Текст книги "Клювы"
Автор книги: Максим Кабир
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)
– Я читал об этом, – на русском, потом на чешском сказал Корней. – Люди вроде меня – исключительная редкость. Инсульт иногда приводит к тому, что человек перестает видеть сны. И какой-то синдром Шарко – Бранда. Или Шарко – Вирбранда[15]15
Синдром Шарко – Виллебранда – потеря сновидений после очагового повреждения мозга.
[Закрыть]. Участки в большом полушарии, – он коснулся лба, – имеют зоны, которые обрабатывают зрительные образы. А болезнь повреждает их. Но я ничем не болел.
– Ты ни разу не летал во сне? – спросила Вилма.
– Я просто вырубаюсь и врубаюсь утром. Без приключений.
– Выходит, – уточнил Филип, – эта дрянь завладевает разумом через сновидения. А к тебе ей не подобраться.
– Ну, – сказала Камила, – специалисты по снам из нас те еще.
– Пользуйся чем владеешь, – ответил Альберт. Он зевнул, и зевота передалась женщинам.
– Чтоб тебя! – шутливо замахнулась Камила.
Корней все глядел в тарелку.
– Вы говорили, – вспомнил он, обращаясь к Камиле, – «дрянь завладевает разумом». Оксана говорила нечто подобное. Про инопланетную колонизацию.
Он думал, собеседники скептически ухмыльнутся, но Филип мрачно произнес:
– Я видел, как сотни ракшасов лезут на крепостную стену, будто сраные муравьи с единым сознанием. Инопланетяне? Я поверю и в Гамельнского крысолова.
4.10
Туристы сплавлялись по Влтаве, образуя у набережной Сметаны дамбу: из-за количества тел уровень воды поднялся. Распухшие, посиневшие люди будто карабкались на бивни бревен, в прошлом защищавших мельницу ото льда. Обнаглевшие и отяжелевшие чайки пикировали, откусывая от человеческой плотины кусочки. Пустельга расправила крылья, зависнув над пиршеством, и камнем рухнула вниз. Клюв выдрал клок мяса, обнажив фарфоровые резцы. Чайки, вцепившись в скальпы, лакомились веками и губами.
Лебеди, ретировавшись на песчаный берег Стрелецкого острова, зыркали недоверчиво и перебирали перепончатыми лапами.
На Кампе сотни и сотни лунатиков смогли наконец замереть. Взошедшая Луна отразилась в их глазах, как в водах Влтавы. Наполнила их глотки светящимся молоком. Проникла в каждую пору и заставила их сверкать.
В речке Чертовке покачивались трупы, словно клавиши пианино, перебираемые невидимыми пальцами. Кровь запеклась на мельничных колесах.
Возле церкви Святого Иакова, где, по легенде, обитал неупокоенный призрак мясника, бродил человек, точно выкупавшийся в темно-красных чернилах. Вдруг он застыл, выронил тяжелый топор и воздел к небесам очи. Радость разлилась по лицу, белый диск запылал на красной липкой коже. Но, мешая отдохновению, испуганные люди пробежали по узким кривым улочкам. Темно-красный человек включился, заворчал и подобрал топор.
Некоторые станции метро стали убежищем для неспящих. Выходы наружу перекрыли решетки. В туннелях и на платформах выжившие разговаривали полушепотом, пили нацеженный автоматами кофе, били себя по щекам и часто умывались.
Крысы пришли в подземку, наблюдали из тьмы бусинками глазок и тоже мыли лапки и мордочки.
По Рессловой улице к Танцующему дому брела Берта. Пока в этом был смысл, она читала лекции на факультете естественных наук Карлова университета и, кстати, продержалась без сна сорок восемь часов. Но теперь она спала. Берте снилось, что студенты заперли ее в Грдличковом музее человека и что экспонаты музея ожили. Антропологический материал, собранный ее выдающимся предшественником Алешем Грдличкой, щелкал зубами и пересыпался косточками. Ползли гипсовые модели кистей, ведомые скелетом змеи. Скелет попугая клацал клювом. Скелет гориллы стучал лбом о стекло. Фыркала засушенная голова павиана. Лапа орангутана барахталась в спирте, а похожее на инопланетянина чучело гиббона носилось между стендов. От вида его желтоватой шкуры Берту мутило.
