Текст книги "Откровения романтика-эротомана"

Автор книги: Максим Якубовски

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Она смотрела на меня, а его член все еще был в ней.

– Ты в порядке? – спросил я ее.

– Да, – мягко выдохнула она, слабо попытавшись улыбнуться. Перед ее футболки весь промок, и соски выступали под тканью, проминая серый материал.

Теперь я испытывал острое чувство вины. Мы пересекли границу между фантазиями и реальностью, и это было, черт побери, не слишком приятно.

– Мы договорились, все, что угодно… – сказал я, почти что извиняясь.

Француз молча стоял за нами. Люба двинулась на дюйм вперед, и его член выпал из нее. Он был большим и до сих пор наполовину твердым.

Ее глаза сияли, так было каждый раз после того, как она кончала. Люба посмотрела на меня, потянувшись вперед. Спросила:

– Абсолютно все?

– Да, – согласился я, каким-то образом уже догадываясь, чего именно теперь она потребует от меня. Слишком много ночных разговоров на мягких подушках было в наших предыдущих свиданиях.

– Хочешь, чтобы тебе отсосали дочиста? – спросила она французского парня.

Тот не выглядел недовольным. Ничего не ответил.

– Чтобы он отсосал? – она показала на меня.

Он передернул плечами. Я двинулся к краю кровати, встал на колени и взял его влажный хуй в рот, начал сосать, вылизывать его дочиста. Конечно, я чувствовал вкус Любы. Разве могло быть по-другому? Его семя просто не берется в расчет. Это было самое меньшее, что я мог для нее сделать. В конечном итоге, француз сделал шаг назад, как раз в тот момент, когда он был почти уже готов стать твердым. Без сомнения, его нервировал тот факт, что другой мужчина теперь отсасывает его хуй и это пробуждает в нем те же самые ощущения, что и женский рот. Он пробормотал свои извинения, надел брюки и направился к двери.

После этой ночной авантюры мы с Любой спали урывками, и наши разговоры были еще менее продолжительными, чем обычно. На следующее утро, вскоре после завтрака, мы отправились в аэропорт Монпелье, чтобы успеть на самолет в Париж, где мы расстались, и каждый проследовал своим путем, в свои соответствующие страны и семьи. В течение нескольких месяцев мы продолжали общаться, равнодушно уверяя друг друга, что попытаемся встретиться снова, но почему-то наши расписания и наши сердца не были готовы пересекаться. Она встретила парня из Кореи. Я трахал кого-то в Нью-Йорке. И затем мы, моногамные изменники в силу привычек и традиций, обоюдно решили, что наша связь пришла к своему логическому завершению.

Каждые несколько месяцев мы с Любой все так же общаемся по телефону, и когда у нас шутливое настроение, оба приходим к выводу, что это было самое интересное совместное путешествие.

Но и теперь я все так же не уверен, приятно ли мне вспоминать об этом эпизоде или же мне стыдно за случившееся.

Впрочем, спасибо, что такие воспоминания существуют.

На следующий день Корнелия связалась с Укротителем Ангелов и согласилась встретиться. Она настояла, чтобы встреча была в общественном месте. Они устроились в доминиканском баре на углу Стентона и Лудлоу, в нескольких кварталах от театра «Лэндмарк». Воскресный день, послеполуденное время. Корнелия никогда не танцевала по воскресеньям. Этот день всегда был ее выходным. Они оба сели, и Корнелия спросила:

– Так каково ваше настоящее имя? Вы знаете, кто я. А я не люблю невыигрышных позиций.

В начале их встречи, когда они формально пожали друг другу руки, он поприветствовал ее как Корнелию, не назвав ни Ангелом, ни Мирандой, никаким другим именем, которым она случайно могла назваться, выполняя работу или мечась в охоте за удовольствиями.

– Было бы приятно, по меньшей мере, знать имя человека, который трахал меня и одновременно пытался убить.

Укротитель Ангелов улыбнулся. На нем был тонкий черный кожаный пиджак, белая безрукавка и джинсы. Легкий запах лосьона после бритья. «Олд Спайс». Этот запах не вызвал в ней раздражения.

– По-честному так по-честному, – сказал он. – Я Кристофер. Но вы можете звать меня Крис.

