Текст книги "Клювы"
Автор книги: Максим Кабир
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)
4.6
Пространство между двумя Вышеградскими укреплениями – внешним и внутренним – видимо, предназначалось для того, чтобы добивать врага, миновавшего первую линию обороны. Неприступные стены крепости впечатляли мощью.
Массивные Таборские ворота, барочный памятник архитектуры, сейчас были заперты, а пешеходный проход справа от арки – заблокирован припаркованным экскаватором. В помещении над глубоким арочным въездом дежурили солдаты.
Бывший кронверк фортификаций – ныне симпатичную улицу, мощенную булыжником, – ограждали парапеты и ухоженные клумбы. У школы-интерната для детей-инвалидов трепыхался оброненный путеводитель; ветерок листал глянцевые страницы. По бокам, в низине, расположился теннисный корт, средневековая лестница спускалась к руинам готических ворот Шпичка.
Каменная орлица нахохлилась на фронтоне Леопольдовых ворот. За ними находились ротонда Святого Мартина и придорожный столб с крестом.
По решению Радека Адамова (Камила сказала, что он взял здешний народ за яйца) беженцев перевели в подземелья. Мрачные лабиринты растянулись на километр. Там, под тринадцатиметровыми сводами, среди теней, пауков и статуй, людям предстояло ждать – Филип затруднялся сказать чего. Бледные туристы, летевшие в пряничную да сказочную Прагу, сходили цепочкой в казематы.
– Взрослый билет – сто крон! – крикнул кто-то, и очередь с облегчением засмеялась.
По опустевшему лагерю ветерок носил салфетки и картонные стаканчики. Сердце Филипа болезненно екнуло.
У Таборских ворот собрались сорок девять человек – Филип пересчитал от скуки. Защитники крепости разделились на группы. Военные отирались вокруг грузовика. Капитан, коренастый сержант и восемь солдат. Еще трое автоматчиков торчали в караулке и двое охраняли казематы.
Капитан выглядел откровенно плохо – хуже любого из гражданских. В уголках его покрасневших глаз скопилась слизь, он постоянно облизывал пересохшие губы.
Добровольцы сидели на траве или бродили аллеями. Двадцать девять мужчин во главе с Адамовым. Оружие им собирали по окрестным кухням и музеям. Кому повезло, заграбастали пожарные топоры и багры. Иные довольствовались лопатами, ножками стульев и ножами. Получая инструмент, они называли Адамову свои профессии.
Среди защитников Вышеграда были бармен, санитар морга, оператор кол-центра, диспетчер такси. Повар и четверо юных волонтеров тоже влились в команду. Американец Рон, единственный турист из добровольцев, буквально светился от счастья. Ему достался топор с прорезиненной рукоятью.
Медики – врач и две медсестры – отдыхали в кузове грузовика. Филип, Вилма и автомеханик Камила стояли поодаль.
Вилма наотрез отказалась прятаться в подземелье:
– Да получаса не пройдет, как кто-нибудь из этих доходяг уснет. Я не хочу сидеть в подвале с потенциальными убийцами.
«Мы все, – невесело подумал Филип, – потенциальные убийцы».
Для человека, не спавшего сутки, Вилма держалась отлично. Разве что часто чесала шею и веки.
Камила засунула за пояс нож, а вот Филип отказался от оружия вовсе.
– Бери, бери, – говорил ему у перевалочного пункта курчавый официант с внешностью Аполлона.
– Спасибо, я пас.
– В смысле? – заморгал официант.
– Я – старый хиппи. Вудсток, Джим Моррисон, Эми Уайнхаус. Сечешь?
– Босс, – повернулся парнишка к Радеку Адамову.
Тот приблизился бодрой походкой:
– Что тут у нас, Томаш?
– Он отказывается от багра.
– Я не собираюсь никого бить, – сказал Филип вежливо.
Адамов смерил его холодным взором:
– Ну и какого черта ты идешь с нами?
– Это свободная страна.
– Да ну?! – осклабился Радек. Поколебался и махнул на чудака рукой.
Сейчас Адамов обсуждал что-то с официантом и темноволосым поваром.