Она кричала там, в музее, внутри своей головы и шла по Реесловой улице к Влтаве, к Йирасковому мосту. Ее глаза были пусты, а на груди болталась картонка с корявой надписью, сделанной перед тем, как тьма накрыла и уволокла Берту в ад оживших чучел и скелетов: «Не убивайте меня! Я беременна!» Дитя в животе Берты тоже спало.
Под нервюрными сводами Староновой синагоги, под яркими электрическими свечами люстр, народ Израиля обращался к благому Создателю, прося о защите. Маленький Уди смотрел на штандарт со звездой Давида и текстом «Shema Yisrael». Он думал, что Бог мог бы оживить голема, чтобы помочь общине. Вот же он, голем Иуды бен Безалеля, спит на чердаке синагоги.
Хазан сгорбился над древним молитвенником и декламировал текст. Мужчины раскачивались из стороны в сторону, повторяя мысленно и вслух священные слова. Женщины молились отдельно, во внешней комнате.
Три звезды взошли на небе. Кантор читал «Маарив»:
– Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь Вселенной, по слову Которого наступает вечер…
«Свет и мрак», – думал Уди.
Каждый его день заканчивался словами из Торы.
– Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь Вселенной, смежающий сном глаза мои…
Кто-то будто скребся в дверь синагоги.
Хазан возвысил голос:
– И сделай так, чтобы ложе мое было совершенным пред Тобою, и верни свет глазам моим наутро, чтобы не уснул я мертвым сном.
Двери заскрипели, открываясь.
Маленький Уди поднял молитвенник, словно щит.
4.11
– Признайтесь, – спросил Корней, – вы мне мстите?
– Ну что ты! – осклабился Филип и подергал путы. Щиколотки Корнея были связаны декоративным шнуром, отцепленным от гардины. – Мы совсем тебе не завидуем.
Альберт зашторил окна, плотной тканью преграждая доступ лунного света в комнату.
Филип никогда не видел, чтобы взрослый человек вот так отправлялся на покой: предварительно обездвиженный, с написанным на лице чувством вины. Чтобы пятеро взрослых, как няньки, окружили постель, провожая в долгий путь.
Филип прошерстил комнату и убрал тяжелые предметы: гантели, бронзовую вазу.
– Как настроение? – поинтересовалась Камила.
– Как у космонавта перед запуском ракеты.
– Выспись и за нас, – попросил Альберт.
Оксана наклонилась и поцеловала Корнея в висок:
– Сладких снов… То есть спокойной ночи.
Они гуськом покинули комнату, притворили дверь. На пороге Филип выстроил батарею из бутылок. Дверь толкнет их, и грохот предупредит неспящих.
– Счастливый ублюдок… – промычала Вилма. Ее белки отливали красным, пальцы нервно гладили шею и щеки.
«Долгая ночка ждет нас…» – вздохнул Филип.
Ярко горящая люстра порождала тени, которые ерзали по холстам. Филип вкрутил в патроны дополнительные лампочки. Он понимал, насколько это опасно. Особенно после того, как в восемь прогремел взрыв. Со стороны метро «Высочанска» и художественной галереи валили клубы дыма. В набирающих силу сумерках копошились убийцы.
Но торчать в темноте означало быстро стать такими же, как они. К тому же окна окрестных домов тут и там озарялись светом. Как картины в подрамниках, где на желтых холстах изображены черные фигурки.
«Если выживу, нарисую это – ячеистые здания с завороженными людьми».
Он вынырнул из-за занавески.
– Есть у кого-нибудь жвачка с ментолом? – спросил Альберт, отрываясь от телефона. – Говорят, помогает, чтобы не спать.
– Есть фруктовая. – Камила порылась в сумочке, раздала резинку.
– А лед?
Филип сбегал на кухню, принес блюдо с кубиками льда.
– Вкуснятина! – Альберт бросил в рот ледышку. – Вот! Секс! Источник эндорфинов.
– Ах ты хитрая задница! – притворно насупилась Камила.
Оксана встревоженно всматривалась в коридор.
– Не волнуйся, девочка. – Камила похлопала ее по плечу. – Он бы уже превратился. Дай человеку выспаться.