– Крис, вот так…

Долговязый официант с зализанными назад волосами усадил их за угловой столик. Он же принес напитки. Лимонад для нее и «Спрайт» для него.

– Так кто начнет первым? – спросила Корнелия.

– На вас есть подслушивающее устройство? – спросил Крис.

– Нет, – ответила Корнелия.

Он пожал плечами.

Она задрала вверх свою черную футболку. На ней не было бюстгальтера. Крис ухмыльнулся.

– О да, я их хорошо помню. Весьма изящные, если можно так выразиться.

Она опустила футболку.

– Удовлетворены? Хватит пиздеть. Почему, я?

– Это просто работа, Корнелия.

– Что вы имеете в виду?

– Видите ли, нас связывает одна и та же профессия. Мы оба свободные агенты. И похоже, что у наших нанимателей одинаковое прошлое.

– А попытка убить меня?

– Как я сказал, это работа, – сказал он с таким видом, как будто ему было действительно больно признаться ей в этом. – Не то чтобы я испытывал удовольствие от того, чтобы убрать женщину, особенно такую привлекательную и очаровательную, как вы. Но, в отличие от вас, Корнелия, у меня нет роскошной возможности выбирать заказы.

– Понимаю. – Ее глаза затуманились, она неистово пыталась вычислить причины, по которым могла попасть в столь неприятное положение. – Вы живете в Манхэттене?

– Да. Фактически недалеко от вас. Вест Виллидж.

– Левая сторона Шестой стрит, – призналась она. – Вы много обо мне знаете, да?

– Мне предоставили очень детальное досье. Вы бойкая женщина, Корнелия. Все эти дела с первыми изданиями книг… Но я думаю, в вашей сексуальности нечто сильно подпорчено.

– Вы можете держать при себе свое мнение, – гневно отреагировала она, но тут же успокоилась. Что бы ни произошло, она должна сохранять спокойствие, и она это знала. Нельзя позволить обнаружить свои слабости.

– Мне пришлось сделать чертову уйму подготовительной работы, пока я настиг вас. Поменять маршрут, чтобы поймать вас в Лондоне. Должен сказать, что я предпочитаю более мягкий секс.

– Если это вас утешит, вы обыграли меня во всем, пока не допустили маленькой ошибки. Но, может, моя натура помешала мне сделать правильные выводы, – сказала Корнелия. – До вас никто не видел этих слабостей моего характера. Я была слишком осторожна и надежно их прятала.

– Я бы никогда не догадался, если бы у меня не было информации о вас, – заметил Крис.

– Это связано с книгой Конрада? – отважилась спросить Корнелия.

– Нет.

– Вы бы не признались в этом, правда?

– А вы думаете, что это действительно было связано с книгой? – спросил он.

– На самом деле нет, – с благодарностью призналась Корнелия. – Это дело почему-то не может решиться само собой. Я просто размышляла, взвешивала за и против, пока не поняла, что в этом нет никакой логики.

– Похоже, Корнелия слишком много думает, – прокомментировал он.

– Расслабьтесь, – сказала она. А затем резко спросила: – Кто?

– Я не могу сказать вам этого, Корнелия. Поставьте себя в мое положение. Люди, как вы и я, у нас есть правила, верно? Конфиденциальность клиента и все такое, разве нет?

– Тогда я просто не понимаю, – вздохнула она.

– Я даже сам не знаю, кто, – признался Крис. – Думаю, что кто-то хочет отомстить за былые заказные убийства. Прошлое нас догоняет.

– Я пришла к тому же выводу.

– Ну так вот.

– Так почему вы захотели со мной встретиться?

– Зовите это профессиональной учтивостью. Если вам стало известно обо мне и моих намерениях, то мне уже нечего скрывать. И вы мне нравитесь. Очень…

– Я очарована… – ответила она. – Так что мы будем теперь делать? Устроим перестрелку на ОК Коррал [12]12
  Место знаменитой бандитской перестрелки


[Закрыть]?