– Как бы не пернул от самодовольства, – прокомментировала Камила. – Знаете, кем он работает? Администратором казино. Долбаный жулик.
Филип намеревался вставить колкость, но его перебили. Автоматчик сбежал по лестнице с верхнего яруса ворот.
– Они подходят! Их там сотни.
Филип почувствовал хватку Вилмы на своем плече.
– Полная боевая готовность! – подобрался Адамов. Его армия забряцала нехитрым арсеналом.
– Я на минуту, – высвободился Филип из цепких пальцев Вилмы.
– Не оставляй меня! – запаниковала она.
– Будь с Камилой.
Филип зашагал по насыпи к заросшей травой вершине стены. Лунатики двигались со стороны Панкрацкой площади. Бесчисленная орда маршировала в одуряющей тишине. Пижамы, грязные бюстгальтеры, пеньюары.
Он подумал, что точно так же пражане пятнадцатого века шли завоевывать Вышеград. С вилами, косами и ножами. Помимо садово-кухонных принадлежностей Филип приметил парочку бензопил, протез ноги, используемый вместо дубины, и что-то похожее на бур. Кожа мгновенно покрылась липким потом.
Кто-то пихнул локтем – Филип съежился. Увидел улыбающегося Рона. Тот предлагал ему абсент.
Ракшасы встали у крепостных стен. Хвост их армии терялся за поворотом.
«Они нас чуют, – с ужасом подумал Филип. – Знают, что мы провинились, что мы не спим. Но как это возможно?»
Ракшасы таращились на ворота мутными глазками. Одного их вида было достаточно, чтобы посеять смятение в стане защитников. Трое из добровольцев, побросав багры, кинулись наутек и исчезли в глубине Вышеграда. Двое, помешкав, последовали за ними.
– Трусливые черви… – процедил Адамов. Он залез на стену и взирал вниз. Воздух потрескивал от напряжения.
– Эй вы! – Радек взвесил на ладони булыжник. – Вы недостойны называться чехами!
Он метнул камень в толпу. Спящая женщина повалилась на дорожку, обливаясь кровью.
– Солдаты! – крикнул Адамов. – Угостите ребят свинцом!
Военные, к досаде администратора казино, не повиновались.
Меж тем у подножия крепости что-то происходило. Первый ряд лунатиков шагнул вперед. Единым слаженным организмом, как муравьи, крадущиеся к гусенице.
– Какого…
Лунатики упали ниц. Словно рухнули поставленные стоймя костяшки домино. Лица захлопали о брусчатку. Теперь подъезд к воротам был устелен телами. Орда сделала шаг. Ракшасы повалились на своих соратников: слоеный торт из людей.
Догадка шибанула Филипа по затылку. Стиснула горло.
Лунатики сооружали свою насыпь. Из плоти и крови. Под тяжестью громоздящихся пластов трещали кости похороненных заживо. Гора росла.
– Стреляйте! – завопил Адамов.
Караулка отреагировала. Залаяли автоматы. Очередь хлестнула, сдувая сомнамбул с жуткого холма. Но новые и новые самоубийцы упорно карабкались по трупам.
Филип не мог больше смотреть на это. Он слетел во двор, оттиснул перепуганных насмерть добровольцев.
– Что там творится? – спросила Вилма.
Он замычал в ответ и уставился на стену. Над ее зеленым ребром уже маячили головы штурмующих. Солдаты состригали их свинцом. Улица оглашалась криками.
– Не впустим! – орал Адамов. – Ни единого ублюдка не впустим в наш дом!
Растрепанный лунатик в цветастой тунике приземлился на камни. Очередь изрешетила его от паха до грудины. Второй рухнул следом с простреленным черепом. Но третий вклинился в строй солдат и, прежде чем пасть, пырнул ножом автоматчика. Раненый заскулил, хватаясь за живот.
Ракшасы скатывались по насыпи. Их поджидали багры. Повар рубил топором, кровь заливала траву. Адамов командовал, укрывшись за экскаватором.
Филип, пригибаясь, засеменил к бойне. Схватил порезанного автоматчика, поволок. Камила оказалась рядом, подсобила.
