Текст книги "Инженер из будущего. Книга пятая (СИ)"

Автор книги: Максим Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Глава 11
Берлин

8–13 августа 1941 года

Телеграмма пришла утром восьмого августа, когда Максим, измотанный бессонной ночью, только прикорнул. Его разбудил Козырев, который входил без стука, и по одному выражению лица майора Максим понял: случилось что-то важное.

– Москва вызывает, – сказал Козырев, протягивая бланк. – Жуков лично. Срочно.

Максим взял телеграмму, пробежал глазами. Короткая, как выстрел: «Егорову. Прибыть в Москву. Вопрос особой важности. Жуков».

– Опять столица, – произнёс Максим, поднимаясь. – Видимо, что-то серьёзное.

– Собирайся, – ответил Козырев. – Самолёт через два часа.

Через два часа они уже были в воздухе. Летели на военном транспортнике, набитом ящиками с каким-то имуществом. Максим сидел на жёсткой лавке, прижав к груди портфель с документами, и смотрел, как внизу проплывают изрытые поля.

В Москве их встретили без проволочек. Адъютант Жукова, всё тот же капитан сразу отвёз в Генштаб. Жуков ждал в своём кабинете: усталый, но собранный. На столе перед ним лежала карта Балтийского региона, испещрённая пометками.

– Садись, Егоров, – произнёс он, не тратя времени на приветствия. – Разговор короткий. Ты помнишь свою идею о налёте на Берлин?

– Помню, товарищ генерал армии.

– Ставка приняла решение. Налёт будет. И готовить его будешь ты.

Максим не удивился. Он сам предлагал это на совещании у Сталина ещё в начале июля. Но теперь, когда приказ прозвучал, внутри что-то дрогнуло. Налёт на Берлин это не просто боевая операция. Это полёт в самое сердце врага, в глубокий тыл, откуда вернуться почти невозможно. И он, Максим, будет одним из тех, кто отправит лётчиков на это задание.

– Когда? – спросил он.

– Через пять дней. Аэродромы под Ленинградом и на острове Сааремаа. Машины были ДБ-3Ф. Экипажи подобраны. Но есть проблема.

– Какая?

Жуков помолчал, глядя на карту.

– Командир полка, который должен вести группу, несколько сомневаемся. Считает задание невыполнимым. Да мы можем взять и приказать, но хочется, чтобы полет был добровольным.

Максим медленно выдохнул. Вот оно. То, чего он боялся больше всего. Люди, которые должны лететь на Берлин, не верят в успех. И их можно понять. Дальность полёта была на пределе возможностей. Зенитный огонь над целью был смертельный. Маршрут полностью над оккупированной территорией, где каждый зенитный расчёт будет стрелять по ним. Шансы вернуться живыми один из трёх. И это ещё оптимистично.

– Где командир полка? – спросил Максим.

– На аэродроме под Ленинградом. Выезжай туда. Поговори с ним. Если не убедишь, то налёт может не состояться.

Максим встал.

– Постараюсь, товарищ генерал армии.

До аэродрома под Ленинградом добирались поездом и машиной. Город встретил их сурово: зенитные аэростаты над крышами, патрули на улицах, мешки с песком у витрин. Ленинград готовился к обороне. Но сейчас, в августе 1941 года, здесь ещё было относительно спокойно: фронт стоял в сотне километров западнее.

Аэродром оказался замаскирован в лесу, среди сосен. Самолёты ДБ-3Ф: дальние бомбардировщики стояли в капонирах, укрытые маскировочными сетями. Максим увидел их впервые так близко: длинные, угловатые, с двумя моторами на крыльях. Эти машины могли долететь до Берлина и вернуться. В теории.

Командир полка, полковник Преображенский, встретил Максима в штабе. Это был высокий, сухощавый человек лет тридцати пяти, с усталым лицом и покрасневшими от недосыпа глазами. Руку он подал крепко, но смотрел настороженно.

– Товарищ Егоров, – произнёс он без предисловий, – я знаю, зачем вы здесь. И сразу скажу: я против этого полета. Это не боевая задача, это самоубийство. Мои люди не вернутся.

Максим сел напротив, положил на стол карту.

– Расскажите, почему вы так считаете.

Преображенский усмехнулся горько.

– Потому что я знаю маршрут. Две тысячи четыреста километров туда и обратно. Половина это над вражеской территорией. Горючего хватит впритык, только если лететь без ошибок, по прямой, без уклонения от зениток. А зенитки там стоят по всему побережью от Моонзунда до Штеттина. Над Берлином еще сплошной зенитный пояс. Прорваться можно, но вернуться почти невозможно.

– А если я скажу вам, что шансы выше, чем вы думаете?

– Я скажу, что вы не лётчик, товарищ Егоров. Вы инженер. Вы не знаете, что такое ночной полёт над вражеской территорией.

Максим помолчал, глядя на Преображенского. Он понимал его. Лётчик не хотел отправлять своих людей на верную смерть. Но Максим знал то, чего не знал Преображенский. Знал, что в той, другой реальности, такой же налёт был совершён. И все самолёты тогда вернулись. Пусть не с первого раза, но вернулись. И моральный эффект от этого налёта был огромен.