Жестикулируя, Альберт спросил:
– Вы давно вместе? Ты и он?
– О… – смутилась Оксана. – Нет, мы… друзья.
– Ну да, конечно! – фыркнула Камила.
Филипу нравились и эта кряжистая грубоватая женщина, и Оксана с ее глазами олененка.
После взрыва они стали обсуждать план действий. Альберт сказал:
– У меня есть дом. На севере, возле польской границы, в пятнадцати километрах от Либереца. Полтора часа, и мы там.
– А соседи? – спросил Филип.
– Ни души.
– Предложение заманчивое. Я – за.
Воздержалась от голосования лишь Вилма.
– Корней, ты водишь автомобиль?
– Грузовик водить не пробовал, легковой – да.
Решили выдвинуться на рассвете. Дальше были проводы Корнея в кровать.
«Побег на дачу, – подумал Филип, – от миллионов безумцев. От желания уснуть».
– Есть хорошие новости? – спросил он засевшего с телефоном Альберта.
Часы пробили полночь. Луна полностью облетела Землю, лакируя ее отравленным сиянием.
– Эпидемия достигла Урала. Неспящие бегут в Сибирь и в глубь Австралийского континента.
– Весь мир, – без интонаций сказала Вилма. Она забилась в угол, как наказанное дитя. Сгрызла ногти до мяса.
– Я интересовался хорошими новостями.
– Тогда нет! – бодро ответил Альберт. – Но хотите услышать что-то приятное?
– А ну-ка…
Альберт торжественно махнул телефоном, будто дирижерской палочкой.
– Two, three, four,[16]16
Два, три, четыре. (англ.)
[Закрыть] – раздалось из динамиков. Пианино сплелось с гитарным проигрышем.
– Что это? – спросила Оксана.
– Что это? – изумился Альберт, вскакивая.
– Элвис Пресли?
– К черту толстого Элвиса!
– Эй, – нахмурилась Камила, – поосторожнее с выражениями!
– Это, мать его, Джон Леннон. Rock and Roll People! Эх, молодежь!..
Очкарик Джон пел от имени поколения:
– Мне нравится, – сказала Оксана.
– Еще бы! А вот это…
«Битлы» заиграли Help!
– Я знаю эту песню! – воскликнула Оксана.
– Они чуют! – каркнула из угла Вилма. – Нюхом нас чуют.
– Давайте тише, – насторожился Филип.
Альберт приглушил звук.
And now my life has changed in, oh, so many ways,
My independence seems to vanish in the haze,
But ev’ry now and then I feel so insecure.
I know that I just need you like I’ve never done before.[18]18
И теперь моя жизнь изменилась, о, во многих отношениях,Моя независимость, кажется, исчезает в тумане,Но время от времени я чувствую себя таким неуверенным.Я знаю, что ты просто нужна мне так, как никогда раньше.(англ.)
[Закрыть]
– Да у нас тут настоящий концерт, – отметила Камила.
– Диджей Альберт за пультом, детка. The Night Before!
Трек сменился. Под электрическое фортепиано Маккартни просил героиню песни снова любить его. Леннон и Харрисон подпевали из безоблачных шестидесятых. Филипа всегда смешила физиономия Ринго в этом клипе.
Альберт затанцевал с воздетым к потолку телефоном. Он смешно извивался и дергал бедрами. Эдакий наэлектризованный суслик с косматой седой шевелюрой. Оксана хихикнула.
– Вот как надо! Учитесь ощущать ритм!
Камила притоптывала в такт.
Вилма демонстративно направилась к выходу.
– Ты куда? – потянулся Филип.
– Припудрюсь.
Телефон заиграл мелодию «Привет, прощай!», вызвав всплеск эмоций у Альберта. Учитель запрыгнул на диван и выделывал коленца. Пружины возмущенно скрипели.
– Ты не уставай особо, – посоветовала Камила, улыбаясь.
– Я и усталость?! На каком языке говорит эта женщина?! В студенческие годы я не спал по трое суток.
– Да ты живчик!
– Поверь мне.
Камила пихнула Оксану локтем.
– Идем, покажем зазнайке ритм!
– Нет-нет! – засмеялась та.