– Живи, пацан!
Раненого доставили к грузовику, где на помощь пришел врач.
Филип оглянулся.
Число лунатиков во дворе умножалось. Автоматчику, дергающему затвор, тесак снес нижнюю челюсть. Его коллегу проткнул насквозь металлический кол. Двое добровольцев застыли посреди поля боя, их лица ничем не отличались от лиц лунатиков. Ужас сковал мышцы. И враг воспользовался заминкой: добровольцы были вмиг погребены под извивающейся сворой.
– Придержите здесь! – крикнул доктор.
– А… да…
Филип зафиксировал компресс на животе солдата.
Девушка в кигуруми-пижаме пришельца Стича орудовала чем-то вроде богато украшенного чекана. Загнутое острие вошло в горло рыжего парня и вынырнуло с другой стороны. Бесноватый Стич вырвал оружие, позволяя рыжему упасть. Щеки пришельца покрылись красными веснушками, пижама – темными кляксами. Чекан воткнулся в основание шеи нерасторопного добровольца. Сержант навел автомат и в упор расстрелял сомнамбулу. Девичья голова взорвалась в продырявленном капюшоне Стича.
Ракшасов становилось больше, чем бодрствующих. Они ложились под пулями, но тем самым мастерили баррикады для наступающих собратьев. Визжащего добровольца утянули под трупы. Лунатик ткнул вилами. Оператор колл-центра завертелся, из его глазниц сочилась кровавая слизь.
– Бей! Бей их! – подбадривал Адамов.
Топор повара сек головы. Мускулистый санитар морга отобрал у убитого солдата автомат и прикладом глушил врагов.
Страшно захрипел раненый парнишка. Выгнулся дугой и опал.
– Умер… – Доктор размазал кровь по щекам.
Одна из медсестер рванула по аллее.
– Гррр! – Обнаженный громила съехал с насыпи. Филип не поверил своим глазам, настолько гротескно смотрелась бензопила в лапах сомнамбулы. Зубья вгрызлись в позвоночник зазевавшегося волонтера. Содрали лицо диспетчеру такси.
– Ах ты, сука! – Адамов наконец отклеился от экскаватора и побежал к пронзенному вилами солдату. Подхватил автомат. – Жрите!
Ствол задергался, отдача повела Адамова вправо. Пули продырявили двух ракшасов и трех добровольцев. Полотно пилы с радостным жужжанием отрезало руку пожилого фасовщика. Запахло жжеными волосами: это горел коллаген, содержащийся в костях. От вони дерьма и крови тошнило.
Филип, не слушая увещеваний Камилы, пополз к фасовщику, но понял на полпути, что тот обречен. Вместо него он вырыл из-под тел окровавленного мальчишку – последнего оставшегося в живых волонтера. И вновь Камила помогла, взяв раненого за щиколотки.
Голая женщина прыгнула на ковш экскаватора, оттуда спикировала на спину повару. Нож вонзился в загривок. Повар рухнул на колени. Бензопила сняла голову с его плеч, обрубок брызнул алым фонтаном.
Молодой солдат ползал на четвереньках среди трупов. Его кишки выпали и волочились по телам товарищей. Мелко трясся изувеченный доброволец. Филипу хотелось вырвать себе глаза.
Кольцо смыкалось вокруг кучки защитников. Лунатик загребал перед собой косой-литовкой. Сталь мелодично пела. И легко рассекала глотки. Люди с клинками в зубах лезли на верхний ярус ворот – вопль караульных потонул в бульканье. Все одиннадцать рядовых были убиты. Только сержант отстреливался, прикрывая медпункт.
– Нужно уходить, – сказал Филип.
– Да, но… – Врач посмотрел на стонущего волонтера.
– Грузите его в машину.
Врач засуетился. Филип заметил капитана: тот сел на лавочку под картой Вышеграда и тупо смотрел, как гибнут его подчиненные.
По кабине грузовика что-то забарабанило. Скрипнули рессоры.
– Они сверху! – закричал Филип.