Крис усмехнулся:

– Нет. Я должен сказать, что изначальная задумка заебать вас до смерти – это потрясающе иронично. Ваша привычка трахаться с незнакомцами в один прекрасный день довела бы до беды. Скорее раньше, чем позже. Я рискую выглядеть доморощенным психиатром, Корнелия, но у меня такое чувство, что вы сами искали забвения. Маленькая смерть и так далее…

– Вы читаете меня, как книгу, – с иронией произнесла она. – Так что? Предлагаете перемирие? Чувствуете себя необычно щедрым?

– Нет. Я просто веду честную игру. Мне лучше, если я понимаю, что вам все известно. В другом случае это было бы слишком похоже на удар в спину. В темноте.

– Как благородно, – заметила Корнелия. – Значит, это вызов? Победитель получит все?

– Не совсем.

– Ну, мне кажется именно так, – сказала она. – На последней странице романа один из нас будет мертв.

– Слишком прямолинейное суждение, но…

Да. – Эта перспектива, казалось, по-настоящему его огорчала.

– В этом случае, Крис, я думаю, что наша беседа подошла к неминуемому завершению, – сказала Корнелия. – Я позволю вам заплатить за напитки, это самое меньшее, что вы можете сделать…

Она встала, выпрямилась во весь рост и, даже не обернувшись, вышла из бара, быстро дошагала до Хьюстона, где поймала такси, направлявшееся в Ист.

После серии кругов на такси по Гранмерси парк, Бродвею и Астор Плейс она вернулась в свою квартиру и достала из-под плинтуса оружие, которое, по правилам игры, должна была выбросить после выполнения последнего заказа. Она развернула замшевый мешочек и вытащила блестящий пистолет. Sig Sauer. Ее любимый вид оружия. Никогда не нужно делать второго выстрела. Сидит в ее руке, как перчатка, изящно и грациозно. Она медленно смазала каждую деталь, а затем спокойно собрала его и зарядила пригоршню пуль, которые хранила в холодильнике, запрятанные в упаковку от маргарина.

Когда она закончила с необходимой ревизией, ее пальцы дрожали. Старые привычки не уходят просто так. Она собиралась подойти к раковине, чтобы отмыть запачканные маслом пальцы, но тут зазвонил телефон.

Она взяла ручку и чистый лист бумаги, лежавший наготове.

Крис, он же Укротитель Ангелов, жил на Гринвич Авеню. Теперь у нее был его адрес.

Корнелия улыбнулась.

Его любопытство, не говоря уж о его пристрастии к честной игре, сыграли на руку Корнелии.

Он хотел видеть ее снова. Как непрофессионально. Это дорого ему обойдется.

Едва получив согласие наемника встретиться с ней у Стентона и Лудлоу, Корнелия договорилась со старыми знакомыми, двумя портье, с которыми общалась с периода работы в клубах и стриптиз-барах на Нижней Ист Сайд, чтобы те сидели снаружи в засаде и ждали. Чтобы оба поглядывали за ней, но главное, чтобы после ее ухода они проследили за ним до дома и отчитались. Что они и сделали. Корнелия заплатила им авансом, той самой сотенной купюрой, которую он подарил ей несколько дней назад.

Дурак. Теперь их счет сравнялся.

У нее не было намерения затягивать это дело.

В ту же ночь она была у его квартиры, стояла напротив двери. Мягко постучала и замерла в ожидании ответа. Он ничего не подозревал.

Он в изумлении замер, глядя на ее бледное лицо и взъерошенные, словно у Медузы Горгоны, волосы. Первая пуля попала ему точно между глаз, и он коротко скользнул взглядом вниз, на Sig Sauer, крепко сидевший в ее правой руке, направленной прямо на его лицо. Он точно знал, что умирает. Долей секунды позже, еще до того, как он рухнул на пол, вторая пуля вошла в сердце. Корнелия сунула пистолет в карман, быстро втащила теперь уже безжизненное тело в квартиру и закрыла за собой дверь. С того момента, как она постучала, прошло меньше минуты.

Он был одинок. Другие пули не понадобятся, поняла она и облегченно вздохнула.

Сбросила тело Криса в прихожей и, надев пару перчаток, быстро обыскала квартиру.

Корнелия без труда нашла кожаный конверт, в котором лежал файл с информацией о ней и ее фотографиями, и засунула его под пиджак. Прочитает позже.