– Go, go, go!
Пани присоединились к Альберту. Оксана робко переминалась с ноги на ногу, но сила музыки взяла верх, и она уже танцевала бок о бок с Камилой.
– Натрите мне соски льдом! – попросил Альберт.
– Обломишься!
Филип зааплодировал. Девчонки поклонились. В мастерской защебетали птицы и застрекотали сверчки.
– А теперь, – объявил Альберт, – помолимся Солнечному Королю. Пусть наваляет Луне!
Камила подала Оксане руку, вторую положила ей на талию. Они медленно закружились по паркету.
– Эх, а как это звучит в стерео… – мечтательно сказал Альберт.
– Филип, что вы стоите столбом? – выглянула Камила из-за плеча Оксаны.
– Любуюсь. – И это была правда.
– Альберт, подбрось-ка в топку рок-н-ролла!
– Слушаю и повинуюсь!
Танцующие позабыли про Филипа. Спустя две песни он выскользнул в коридор. Из ванной доносился плеск воды.
Филип убрал бутылки и приоткрыл дверь спальни. В полутьме угадывались скрепленные шнуром ступни, тело под одеялом, курчавая голова на подушке.
– Корней?
Филип представил, как нагибается над постелью, а Корней резко распахивает глаза, являя расширившиеся сомнамбулические зрачки.
– Корней…
Парень заворчал, переворачиваясь.
– А? Что-то случилось?
– Ничего. Просто проверяю.
– Оксана в порядке?
– В полном. У нас вечеринка. Спи.
Филип вышел из спальни.
Значит, Интернет врал. Лунная чума завладевает не всеми. По крайней мере, один человек привит от безумия. Шанс спастись, если теория верна и эпидемия не продлится дольше полнолуния.
Хоровод оптимистических мыслей прервали отчетливые всхлипы. Филип приблизился к запертым дверям в тупике. Постучал.
– Не трогайте меня! – прошипела Вилма сквозь шум воды.
Он толкнул дверь, сунул в щель палец и легко откинул примитивный крючок.
Вилма сидела на кафеле, прислонившись к чугунной ванне. Лицо опухло от слез. Он опустился рядом.
– Ты чего?
– Ничего.
– Вилма, – Филип привлек ее к себе, – что стряслось?
Синевласка сжала в кулаке кулон – серебряный кувшин. Из этого кувшина сто лет назад она высыпала белые гранулы. В студии сгоревшего заживо художника Сороки.
– Больше нет. Я все вынюхала.
Она смотрела на него, как ребенок смотрит на родителя, умоляя починить сломавшуюся игрушку. Филип погладил ее по щеке:
– Это не панацея. Тебе не нужен допинг.
– Нужен! – капризно запротестовала она. Кулачки забарабанили по его плечам. Он терпел. Выдохшись, Вилма ткнулась мокрым носом в его ключицу и захныкала. Он прижался губами к синим волосам на макушке.
– Все образуется.
– Мою дочь, – вдруг сказала она, не поднимая головы, – мою дочь звали Дениса. Я не очень ее любила. Ее папаша бросил нас, а я практически сбагрила малышку матери. Мне было двадцать восемь, но вела я себя, как подросток. Клубы, травка… – Вилма сгребла рубашку Филипа в кулак. – Я была под кайфом постоянно и не запомнила ее личико. Даже на похороны пришла пьяная.
Он не знал, что сказать. Чем утешить.
– Когда Дениса снится мне, у нее нет лица. Гладкая плоть. И я целую ее в этот овал без рта и глаз.
– Ох, Вилма… – только и смог он промолвить.
– Дети ведь попадают в рай?
– Если веришь в это.
– Но… я же не верю.
Вилма еще сильнее вжалась в него.
После смерти Яны друзья говорили Филипу, что она теперь на небе. Он поддакивал из вежливости. Утешаться христианской концепцией рая казалось ему по-детски наивным занятием.
«Пап, а где наш хомячок? Он переселился к Боженьке, сынок. Зачем Боженьке столько хомячков?»
– Филип…
– Да?
– Я старая?
– Что ты… – Он прикоснулся к морщинкам Вилмы, трещинкам на засохшем тесте.
– Займись со мной любовью… – шепнула она, огорошив Филипа.