– Вы правы, товарищ полковник, – произнёс он наконец. – Я не лётчик. Но я знаю кое-что, чего не знаете вы. Я знаю, что немцы не ждут нас над Берлином. Их система ПВО ориентирована на отражение дневных налётов. Ночью они теряются. Прожектора не успевают поймать цели. Истребители ночных перехватчиков почти не летают. А зенитки бьют по звуку, наугад.

– И вы предлагаете положиться на «наугад»?

– Я предлагаю использовать их слабость. Ночь, малая высота, скрытный маршрут. Я подготовил данные по расположению зенитных батарей и у нас есть агентурные сведения. Вы будете знать, где они стоят, и сможете обойти их.

Преображенский долго молчал, разглядывая карту. Потом поднял глаза.

– А вы полетите с нами?

Это был вызов. Максим знал, что рано или поздно этот вопрос прозвучит. И он знал ответ.

– Не полечу, – честно ответил он. – Я не пилот. Я буду ждать вас на аэродроме. Но если хоть один самолёт не вернётся, то я лично отвечу за это. Перед вами, перед вашими людьми, перед Ставкой.

Преображенский усмехнулся снова, но уже не так горько.

– Красиво говорите. Но от слов ничего не изменится.

– А вы попробуйте. Поговорите со своими лётчиками. Покажите им карту. Если после этого они всё равно откажутся, то я уеду и забуду об этом задании.

Преображенский встал.

– Хорошо. Я соберу экипажи. Пусть сами решают.

Совещание с лётчиками состоялось через два часа. Собрались двенадцать экипажей: двенадцать командиров, двенадцать штурманов, двенадцать стрелков. Люди разные: молодые и постарше, опытные и не очень. Но все они со следами усталости на лицах. Они уже воевали. Они знали цену жизни.

Преображенский коротко обрисовал задачу. Потом предоставил слово Максиму.

Максим развернул карту, разложил данные.

– Товарищи, – начал он, – я понимаю, что задание трудное. Но оно выполнимое. Вот маршрут. Вот данные по зенитным батареям. Вот расчёт горючего. Мы всё просчитали. Ваша задача дойти, сбросить бомбы и вернуться. И я верю, что вы вернётесь. Все.

Пилоты загудели. Кто-то покачал головой, кто-то недоверчиво хмыкнул. Поднялся молодой лейтенант, штурман одного из экипажей.

– Товарищ Егоров, а вы сами полетите?

– Нет. Я инженер. Моя задача это подготовить вас и обеспечить всем необходимым. А лететь это ваша работа.

– Значит, вы отправляете нас, а сами останетесь? – в голосе лейтенанта прозвучала горечь.

– Да. И это тяжелее, чем лететь самому, поверьте.

Повисла тишина. Потом поднялся Преображенский.

– Я лечу. Кто со мной?

Молчание затянулось. Потом один за другим начали вставать командиры. Сначала двое, потом ещё трое, потом остальные. Через минуту стояли все двенадцать экипажей.

– Спасибо, – тихо произнёс Максим.

Он чувствовал, как к горлу подступает ком. Эти люди только что приняли решение, которое могло стоить им жизни. И он, Максим, был причиной этого решения. Он отправлял их на смерть. Пусть на оправданную, пусть на необходимую, но все же на смерть.

Подготовка заняла четыре дня. Максим сам следил как проверяли каждый самолёт, каждый мотор, каждый бак. Вместе с техниками они доводили машины до идеального состояния. Снимали всё лишнее, чтобы облегчить вес: в итоге даже сняли пулемёты и стрелков, часть бронеспинок, даже некоторые приборы. Каждый сэкономленный килограмм это дополнительные минуты полёта.

В один из вечеров к Максиму подошёл Преображенский.

– Вы говорили о каких-то экспериментальных бомбах. Помните? Вы обещали что-то новое.

Максим кивнул.

– Да. Ротационные зажигательные. Они сейчас проходят испытания. Несколько опытных образцов я попросил доставить сюда. Предлагаю взять их на борт.

– А что это такое?

Максим коротко объяснил принцип. Преображенский выслушал, потом покачал головой.

– Игрушка. Но если скажите, то возьмём.

– Возьмите. Это эксперимент. Если сработают, то немцы запомнят эту ночь надолго.

К вечеру одиннадцатого августа опытные бомбы прибыли. Их было всего шесть штук: небольшие, цилиндрические, обшитые жестью. Максим сам осмотрел каждую. Сделаны были на совесть, по его чертежам. Оставалось только верить, что сработают.

Двенадцатого августа, в десять вечера, экипажи заняли свои места. Ночь была тёмной, без луны, идеальная для скрытного полёта. Максим стоял у лётного поля и смотрел, как самолёты, один за другим, выруливают на взлётную полосу. Гул моторов нарастал, сотрясая землю.

Преображенский, уже сидевший в кабине, поднял руку в прощальном жесте. Максим ответил тем же. Ему хотелось крикнуть что-то ободряющее, но слова застряли в горле.

Самолёты взлетели и растаяли в темноте.