Затем основательно разгромила гостиную и спальню, вывернув шкафы и вспоров матрасы. Всю наличность, которая лежала на виду или была рассована по явным местам, она сунула себе в карман.

Она надеялась, что это будет выглядеть, как плохо закончившееся ограбление.

Если бы у нее было время спланировать все более тщательно, она бы оставила в квартире наркотики, и это сбило бы с толку усердных полицейских, которые вскоре попытаются реконструировать картину преступления. Таким, как оно выглядело, это преступление вряд ли попадет на пятую страницу «New York Post».

Пешком она вернулась в Ист, неторопливо и умиротворенно, даже заглянув по дороге в магазин редких книг Стренда. Она подарила себе первое издание Фрэнсиса Скотта Фицджеральда «Прекрасные и проклятые», спасибо деньгам, которые она украла у своего предполагаемого убийцы. Нет трат, нет желания. Она это заслужила.

Глава 20

Я убил ее. Или же мне так казалось. А потом ее призрак стал преследовать меня.

Или, опять же, я просто схожу с ума. Медленно, верно, окончательно. О, это опустошающее действие любви!

Это началось ночью. Это всегда начинается по ночам. Я просыпаюсь в кромешной тьме, и мысли крутятся в голове, словно старая виниловая запись, которая почему-то ненормально ускоряется с 33 до 78 оборотов. Часть меня с ужасающим отчаянием пытается стереть все воспоминания о ней. О моей единственной и бывшей, красивой, трогательной, ранимой Кэй. Но, омерзительно сосуществуя с этим желанием, другая взбунтовавшаяся волна изо всех сил пытается заставить эту плодородную почву дать всходы, снова вызвать в памяти запах ее тела, звук ее голоса, изгиб ее губ, от которого у меня щемило сердце, ее походку во время прогулки по запруженной лондонской или по какой бы то ни было дороге – все эти сотни черт, которые были ее чертами, саму суть ее существования или ее смерти. Теперь мое сердце сжимается, мой член напрягается, мое дыхание, несомненно, начинает неприятно отдавать, и горький аромат пота превращается в желчное зловоние, и это для меня – словно заговор, в результате которого явятся мелкие демоны и мучители из самых глубинных кругов ада. Мои мучители.

Было ли это виной? Я даже не уверен. После всех этих лет – почти десяти – я не могу быть больше уверен, что я действительно совершил этот чудовищный акт – столь решительно я стер ее из своей жизни. Время – такой удобный способ стереть все.

«Если я не могу иметь тебя, то и никто не будет».

Детская, обидчивая позиция с убийственными последствиями.

Так что я взял отпуск. На Карибы. Прибежище жары и праздности. Там мои глаза будут наслаждаться формами тысяч других женщин в их скудных одеяниях, сравнивать их изгибы, роскошь тел, позы, миллионы вариаций форм груди в спокойствии и движении. Когда мы еще были вместе, мы никогда не ездили на юг, так что единственный цвет ее кожи, который я видел, – это бледный фарфоровый тон, алебастровый белый, и для меня он не имел аналогов, поистине удивительный оттенок, о котором я вспоминал чаще, чем обращал внимание на различные тона голубого и зеленого спокойного моря, а затем над побережьем ветер проносился, обычно каждое утро около одиннадцати, и мне нужно было надевать бейсболку, чтобы мои волосы не развевались во всех направлениях, оскорбляя каноны серьезности и элегантности. По крайней мере, на моей голове все волосы целы, пусть и такие непокорные. Судя по моим подсчетам, старый муж Кэй приближался к конечной стадии облысения.

Днями я сидел на берегу с какой-то книгой, поджариваясь на солнце, и непрестанный бриз высушивал пот, стекающий каплями по груди. Пальмы покачивались. По песчаной пещере, которую я облюбовал для отдыха, бегали немецкие девушки без лифчиков. Доминиканские женщины медленно и лениво проходили по песку, покачивая своими тяжелыми изогнутыми икрами, носились стайками очаровательные дети с ленточками в волосах, которые им завязали при утреннем пробуждении. Британские девочки-подростки со своими проколотыми пупками напоказ и национальным целлюлитом, который протискивался сквозь складки купальных трусов, неторопливо обходили побережье, каменный отель и лес, прогуливались и любовались морем. Конечно, я не был один. Со мной была моя жена. Как всегда. Но на пятый день я сделал для себя печальное открытие, что за это время мы едва перекинулись друг с другом парой слов, если не брать в расчет мучительные банальности вроде выбора еды и соответствующих приветствий в зависимости от времени дня. И почему-то я совсем перестал с ней общаться. Может, она это даже заметила? Впрочем, какая разница… Я никогда не был любителем поговорить. Вы можете назвать меня суховатым. Или даже хуже. Я просто сбежал от того, о чем можно было говорить.