Капитан сунул в рот пистолет и спустил курок. Его тело безвольно обмякло на лавке.
– В сады! – скомандовал санитар морга. Адамов пропал, и санитар пытался вывести людей из оцепления.
Добровольцы отступали к Леопольдовым воротам. Филип сжал запястье Вилмы, которая в течение всего боя пряталась за кустами, и они побежали. Как раз вовремя: ракшасы повалили из грузовика. Врач лег на волонтера, будто хотел его защитить. Смерть настигла обоих.
Визжащую медсестру лунатики оторвали от земли и швырнули в пропасть за парапетом. Трое добровольцев (кажется, это были ночной продавец, пекарь и уличный музыкант) умерли под барочной аркой. Бармен встал на корточки у ротонды и молился Иисусу, Марии и святому Яну Непомуцкому. Господь, в которого он верил, принял его душу минуту спустя.
Вилма рыдала. Легкие горели огнем.
Возле часовни Филип понял, что их осталось двое: он и Вилма.
Санитар, сержант, Камила либо были мертвы, либо (он смел надеяться) свернули к кладбищу.
Лунатики растекались по Вышеграду.
«Всё, – подумал он. – На этом все, Яна».
Он нарисовал в голове портрет жены, чтобы уйти в беззвездную тьму с ее образом. Но рев мотора разрушил картину.
Грузовик въехал задом под арку, раскидал ракшасов. Подпрыгнул на перекрученном трупе. Затормозил, сигналя.
Филип не тратил ни секунды. Он потащил Вилму к машине, поднял за талию и запихнул в кузов. Сам перекинулся через бортик. Вовремя – скрюченные пальцы чиркнули по его икре, но он ударил лунатика ногой. Грузовик рванул, сметая с дороги спящих. В оконце Филип разглядел затылок шофера, платиновые волосы. Камила! Она не сбежала, когда погиб врач, а юркнула за руль.
Грузовик нещадно трясло. Он хруста костей переворачивался желудок.
Таборские ворота были открыты настежь. Проезд заполонили ракшасы.
– Эй! Эй!
Тощий мужчина в футболке с надписью The Beatles отчаянно махал руками возле дома Попелки. Кровь текла из рассеченной брови. Филип не видел его среди добровольцев. Лунатики, привлеченные криками, волочили к мужчине колья и вилы. Жизнь бедолаги висела на волоске.
– Постой! – Филип ударил по кабине. Камила обернулась. – Постой же!
Грузовик сбавил скорость.
– Давай! – заорал Филип.
Битломан помчался к ним, спотыкаясь.
Филип поймал его за ворот, за предплечье и втащил в кузов.
Вилма, сидящая на ящике с медикаментами, прошептала:
– Господи. Люди в казематах. Все эти люди…
Она закрыла ладонями лицо.
Спасенный мужчина (не говори «гоп») кашлял. Затор из лунатиков ощетинился ножами и косами.
– Держитесь! – крикнула Камила. И утопила педаль газа.
4.7
Бабушка Догма явилась прямиком из преисподней. Из лабиринта плит, который так пугал маленького Корнея.
Тучные телеса двигались по проходу к Оксане. Слоновья нога упиралась в пол, за ней неловко перемещалось туловище.
Корней засвистел.
Бабушка повернула косматую голову. Шапку она где-то потеряла. Палец надавил на кнопку, поршень запустил сверло.
Корней нырнул за колонну. Волосы шевелились на затылке; он слышал нарастающий шум дрели. Вращающееся жало будто накручивало его кишки.
Хлоп! Грязная пятерня ударила по колонне.
Корней рванул из укрытия мимо полок и потрескивающих неоновых трубок.
Бомжиха топала следом, тыча перед собой дрелью. Свободная лапа шарила в пустоте. Подбородок задрался вверх, она тянула носом воздух. Волны смрада докатились до беглеца. Моча и прокисшее пиво. Огромный живот старухи забулькал.
Корней прижался к стене.
Бабушка Догма шла вразвалку. Потухшие глаза и распахнутый рот делали ее лицо бессмысленным и сумасшедшим. Над губами, над темным провалом рта чернели усики. Кожу покрывали синяки.