– Но мы…
– Я знаю, что не нравлюсь тебе.
– Это не так.
– Просто чтобы не спать.
Она оплела его запястье и потянула. Вилма носила кожаные штаны, ремень с прямоугольной пряжкой. Рука Филипа прошла между пряжкой и прохладной кожей живота, по жестким зарослям на лобке, к истекающей соками расщелине. Количество густой влаги удивило его.
Вилма ахнула и заерзала, лаская себя его пальцами. Куснула за шею, грубо схватила за пах.
Девять лет никто не трогал его так.
– Подожди, – сказал он. – Утро еще не скоро.
И повернув ее, притиснув спиной к своей груди, он забрал ее горе и ее слезы.
Дискотека закончилась. До рассвета оставалось меньше часа. Гости разбрелись по студии. Оксана углубилась в телефон. Дисплей озарял ее бледное сосредоточенное лицо. Из ее наушников звучал какой-то зубодробительный блэк-метал.
Камила делала Альберту массаж. Босые пятки учитель засунул в таз с холодной водой. Периодически Камила разминалась, приседала и прыгала на месте.
Вилма призраком бродила по квартире. Филип не смог полностью смыть ее запах с пальцев.
– Вы видели фильм «Нанук с Севера»? – спросил Альберт. – Нет?! Никто из вас? Вы меня разочаровываете. Это шедевр документалистики, снятый до того, как такой термин появился. Роберт Флаэрти, режиссер, отправился в Северную Канаду, чтобы впервые задокументировать быт эскимосов. Он жил в эскимосском племени больше года, делил с ними кров и пищу, охотился. Бесценный материал! Но в Торонто кто-то решил покурить в процессе монтажа, и все сгорело дотла. Девять тысяч метров пленки. Год жизни в суровых условиях Севера. Уникальные кадры. Ничего не осталось.
– И как тогда фильм восстановили? – спросила Камила.
– Его не восстанавливали. Флаэрти погрустил немного, снова поехал к эскимосам, прожил с ними еще полтора года и снял новый фильм.
– Почему ты вспомнил об этом? – Камила погладила учителя по плечу.
– Мы все начнем заново! – твердо сказал Альберт. – Мы – человечество.
Филип хмыкнул. В истории про киношника никто не погиб. Просто пленка сгорела. Не квартиры с людьми, а пленка.
Он уронил руки на колени. Перед внутренним взором мелькали люди. Индийская пара из бакалейной лавки. Стриптизерша со счастливыми кубиками на скальпе. Студентка с афрокосичками. Умирающий автоматчик. Застрелившийся капитан.
Филип смотрел на полотна. В какой-то момент Яна ожила, как невесомое перышко, спланировала с холста. За ней спрыгнула другая Яна – более зрелая. И третья Яна покинула парковую скамью.
– Мне так жаль… – тихо проговорил он.
Девушки окружали его. Локоны плавали в серой дымке, будто странные рыжие водоросли. Локоны пробивались из ран в предплечьях и тоже струились вверх. Героини картин, его Яны, льнули к ногам, скользили юркими пальцами по штанинам, обнюхивали пальцы.
– Усни, – шепнули на ухо ледяные губы, – и луна пойдет на убыль.
– Двух минут достаточно, – проворковала, дохнув ароматом мыльной воды, последняя из Ян, написанная за месяц до смерти.
В черепе щелкнуло.
Филип яростно взъерошил волосы.
Яна, растиражированная на холстах, не шевелилась. Фантомы сгинули. За занавесками ползло предрассветное марево.
– Мы пережили ночь, – сказал Альберт.
Филип встал, рассеянно обозревая картины. Да, он был гораздо опытнее и выносливее в вопросах бодрствования, но усталость задела крылом и его. Галлюцинации… зрительные и осязательные… Что будет дальше?
– Я разбужу Корнея, – вызвалась Оксана, выключая плеер.
– С меня завтрак… – зевнула Камила. И добавила, проморгавшись: – Где Вилма?
– Наверное, принимает душ.
Корней уже сидел на кровати и избавлялся от пут. Оксана бросилась к нему, обняла:
– Ты проснулся!