Мы рано завтракали в ресторане, из которого открывался вид на океан, и по традиции около семи вечера наблюдали, как солнце садится между гор (или это были вулканы? Я никогда не пытался этого выяснить). Мы брали в баре выпивку и возвращались назад, в наш искусственно-дикий кондиционированный шалаш. И максимум через час мы уже спали. Иногда бессвязно трахались, а чаще обходились без этого, просто по-дружески клевали друг друга в щеку и произносили нежное «Спокойной ночи», а с главной развлекательной площадки отеля, где только начинался вечерний фестиваль, слабые звуки музыки диско просачивались в нашу комнату. Все равно это не в нашем стиле.

Иногда на берегу, когда я отрывал глаза от написанной страницы или бесконечных движений волн и моря передо мной, я провожал глазами чью-то задницу, по памяти сравнивая эти формы с формами Кэй. Но с каждой прошедшей неделей воспоминания о ней, ее, так сказать, фактура, все больше и больше бледнели и стирались. И я понимал, что вскоре я смогу воскресить в памяти только ее лицо с той фотографии, которую они напечатали в газете, и больше не смогу волевым усилием снова восстановить в памяти печаль ее глаз, структуру ее бледной кожи, сотни вариаций ее пизды. Этого достаточно для того, чтобы заставить меня беззвучно плакать.

Я неизменно просыпаюсь посреди ночи. Осторожно выхожу на террасу и закрываю дверь в спальню. Небо черно как смола, и на нем никогда не бывает звезд. Я слышу стрекот всегда присутствующих насекомых, звук пальмовых деревьев, мягко вальсирующих в ночном ветре, слышу монотонные приливы и отливы моря по песчаному берегу, всего лишь в сотне ярдов отсюда. И чувствую себя как никогда одиноким. Таким, таким одиноким. Как в песне.

Я сажусь на откинутое пляжное кресло, которое в первый день отпуска принес с берега, и жду наступления дня, который принесет мне отдохновение. Я наблюдаю за медленными метаморфозами, происходящими на небе, из смоляного оно становится синеватым, морским, а затем появляются бледные тени, и луна исчезает совсем, и над невозможным горизонтом океана ранним утром появляется солнце, окаймленное занавесом тонких облаков.

И теперь она шепчет мне.

В темноте.

В тишине.

– Ты всегда обещал взять меня на тропический пляж, ведь правда, Конрад?

Я обещал. Я любил ее. Эту любовь она в конечном счете забраковала.

– Это не ты, – тихо отвечаю я. – Тебя здесь нет. Ты мертва.

Я категорически отказываюсь повернуть голову даже на дюйм, я не хочу слышать ее голос, видеть ее неправдоподобное лицо.

– Стань реальным, – говорит она.

– Это я, – замечаю я, подавленный, и уступаю невозможному, – я просто прочитал слишком много книг, посмотрел слишком много фильмов или это из-за плохого пищеварения. Лепешки в гриле сегодня вечером, у них был странный вкус, правда?

– Я не могу знать, – сказала Кэй. – Есть одно преимущество в том, чтобы быть мертвой, – еда больше не имеет значения.

– Я ненавижу быть мертвым, – отвечаю я, и, конечно же, слабый след улыбки проходит по моим тонким губам. – Еда – это хорошо, еда – это прекрасно. Вероятно, поэтому с тех пор я так сильно набрал в весе.

– Ты совсем не изменился, – уверяет она.

И тогда я наконец поворачиваюсь.

Это она, неизменившаяся, вечная, такая же, какой всегда была в моих снах, пока ее образ не начал медленно блекнуть и годы не стали забирать мои серые клетки.