«Ты была для меня символом Праги», – подумал Корней. Его сердце разрывалось от страха и жалости.
– Мое! – утробно рявкнула женщина. Сверло ткнулось в сторону добычи.
Корней бросился за прилавки с мороженой рыбой и застыл, наблюдая. Старуха прошаркала к стене, понюхала по-собачьи место, где он стоял секунды назад.
Могла ли она быть слепой?
Он не знал. Он видел ее только сидящей на лавке. Безобидная бродяжка с бутылками в пакетах.
Расширившиеся зрачки вперились в Корнея. Она учуяла. Пошла, переваливаясь. И вдруг побежала.
В детстве у Корнея была черепаха Люся. Она медленно ползала по ковру, но, бывало, стартовала, как заправский спринтер, мотаясь из угла в угол.
Однажды Люся пропала. Отчим сказал, ее украли цыгане. Отчим обожал всюду приплетать цыган и стращать ими пасынка.
Бабушка Догма впечаталась в прилавок. Дрелью она водила над преградой, но добыча была слишком далеко.
Адреналин бушевал в крови Корнея.
Он ринулся через торговый зал. Схватил первую попавшуюся картонную упаковку и метнул в сомнамбулу. Снаряд срикошетил от прущей напролом туши. Корней сгреб с полки бутылку минеральной воды. Он отметил, что руки его не дрожат. Нет, ему было страшно, очень. Но все же в котельной за интернатом он боялся сильнее.
Бутылка стукнула сомнамбулу в плечо.
– Мое!
Старуха махнула дрелью. Сверло выгрызло дыру в упаковке с чипсами, разметав картофельную пыль. Узкий проход мешал сомнамбуле развернуться. Дрель увязла в древесине полки, старуха выдернула ее, хрипя.
– Оксана!
– Я здесь! – закричала девушка из глубины супермаркета.
– Жди меня возле касс.
Он юркнул в соседний коридор, где выстроились стекляшки с пивом. Выбрал бутылку «Гамбринуса». Сомнамбула таращилась на него немигающими буркалами.
– Не вынуждай меня!
– Мое! – Старуха побежала, согнувшись в поясе.
Бутылка разбилась о ее череп, окутав пеной и брызгами. Туша по инерции врезалась в стенды, и град из бутылок забарабанил по сгорбленной спине. Дрель отлетела под полку.
Корней надеялся, что вывел сомнамбулу из строя. Но старуха вставала.
«Марионетка», – вспомнились ему слова Оксаны.
Спящая, слепая, не осознающая, где находится, женщина уперла в пол ладони и поползла к Корнею страшной раненой собакой. Зрачки казались черными пуговицами, вмятыми в глазные яблоки. Веки воспалились. Она щелкала зубами, будто хотела впиться в плоть добычи.
Полная фруктов тележка боднула сомнамбулу в бок, отшвырнула. Тело забарахталось в пенной луже.
Оксана выпустила ручку, тележка поехала по проходу, скрипя колесиками.
– Устала ждать, – коротко пояснила девушка.
– Спасибо… – выдохнул Корней.
Держась за руки, они побежали прочь.
У послушно раскрывшихся дверей Оксана сказала:
– В холодильнике прячется человек.
– В холодильнике? – Корней посмотрел туда, откуда они пришли.
– Он меня напугал. Напомнил кое-кого. Он… улыбался.
– Черт… – Бабушка Догма, мокрая до нитки, уже лезла через кассы. – Будем верить, он позаботится о себе.
«Молчи, совесть, молчи».
Они выскочили на залитую солнечным светом улицу. По-прежнему мертвую: Корнею даже почудился запашок дохлятины, гниющих на жаре овощей. Створки дверей съехались и вновь разъехались – настырная бабуля высунула из супермаркета клубень носа.
Руки Оксаны уже обхватили Корнея, он завел двигатель, сдал назад.
Обернулся убедиться, что Вршовицка пуста.
В двухстах метрах от них прогрохотал грузовик. Могучий зверь болотного цвета свернул на Белоцерковску.
«Только бы успеть!»