– Никто прежде так не радовался этому факту. – Корней поцеловал Оксану в краешек губ. Филип заметил, как девушка зарделась.
– Как вы? – виновато спросил Корней.
– Ты проспал все веселье, – сообщила Камила. – Альберт учил нас танцам. Потом мы играли в города и в пантомиму. И выхлебали столько кофе, что я не усну до заморозков.
Филип оставил их обсуждать уникальность Корнея. Пошлепал по коридору туда, где час назад ласкал изнывающую от страсти Вилму.
Ванная была наполнена. Розовая пена таяла на чугунных бортах. Настырно капал кран. В багровой воде лежала Яна. Рыжие завитки отяжелели на голых плечах. Бритва, прогулявшись от ладони до локтевого сгиба, распорола веснушки, которые так любил Филип.
Капля разбилась о рукомойник. Из сливного отверстия, из вентиляционной решетки под потолком, из душевого раструба вперемешку с кровавыми сгустками сочилась музыка.
The House of the Rising Sun группы The Animals.
Руки Яны вытянулись вдоль бортиков. Разрезы подрагивали от каких-то внутренних колебаний, словно из ран дул воздух. Изумруды глаз смотрели на Филипа с укором.
Филип застонал. Невидимый шип впился в сердце.
Удары капель. Голоса в коридоре. Яна.
Он прислонился к стене и съехал на пол.
Чьи-то ладони захлопали по щекам.
– Не теряйте сознания! – Альберт встряхнул его. – Вы здесь?
Сердце нехотя завелось. И музыка, и шип, и Яна пропали.
– Здесь… – прошептал Филип. – Здесь.
Вскрикнула и притиснулась к Корнею Оксана. Камила встала на пороге ванной.
– Что же ты, девочка? – спросила она с тоской.
Плавающая в крови Вилма ничего не ответила.
5.1
Как ни парадоксально, это утро оказалось хуже предыдущего. Вчера, спасая свою шкуру, Корней не мог осмыслять происходящее, жалеть себя и скорбеть о мире. Сегодня ему выпала такая возможность. Соратники, белее мела, толкались в прихожей. Пока он дрых, не стало Вилмы, нервной женщины с синими волосами. На душе было гадко от того, что он выспался, от сонной неги в голове.
Камила закатала рукав и сунула пятерню в красную воду. Слив противно чавкнул, проглотив жижу.
На кафеле блестело лезвие, которым Вилма свела счеты с жизнью. Филип корил себя за то, что пользовался старомодной разборной бритвой, но Камила заметила, что, не отыскав бритвы, Вилма воспользовалась бы кухонным ножом.
Кожа мертвой женщины напоминала пластик. Труп накрыли полотенцем и вытащили из ванны.
– Выйдите, – велела Камила, – мы оденемся.
Щербатая дверь притворилась.
Оксана схватила Корнея за плечо:
– А вдруг это и есть карма?!
Тени пролегли под ее глазами – он едва не попытался стереть их, приняв за растекшуюся тушь. Морщины подковали искусанный рот. За ночь она постарела лет на пять.
– Нет никакой кармы.
– Мы бросили того наркомана на трассе. И улыбавшегося мужчину в холодильнике супермаркета.
– Мы бы не спасли их.
– Мужчину из холодильника спасли бы! Мы просто забыли про него, увидев грузовик.
– Он был нездоров, раз улыбался. Как и наркоман. С ними в команде мы бы сами погибли.
– Но карме этого не объяснишь.
– В какого бога ты веришь? В Будду?
– Я не знаю. – Оксана оттянула пальцами щеки, и под нижними веками обнажились воспаленные лунки слизистой. – Ночью я писала знакомым в Харьков. Никого из них не было в Сети уже несколько часов. Они молодые, они могли не спать двое суток. Значит, их убили. Дьявол хочет покарать каждого, кто не спит.
Слово «покарать» из уст парикмахерши скребнуло по ушам, запахло ладаном и просвирами.
– Дьявол? – покачал головой Корней. – С рогами и копытами?
– А кто же? – не унималась Оксана. Корней встревоженно нахмурился. – Я пробовала связаться с родителями. Со всеми, кто записан в телефонной книге. Там, – она кивнула на входную дверь, – никого нет.