– Ты ни капельки не изменился.

Она вытягивает палец к моему лицу и дотрагивается до щеки. Это прикосновение холодно, как лед.

– Ты теплый, – сказала Кэй. Или это на самом деле был призрак Кэй?

– В этом всегда была фишка, – сказал я. – Помнишь? Я был больше, чем просто любовник. Еще я мог согреть ее в постели.

Ее рука отдернулась и упала. Она вздохнула. Ее глаза были все такими же глубокими и печальными. И живыми.

– Ты убил меня, – констатировала она. Снова.

– Я знаю.

– Ты убивал меня, думаю, дюжину раз. Как минимум.

У меня не было возражений. Она продолжала:

– И если убить меня не было достаточным, ты хотел снова и снова убивать меня в своих рассказах, своих книгах. Я была просто куском мяса, телом, вещью, с которой ты праздно играл, в которую воткнул нож. Как ты мог быть таким жестоким, Конрад?

– Попытайся понять меня, – взмолился я. – Это был способ оставить тебя в живых. Ебаный парадокс. Конечно, ты единственная из всех людей, которая могла бы это понять.

– Нет. Ты был резок, и жалок, и жесток, и бесчувствен…

– Пусть так и будет, – перебил я ее. – Думаешь, что сейчас самое время снова спорить, как мы часто спорили по телефону после того, как ты стала свободна и вернулась к своему мужу?

– Нет, – согласилась она. Я был удивлен.

Звуки близкого моря, плещущегося на покинутом пляже, замерли и затихли, оставшись только тихим фоном к нашей бессмысленной беседе.

– Так для чего ты вернулась? – спросил я ее. – Чтобы преследовать меня?

Она просто стояла там, в сердцевине ночной тишины. По вертикальным формам я мог только догадываться, что за ее спиной находятся деревья, заслоняющие пляж, как тонкие, дремлющие гиганты. Ее смазанный силуэт слабо выделялся во тьме неба цвета слоновой кости.

– Нет необходимости преследовать меня, Кэй, – продолжал я. – Нет нужды представать передо мной для этого. Ты отвергла меня и этим навсегда лишила покоя. Ты преследуешь меня каждую чертову ночь, каждый чертов день, и нет ни минуты, когда хотя бы бессознательно я не вспоминаю о твоем отсутствии, о глубине этого «нет тебя».

Она снова ничего не ответила. Сфинкс.

Я был абсолютно одинок и все еще сидел там, на голубом лежаке на террасе номера, одетый только в пару вылинявших зеленых шорт.

– Поговори со мной, Кэй.

– Да?

– Для чего ты пришла? Сегодня, сейчас и всегда?

Казалось, что теперь она была растеряна.

– Я не знаю, – это все, что она могла сказать.

– У тебя было почти десять лет, ты знаешь. На самом деле у нас скоро будет годовщина. Август, помнишь?

Она опустила глаза. Ночной ветер растрепал ее волосы.

– В том отеле, – продолжал я, – в тот четверг в августе. Я снял тебя в Кэмден Таун, напротив кинотеатра, которого больше нет. Ты говорила мне, что надеялась, что я не приду, и ты будешь до крайности зла на меня, и в то же время ждала, что я приду, и тогда мы официально станем любовниками в незаконном таинстве плоти. Я все еще помню этот первый раз. Как я могу его когда-нибудь забыть…

Моя очередь вздохнуть и почувствовать на своих плечах груз прошедших лет, изнуренно давящих на сердце. Все снова навалилось. Каждое объятие, каждое слово, каждый скребок невообразимой боли. Я пытался сдержать слезы.

– Так какого черта ты здесь? – спросил я ее, повышая голос, забыв, что это может разбудить мою жену, которая спит за закрытыми дверьми террасы, или весь этот проклятый курорт.

– Я просто должна была прийти, – в конце концов произнесла она.

– Печальный случай преследования, – заметил я.

– Да, – согласилась она. – У меня не слишком хорошо получается, правда?

– Нет, – ответил я. – Может, это требует тренировки.

– Но ты был ответственен за мою смерть, снова и снова, раз за разом, Конрад, и как я могу тебе это простить? Как я могу? – возразила она.