– Держись! – бросил он, заводя «Ямаху».
Скутер рванул по асфальтному полотну.
Корней сигналил, но то был мышиный писк в сравнении с ревом тяжелой махины.
«Даже не пытайся, Корь».
Грузовик удалялся, покачивая стальным гузном.
«Они бы не затормозили, даже если бы увидели нас», – успокаивал себя Корней.
На плавно изгибающейся дороге грузовик начал сбрасывать скорость.
– Получилось! – возликовала Оксана.
Грузовик замер в облаке выхлопных газов. Корней припустил скутер. Поравнялся, помог Оксане слезть.
Из-под тента за ними наблюдали изможденные люди. Впалые щеки, фиолетовые круги под глазами. Синеволосая женщина могла бы играть скелет в кино. У мужчины была рассечена бровь, кровь заляпала футболку с логотипом The Beatles.
Неуместный вопрос родился в голове Корнея:
«Чем сейчас занимается Пол Маккартни?»
Третий в компании, лысоватый, похожий на растолстевшего штангиста здоровяк, протянул Оксане руку:
– Если намылились с нами, придется бросить ваш транспорт здесь.
– Он не наш, – уточнил Корней. – Мы позаимствовали его у мертвеца.
Здоровяк понимающе кивнул.
– Добро пожаловать на борт.
Снаружи (6): всюду
Нью-Йорк…
Ночью Алеска Кабезаз не сомкнула глаз, но совсем не по той причине, по какой бодрствовали, наблюдая за новостями из Европы, многие американцы.
В своей квартире на Кони-Айленд Алеска занималась делами, которыми ей следовало заняться давно.
В шесть утра она прошла на цыпочках мимо комнаты задремавшего супера, мимо технических помещений и испещренных граффити стен. Спустилась в подвал, где был обустроен ландромат. Голые лампочки лили рассеянный свет на ряды стиральных машин. У Алески было что постирать.
Ей нравилось проводить время в прачечной. Тридцать минут без ссор с Луисом. В тишине или под болтовню дикторов: домовладелец расщедрился, установил в ландромате телевизор.
Алеска щелкнула кнопкой замызганного пульта. Загрузила белье в машину. Под ногтями запеклась кровь. Она пососала указательный палец.
«Ты бесполезная тварь», – говорил Луис.
Как он изумился, когда все произошло! Ради этого выражения на его лоснящейся физиономии стоило жить.
Женщина улыбалась, заливая в лючок пахнущую клубникой жидкость, отбеливатель и смягчитель. Выбрала режим стирки. Машина приятно заурчала.
Алеска села на стул. По телевизору крутили какой-то ужастик. Вопящие люди бежали по Армейской площади Бруклина. Дрожащая камера снимала издалека мальчика лет десяти. Он кидался на прохожих. Женщина в шелковом халате размахивала молотком. Полицейский автомобиль врезался в Триумфальную арку; из капота валил дым.
Она выключила звук и уставилась на машинку. Вода стала розовой. Продырявленный свитер Луиса барахтался, как спрут.
Алеска думала, что это довольно легко: расчленить труп, если в загашниках у вашего сожителя отличные пилы. Долго, нудно и грязно, однако не невозможно.
Ветер дул с океана, орошая дождем опустевший полуостров.
В доме выли сквозняки. На шестом этаже ждали упакованные пластиковые мешки.
Завороженная бурчанием машинки, женщина не слышала, как в прачечную вошел супер. Его лицо подергивалось, член стоял колом. Дробовик поймал в прицел затылок Алески.
«Лучший день в жизни», – подумала она.
Ее мозг выплеснулся на кафельный пол.
Ванкувер…
Лунатик выбрался из-за грустного, обронившего свои рога троллейбуса. Поводил одутловатой мордой, как пес, вынюхивающий пищу. И упал замертво.
Дюпон ухмыльнулся. Вынул изо рта сигару и стряхнул пепел в мраморную чашу.
– Что за звуки, мышонок? – спросила его супруга. Она фотографировалась в гостиной, позировала обнаженной у зеркала.
– Не было никаких звуков, мышка.