Перед тем как выключиться накануне, Корней тоже тщетно звонил матери.
– Есть мы, – твердо сказал он и снова устыдился того, что крепко спал, а девчонка в его объятиях вымотана до предела. – Будет надо, – проговорил Корней, глядя в сухие испуганные глаза Оксаны, – я понесу тебя на горбу. Но сейчас нам нельзя отчаиваться.
– Почему? – спросила она. – Почему бы тебе не уйти, не спрятаться в лесу? А мы спокойно уснем и постоим у окна, пока не закончится лунный цикл.
«Потому, – подумал он с ужасом, – что теорию про лунный цикл мы накарябали на коленке».
– Ты не знаешь наверняка, чем займешься, став жаворонком. А этот кошмар может закончиться раньше. Сегодня или завтра. И я хочу быть с тобой, когда мир проснется.
Она прижалась к нему, мелко дрожа.
– Мы готовы, – сказала Камила.
Раны Вилмы забинтовали. Уложили тело в спальне, на подушки, нагретые Корнеем. Укутали сиреневым одеялом.
Пятеро стояли вокруг кровати. Филип – в изножье.
Корней вспомнил похороны бабушки. Венчик на лбу, цветы. Стенки могилы выстлали жестяными листами, чтобы рыхлая песчаная почва не осыпа́лась. Бабушке было восемьдесят. Вилме – от силы сорок. В смерти она странно помолодела.
Филип прочистил горло. Он по-прежнему выглядел свежее товарищей, но говорил, словно отплевывался от пыли:
– Я познакомился с Вилмой прошлой ночью. Я не знаю ее фамилии. Может, она называла, но я забыл. Вилма была… – Он растерялся. – Была… одинокой. Испуганной. И… славной.
Речь давалась Филипу тяжело. Лицо его налилось пурпуром. Пальцы вцепились в ремень джинсов.
– Мы занимались сексом ночью.
Присутствующие воззрились на оратора.
– За час до…
Филип облизал губы.
– Она была красивой, когда мы… – Он ошеломленно посмотрел на собравшихся. – Простите, я не знаю, что говорю.
– Продолжай, – подбодрила Камила.
– У Вилмы была дочь, Дениса. Она умерла в младенчестве. Вилма… ее очень любила. Должно быть, они встретятся в раю. Но я не верю в рай. Аминь.
– Аминь… – шепнула Камила.
Оксана перекрестилась.
– Пора собираться, – сказал Альберт.
Они втолкнули в себя завтрак: поделенный на пятерых омлет из пары яиц, остатки риса и хлопья, залитые кипятком. Запили горьким кофе.
Подавленный Корней наблюдал за товарищами.
Перемещаясь по кухне, Камила то и дело вздрагивала, будто врезалась в невидимые предметы. Вопрос о горючем для транспорта Филип повторил трижды. Так вела себя мама Корнея, опустошив бутылку шампанского. Последние годы, впрочем, она не употребляла алкоголь. Начались проблемы с поджелудочной. Она растолстела и много спала.
Альберт суетливо орудовал вилкой. Скрипел стул – учителю никак не удавалось нормально усесться. Рис сыпался мимо рта.
Оксана попросила аспирин. Она морщилась, трогая виски, и оборачивалась к окну, словно кто-то окликал. Ее состояние, слова про «дьявола» и «кару» серьезно волновали Корнея.
Рекордсмен Филип был, как и раньше, и здоровее, и бодрее прочих (не считая Корнея, конечно), но самоубийство члена команды отразилось на нем, нокаутировало. Рассекло покатый лоб шрамами морщин.
В кармане оставалось две сигареты. Корней покурил, откупорив форточку. Окно соседнего дома, где только что маячил лунатик, опустело. Корней раздавил окурок о пивную крышку. Подстегнул друзей.
В походный рюкзак побросали пачки с крупой и вермишелью, обрезок пластиковой трубки, лейку, молоток и пилу, долото, жидкость для розжига костра. Филип отыскал в кладовой две канистры, в одну нацедил воду из-под крана. Раздал ножи. Камила повязала на поясе скатерть, сунула клинок в узел, как в ножны. Альберт и Корней последовали ее примеру. Оксана отказалась от ножа. Корней не видел, чтобы вооружился сам Филип.