– Я знаю, – с тяжелым сердцем согласился я.

И я знал, что как бы ни было прозаично ее теперешнее призрачное присутствие, в эту самую минуту преследование только началось, в эту самую ночь ее привидение снова неминуемо выпустит на волю водопады моей жизни, и боль будет расти и становиться сильнее, резче, и лишит меня сна на каждую божью ночь на все последующие годы. Если я проживу так долго.

– Ну так, – сказал я, – что дальше?

Она приподняла бровь. Ее холодная рука дотронулась до моего плеча. И я непроизвольно вздрогнул.

– Трахнемся в последний раз? – спросила она.

– Трахнемся как в милость.

– Называй это так, – согласилась она.

– Ты хотела позволить мне сделать это в ту ночь, – сказал я. – Но я ушел и предал тебя первым, так что мне не досталось и этого.

– Может быть, – сказал призрак Кэй.

Меня переполняла тоска. И нахлынувшая нежность.

Ее рука прикоснулась к моей.

– Идем, – сказала она и повела меня к пляжу.

И вот он я. Около четырех утра, на пляже, в Карибах, следую за женщиной, которой больше не существует. Я знаю, что мне это не снится. Никакого шанса. Но разве сумасшедшие не доказывают каждый раз, что они нормальны, и именно это является доказательством их сумасшествия? Это не Кэй – и это Кэй. Я мысленно балансирую, отторгая это и безумно пытаюсь принять.

– Ложись, – просит она, когда мы уже в нескольких ярдах от приливающих и отливающих ночных волн, тихо скользящих по берегу. Просто Как в «Отсюда до вечности», только все в темноте. Но луна полная, она освещает ее лицо, как прожектор на зловещей сцене, и только я один в качестве зрителя. Она, конечно, звезда. Призрак славы.

Я опускаюсь на колени. На рассыпчатый песок, все еще теплый от дневного непрекращающегося солнца. Ее руки мягко снимают с меня шорты, и Кэй, в свою очередь, становится на колени и берет у меня в рот. Член окружен льдом. Но все еще может реагировать. Слабо. Но скоро я привыкаю к прохладным объятиям ее языка, узнаю замороженную мягкость губ, а она так прекрасно дразнит мой член. Она не потеряла особенности своих прикосновений, я вижу это. Ее шелковые волосы касаются моего живота, и я беспорядочно скольжу пальцами сквозь мириады вьющихся локонов, пересчитывая, лаская каждый изгиб ее светлых струящихся волос. Такая же, какой была и раньше, замечаю я. Ее мягкая завивка, в отличие от фотографии в газете (статья о молодой женщине, мечущейся между семьей и карьерой, в которой она выражает свои сожаления о том, что пережила тридцатилетний рубеж и все еще бездетна, потому что потратила все эти годы на работу, которую теперь бросила), где ее волосы были прямыми. Разве призраки тоже посещают парикмахера?

Я закрываю глаза и приказываю своей эрекции стать полной. Чтобы добиться эрекции вопреки холоду, который теперь сочится сквозь мой член, я мысленно изменяю ей. Я думаю о другой Кэй, о той, которой она была, когда была жива, о том, как ее язык покрывал мой член слюной, когда она отсасывала у меня во всех этих отелях. «Траст Хаус Форт» в Хитроу, «Кимберлэнд» около Марбл Арч, «Старое судно» в Брайтоне, комната на верхнем этаже в клубе «Гручо» на Дин Стрит.

Мой член увеличивается и теперь почти достает до ее горла. Зубы Кэй покусывают меня, опасливо и нежно, потому что ей нравится моя структура, она чувствует, как с каждым прикосновением языка, с каждым поцелуем я все дальше вторгаюсь в ее рот. Ее руки, ледяные, гладят мои яйца, один палец пробирается на юг, чтобы поддразнить промежность, и она позволяет мне сделать один долгий, мучительный толчок, от которого почти давится.

Она знает, о чем я думаю. О номерах отеля в нашем общем прошлом.

Она говорит. Это невозможно, потому что мой член все еще погружен глубоко в ее рот, пронзает ее горло.

– Ты думаешь обо всех этих номерах отелей, правда?

