуганно оборачивается ко мне лицом. И я понимаю, что я… пропал. Жадно блуждаю по ее лицу, рассматриваю молочную кожу, не тронутую косметикой, кажущуюся тонкой, как пергамент, светлые глаза, губы ее пухлые слегка приоткрытые, выглядящие исключительно алыми на белом фоне. Девушка тоже смотрит на меня во все глаза, и, кажется, даже не дышит. Только нервно мнет складочку платья на уровне ее опущенных рук.

– Я могу вам чем-то помочь? – снова пытаюсь я завязать разговор.

Девушка продолжает молчать, только на пару секунд прикрывает глаза, а затем снова их распахивает. И делает маленький шажок в сторону от меня.

– Какие-то проблемы? – раздается из за моей спины.

Резко разворачиваюсь и вижу недружелюбно настроенного мужчину явно старше меня. Мне на моей территории конфликты не нужны, поэтому поднимаю руки в примирительном жесте и говорю с подобием улыбки:

– Я здесь работаю, просто подошел уточнить, не нужна ли помощь девушке.

– Не нужна. Я уже заправился, – отрезает мужик, а ей кидает: – Сядь в машину.

Снежинка (да, черт возьми, мне хочется так ее назвать, но провалиться мне прямо тут сквозь землю, если я об этом кому-то растреплю) выполняет его приказ, больше не поднимая на меня глаз, и вскоре они выезжают на улицу, скрываясь за поворотом.

Егор

После этого, если можно так назвать, знакомства, эта парочка в течение лета приезжала довольно часто, то на заправку, а то и в сам сервис по поводу машины. Но я ни разу не брал эти заказы себе, избегая контакта, перенаправлял к кому-нибудь из ребят. Но всегда, всегда я стоял на улице, когда они приезжали, и наблюдал. Как здорово, что у меня есть такое отличное прикрытие, как сигарета. И вообще, почему я должен искать себе какое-то оправдание? Мой сервис, имею право находиться где хочу на его территории. А вот то, что глазею… Тут прикрытий не было. И я знал, что Снежинка это видела. В открытую, глаза в глаза, на меня не смотрела, но как-то так сбоку, как умеют выкручиваться излишне стеснительные девушки, взгляды кидала. В такие моменты что-то внутри радостно вопило: не только с моей стороны есть интерес.

Мой лучший друг еще с детства, Паша, совладелец нашего сервиса, который сейчас жил в Москве, а нас посещал только на выходные, в очередной свой приезд на мой вопрос ответил, что мужчину этого зовут Семен Баженов, и он как-то связан с религиозной общиной, расположившейся за нашим городком. А вот девушку он не знает.

А я вот давно уже заметил обручальное кольцо на ее маленьком безымянном пальчике правой руки, и эта новость отдалась неожиданной болью в груди. Может, я просто слишком много курю, и мне уже пора проверить сердце и легкие?

Так что я сделал выводы, что эта Снежинка Баженова. Дерьмо, ну и отвратное сочетание. Но, дьявол раздери этот непонятно откуда взявшийся интерес к ее персоне, от этой новости он никуда не делся.

Я околачивался в сервисе даже в свои выходные. И ради чего? Чтобы поглазеть на нее со стороны пару-тройку-десятку минут. Кажется, пора оглядеться по сторонам в поисках того, обо что можно крепко приложиться пару раз головой, чтобы выбить оттуда всю эту дурь.

И вот, не нарочно, конечно, но в течение всего лета и сентября Снежинка мозолила мне глаза, на деле доказывая, как запретный плод сладок, а потом… С октября они пропали! Ну, то есть, до него мне не было дела, но все эти месяцы они приезжали вместе, а тут вдруг перестали.

Я все так же часто бегал курить, но больше я не видел темно-серого Логана, въезжающего на нашу территорию. И свою Снежинку я больше не видел тоже. И это, черт возьми, взрывало мне мозг еще больше, чем когда я имел возможность часто на нее смотреть.

Вот тогда моя работа и застопорилась. Прошло уже почти два месяца, как я не вижу ее перед глазами, а меня все еще не отпустило. Закрываю глаза и все еще вижу губы приоткрытые, глаза в обрамлении ресниц пушистых, хрупкую фигурку…

С этим точно надо что-то делать. Дождался очередных выходных и затащил Пашу в клуб. Тогда мне это показалось лучшим решением. В конце концов, мне двадцать один год, когда, как не сейчас, время веселиться и развлекаться с девушками? К слову, в этом я никогда себе не отказывал. Целибат не соблюдал, как тот же Пашка. Я молодой и наглый, девушки приходят в клуб, чтобы показать себя перед такими, как я. Все в плюсе. Такой формат отношений меня полностью устраивал, подарили друг другу кайф и до свидания. Мне оставляли номера телефонов, но я никогда не перезванивал. Серьезных отношений в двадцать один я не планировал, а два раза делить постель с одной девушкой – это уже один шаг к ним. Я так с девятнадцати лет жил, когда из армии, одичавший без женского внимания, вернулся. И в этот раз решил, что это тоже мне поможет, а то я слишком затянул с очередной "дозой".

Посидел с Пашей за столиком, опрокинул в себя пять шотов, ощущая, как алкоголь приятным огнем опускается по пищеводу в желудок. Дождался, пока тело и мозг окутает приятная расслабленность, и начал цепким взглядом обводить танцпол. На ловца и зверь бежит. И я, кажется, нашел идеальную добычу на сегодняшний вечер. Девушка была совершенно моего типажа, таких я выбирал всегда. Брюнетка с фигурой типа "песочные часы», тонкой талией, но объемными верхними и нижними "девяносто", соблазнительно покачивала бедрами в такт музыке. Прижался к ней сзади, положив руки на талию, и шепнул на ухо:

– Прекрасная дама здесь одна?

Девушка повернулась, обвела меня с ног до головы оценивающим взглядом и, улыбаясь, ответила:

– Уже нет.

– Тогда позвольте вас украсть, – и протянул ей руку.

Проходя мимо администратора клуба, кинул ей деньги за вип-комнату и легонько подтолкнул свою спутницу к двери. Когда мы оказались одни в замкнутом пространстве, звуки клуба стали значительно глуше, все-таки здесь стояла неплохая звукоизоляция. Помог девушке избавиться от платья, расстегнув молнию на спине, следом полетело нижнее белье и моя одежда. Разглядывал ее ладную фигурку, легонько проводил руками по изгибам, и… ничего. У меня не встал. Напротив меня голая девушка стоит, красивая, к слову, на все готовая, а у меня перед глазами лицо Снежинки, такое, каким я его выражение представляю, если бы она была расстроена. Кажется, я стал гребаным импотентом. Дожили, бл*.

– Извини, ничего не получится, – подаю непонимающе смотрящей на меня девушке платье, сам тянусь за своей одеждой.

– Ты очень красивая, просто настроение не то, – одевшись, наконец, выхожу из вип-комнаты, тихо прикрывая за собой дверь.

Уже дома, лежа в своей кровати, пытаюсь представить Снежинку такой, как стояла передо мной девушка из клуба. Одеяло моментально натягивается в том самом месте. И я перестаю волноваться и своем половом здоровье. И начинаю о ментальном…

Я зашипел от боли, мгновенно выплывая из омута памяти. Пока я предавался воспоминаниям, забытая в пальцах сигарета прогорела до фильтра и обожгла кожу. Раздраженно выкинул ее из рук, затоптал ботинком и вернулся в ангар. Курить расхотелось.