Над небоскребами сияла аппетитная луна. С высоты тринадцатого этажа Дюпон видел проспект, брошенные как попало автомобили. Возле троллейбуса валялось шесть трупов.
В бокалах пузырилось шампанское. Сидя на балконе над беснующимся городом, Дюпон ощущал себя прекрасно. Что там, он ощущал себя королем!
Наметанный глаз охотника уловил движение ниже по улице. Дюпон заглянул в прицел. Оптика, снабженная функцией ночного видения, отыскала зеленоватую фигурку. Лунатик ковылял по тротуару.
– Мышонок, я закончила.
– Хорошо, мышка.
Дюпон нажал на спусковой крючок. Крупнокалиберная снайперская винтовка харкнула свинцом. Глушитель подавил шум выстрела. Череп сомнамбулы – девочки лет семи – взорвался, как арбуз.
Дюпон почесал в паху. Отхлебнул ледяное шампанское.
Супруга вышла на балкон – с такой же винтовкой в руках. Грудь, чудо пластической хирургии, возбужденно вздымалась. На жене были лишь бусы и чулки. Шалунья разрисовала лаком для ногтей ствольную коробку винтовки – намалевала сердечки и «пацифики».
– Ты же никого без меня не убивал?
– Ну что ты.
Жена села голой попкой (вторым хирургическим чудом) на пуфик.
– Никого нет, – капризно сказала она.
– Скоро придут.
– Клянешься?
– Клянусь.
– Я люблю тебя, мышонок.
– А я – тебя.
Они поцеловались, счастливые и хмельные.
Мир трещал по швам.
Знаменитые актеры, спортсмены, политики присоединялись на улицах к ордам сомнамбул. Стрелки́ из жаворонков были посредственные, но в ближнем бою их пистолеты, винчестеры, отобранные у полиции автоматы обильно сеяли смерть. Впрочем, предпочтение отдавалось холодному оружию. Постреляв, жаворонки выбрасывали пушки и искали колюще-режущие предметы.
Морфей и Танатос шагали рука об руку.
Бункеры, армейские части, Пентагон были взяты изнутри. Напряжение морило тех, кто обещал себе держаться трое суток. Не каждый способен убить родителей или друзей, да и просто незнакомого человека, беспечно идущего навстречу.
Но очаги сопротивления существовали по всему миру. В мексиканском картеле и в бразильском публичном доме люди заколачивали окна, утешали и подбадривали друг друга. Боснийская церковь стала приютом для сотни выживших. Как и бункеры Ходжи в Тиране. И парижские катакомбы.
На молочную ферму под Дрезденом добровольцы свозили детей, найденных в пустых квартирах. Спящие младенцы кусались, но их пеленали и кормили усталые женщины.
Город Акранес, в пятидесяти километрах от Рейкьявика, казался полностью вымершим. Чайки парили над пустынными проспектами, судоверфью и рыболовным портом. Асфальтная дорога, огражденная проволочным забором, скользила в океан. Колыхались на ветру синие с белым цветы – люпины. А на цементном заводе около пятисот человек, в основном рабочие, чья смена совпала с Часом Икс (по терминологии Карающей Длани), смотрели концерт. На импровизированной сцене бородатые мужчины пели а капелла, рассказывали анекдоты, танцевали чечетку. Задремавших связывали и под добродушные шутки отводили в цех.
Существовали заповедные места, где не пролилось ни капли крови. Например, в испанской деревеньке, все шестьдесят жителей которой спали. Им некого было убивать. И утром они вышли из домов, подняли головы к небу и окаменели. Будто шестьдесят восковых статуй под палящим солнцем.
В подмосковном Голицыне Антон Журавлев омыл своего крепко связанного сына. Ласково шепча ему на ухо, он водил мочалкой по плечам, втирал шампунь в волосы, потом расчесывал, насвистывая колыбельную. Саша норовил укусить за палец. Запертая в подвале красавица жена Олеся царапала ногтями цемент.
– Все будет хорошо… – гундосил Антон.
Он улегся на постель рядом с рычащим, вырывающимся сыном и уснул без сил.