В ответ я молча киваю.

– Ты обещал мне номер в отеле на юге Франции, в Амстердаме, в Нъю-Орлеане, в Нью-Йорке, в Сиэтле, в Ванкувере, даже на Карибах… – последнее без тени иронии.

Я обещал. Но все наши встречи происходили самое большее в радиусе ста миль от Лондона. Мы оба были повязаны семьями. Мы оба изменяли. Обещания ничего не стоят.

Теперь я вполне твердый, а ее прохладные губы продолжают свою механическую работу. Я открываю глаза и отвожу пальцы от ее спутанных волос, кладу одну руку на плечо. Ее кожа влажная, клейкая, совсем другая.

Она отклоняется назад, и мой член вываливается из ее минутой раньше жаждущего рта.

– Выеби меня, – приказывает она.

Ложится на песок, раскидывает руки и широко расставляет ноги. В полумраке я едва могу разглядеть ее пизду, отверстие, которое я так хорошо знаю, карту моего позора и ее внутренней красоты. Я склоняюсь над ней. Я уже теряю эрекцию. Но беру себя в руки и протискиваюсь в нее. Невыносимый холод ее внутренностей бьет меня, как замороженный молоток, и я безнадежно уменьшаюсь. Я заставляю себя оставаться внутри нее и приказываю своему члену снова ожить. Крепко зажмурив глаза, я вызываю свои лучшие воспоминания о другой Кэй, о том, как играл с ней, как ее лобковые волосы вились сотней вихрей, о сокрушительных цветах внутренних стенок, когда я последовательно исследовал ее глазами, языком, пальцами, снова и снова, во всех « этих комнатах, которые были моими воспоминаниями.

– Выеби меня! – кричит она.

И я со всей нежностью этого мира, которую могу вызвать из глубины своей души, трахаю живую Кэй. Мертвая Кэй не отвечает на мои тщетные толчки. Ее лицо не освещается ни наслаждением, ни болью. Ее тело словно кусок льда, на который я непристойно бросаюсь.

– Выеби меня жестче! – яростно настаивает она.

Я делаю это. Снова, и снова, и снова. Мой член настолько холодный, что я едва его чувствую, как будто это уже не часть меня. Спящий уголок моего разума вызывает в памяти статьи об исследователях-полярниках, которые потеряли пальцы рук, пальцы ног, уши. Хотел бы я знать, можно ли отморозить пенис?

Я помню пот, голос Кэй, которая занимается любовью, вздохи, мое любимое «О господи!», глубину желания в ее глазах, и мы охотимся друг на друга, как животные, на полу офисов или в ванных комнатах. Мертвая Кэй принимает мою атаку с безразличием.

– Как кусок мяса, ага, – читает она мои мысли.

Гнев растет во мне, и это вызывает отчаянную эрекцию, и я превозмогаю боль в конечностях и наконец оживляю в памяти отдаленный и забытый синапс, плачевную волну похоти, и эта похоть, высвобожденная, течет сквозь мои изнуренные кости и мускулы, и, словно улитка, ползет в главный район моих почти что импотентских гениталий.

– Выеби меня в этот последний раз! – кричит она, этот звук может разбудить мертвого, а за тем говорит уже на пониженных тонах: – Этого ты хотел, Конрад, трахнуться в последний раз, финальный секс, разве нет?

Я кончаю.

Я удивлен, что моя сперма не замерзает в момент эякуляции. Чувствую, как она разбрызгивается по моему животу. Вязкая. Тягучая. Виновная. Вскоре мои яйца пачкаются в этой сперме, потому что Кэй растворяется, мало-помалу, деталь за деталью, в морской голубой ткани тропической ночи.

– Ты никогда не должен был убивать меня в своих книгах, Конрад, – шепчет она, почти растворившись, рассеявшись, как призрак, впрочем, она и есть призрак. И, купаясь в своих собственных выделениях, я с ужасом осознаю, что у меня даже не было возможности снова вблизи посмотреть на ее пизду или на острые дюны ее маленьких грудей. Но призраки – это ночные создания, проявления тьмы, и их цель, конечно, пробудить в нас тоску по мертвецам и заставить нас, грешников, страдать. Снова и снова.