Августовское утро было свежим и пасмурным. Пятеро выбежали из подъезда, посеменили безлюдными улицами. Встали как вкопанные у новостроек.
На газоне белоснежная лошадь пощипывала траву. Ветерок развевал густую гриву.
– Красивая… – шепнула Оксана.
Лошадь повернула к ним морду и махнула хвостом.
Оксана слепо зашагала к ней.
– Ты чего, – Корней взял девушку за локоть, – надо спешить.
– Девочки и мальчики! – Камила указала на просвет между домами. Пятеро или шестеро фигур брели в их сторону. Хромающая пани волокла за собой нечто вроде кирки. У мальчика лет двенадцати на руке была перчатка с лезвиями. Перчатка Фредди Крюгера.
Лошадь всхрапнула и бросилась наутек, стуча копытами по асфальту. Неспящие побежали к парковке – благо ракшасы были еще далеко.
Филип затащил Оксану в кузов. Корней сел за руль, Камила – на пассажирское сиденье.
– Ох ты блин… – Корней потер подбородок. – А тут все иначе.
– Ерунда. Сейчас поймешь. Сними ручник. Кнопка «Старт».
Он следовал указаниям. Выжал сцепление, грузовик поплыл.
– Аккуратнее. Сбавь. Выкручивай плавно. Притормаживай. Не газуй. Вот так.
Грузовик выехал на дорогу.
– А это несложно! – воодушевился Корней.
– Поворот. Не разгоняйся.
Машину тряхнуло. В боковом зеркале уменьшались фигурки сомнамбул. Последователь Фредди размахивал стальными когтями. Женщина силилась оторвать кирку от земли.
– Газку! – велела Камила. – Ты – молодец.
В Летнянах они сделали пересадку. Корней даже расстроился, что пришлось покинуть грузовик, но зеленая махина была слишком приметна – дважды ее рев будил одеревеневших на обочине жаворонков. Скопление людей-манекенов оживало и шаркало за шлейфом выхлопов.
Выбор пал на потрепанный «Ленд Крузер». Камила молотком выбила стекло, деловито забралась в салон. Стиснув зубами нож, повозилась с проводами. Внедорожник завелся через три минуты.
– Браво! – Команда одарила Камилу овациями.
Заправились здесь же – используя молоток и долото, Камила продырявила бензобак соседнего «рено» и слила в канистру топливо. Приладила лейку к «Ленд Крузеру». Солярка булькала, насыщая внедорожник.
Мужчины вытаскивали из кузова медикаменты, когда Корней услышал щелчки. Замер, прижал палец к губам.
– Это же…
– Рация! – воскликнул Филип, роняя ящик.
Они обежали грузовик. Портативная радиостанция призывно сигналила. Филип запрыгнул в кабину первым.
– Алло!
– Слава Богу! – затрещало из динамиков. – Вы живы!
– Живы… – выдохнул Филип. Альберт, Оксана, Корней смотрели во все глаза. Изумленная Камила прислонилась к автомобилю.
– Вы были в Вышеграде, да?
– В самом пекле. Вы тоже оттуда?
– Так точно, шеф.
– Как вам удалось спастись?
– Прятались в базилике. Ублюдки перебили солдат и покинули крепость. Мы вывели женщин из катакомб.
Филип с облегчением улыбнулся.
– Я боялся, вас больше нет. – Он вытер вспотевший лоб. – А с кем я говорю? Ваш голос мне знаком.
– Сержант Зоунар, пан.
– Я был у Таборских ворот. Вы храбро сражались, сержант.
Рация зашипела. Сквозь помехи Зоунар спросил:
– Вас там много?
– Пятеро.
– Присоединяйтесь к нам. Мы в безопасности. У нас есть врач и препараты, чтобы не спать.
– Где вы находитесь, сержант?
– Прямо на Влтаве. Знаете железнодорожный мост возле Вышеграда? Мы на пароме под мостом.
Альберт поднял кулак с оттопыренным большим пальцем. Корней обнял Оксану – она плакала от счастья.
– Будем там через полчаса, – сказал Филип.
– Мы встретим вас на причале. – Щелчки, хруст. – …жаворонков. Берегите себя.
Рация отключилась.