Максим остался на аэродроме ждать. Рядом, как всегда, был Козырев. Они сидели в штабе, пили чай с сухарями и молчали. Время тянулось невыносимо медленно.

– Волнуешься? – спросил Козырев.

– Да, – честно ответил Максим. – Я отправил их туда. И если они не вернутся, то это будет на моей совести.

– Они сами приняли решение.

– Это не имеет значения. Я убедил их.

Ночь длилась бесконечно. Максим несколько раз выходил на лётное поле, вслушиваясь в тишину. Тишина была полной. Ни звука, ни огонька. Только звёзды над головой.

В три часа ночи поступило первое сообщение: группа вышла на цель. Берлин бомбят. Начался плотный зенитный огонь, но самолёты пока целы. Через полчаса было второе: сброшены все бомбы, включая экспериментальные. Начали отход.

А потом наступило ожидание. Самое страшное. Максим знал: теперь всё зависело от того, хватит ли горючего, не перехватят ли истребители, не собьют ли зенитки на обратном пути.

Первый самолёт появился над аэродромом в пять утра. Он вынырнул из предрассветной дымки, качаясь на крыльях, и тяжело сел на полосу. За ним были: второй, третий, четвёртый. Максим считал. Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

Вернулись все.

Он стоял у полосы и смотрел, как лётчики выбираются из кабин: усталые, но живые. Кто-то смеялся, кто-то плакал. Кто-то просто стоял, вдыхая утренний воздух. Максим подошёл к Преображенскому.

– Поздравляю, товарищ полковник.

Преображенский посмотрел на него, и в его глазах впервые не было недоверия.

– Спасибо. Вы оказались правы. Мы вернулись. Все.

– А бомбы?

– Сработали. Мы видели вспышки. Немцы внизу, кажется, до сих пор не поняли, что произошло.

Максим позволил себе улыбнуться. Впервые за долгие недели.

Через два дня Максим стоял в кабинете Сталина. Верховный принял его одного, без свидетелей. Лицо его было непроницаемым.

– Товарищ Егоров, – начал Сталин, – я получил доклад о налёте на Берлин. Операция прошла успешно. Лётчики живы. Немцам нанесён ущерб. Вы хорошо поработали.

– Спасибо, товарищ Сталин. Но это заслуга экипажей, а не моя.

– И ваша тоже. Вы убедили лётчиков, когда они сомневались. Вы подготовили технику. Вы применили экспериментальные бомбы. Это работа.

Сталин помолчал, раскурил трубку. Потом произнёс, и в его голосе появилась жёсткость:

– Но есть и другой вопрос. Почему вы до сих пор находитесь в штабе Западного фронта? Вы не военный. Ваше дело это изобретать оружие. А вы ездите на передовую, участвуете в боях, вмешиваетесь в решения командования. Это непорядок. Есть и недовольные этим.

Максим ожидал этого разговора. Он понимал, что рано или поздно Сталин спросит.

– Товарищ Сталин, – ответил он, глядя Верховному прямо в глаза, – за два месяца, что я провёл на фронте, я узнал больше, чем за пять лет работы в тылу. Теперь я точно знаю, что нужно армии в первую очередь. Какое оружие, какая техника, какие боеприпасы. Я готов предоставить первое предложение.

Сталин прищурился.

– И что же это будет?

– Ротационная зажигательная бомба, товарищ Сталин. Та самая, что мы испытали над Берлином. Она работает. И её нужно запускать в серию.

Сталин долго молчал, глядя на Максима. Потом кивнул.

– Готовьте предложение. Подробно. С расчётами, с чертежами, с планом производства. И помните: теперь ваше место не в Москве и не на фронте. Ваше место в Красноярске.

Максим едва заметно выдохнул. Он ждал, что его оставят в столице, под присмотром. Но Верховный решил иначе.

– Слушаюсь, товарищ Сталин.

– И ещё, – Сталин поднял руку, – не просто на завод. Вы должны создать на базе вашего завода и города Красноярска закрытую промышленно-производственную зону. Не отдельные цеха, не отдельные производства, а единый комплекс. Всё, что нужно фронту, должно производиться там. Вся номенклатура. Понимаете, Егоров?

– Понимаю, товарищ Сталин.

– Как ни крути, а без тыла фронта не будет. Если мы не наладим выпуск средств производства, нам нечем будет вооружать армию. Танкам нужны гусеницы, орудиям нужны стволы, самолётам нужны моторы. А для всего этого нужны станки. И нужны люди, которые умеют на них работать. Всё это вы должны организовать в Красноярске. Лично.

Максим почувствовал, как на плечи ложится новая тяжесть. Сталин говорил не о заводе, а о целой индустриальной крепости в глубоком тылу. О месте, которое должно стать сердцем военной промышленности страны. И ответственность за это возлагалась на него.

– Срок? – спросил он.

– Немедленно. Через год зона должна выйти на полную мощность. Времени мало, но другого нет. Поезжайте и работайте.

– Слушаюсь, товарищ Сталин.

– И помните: теперь вы отвечаете не только за себя. Вы отвечаете за всё, что будет выходить из ворот этой зоны. За каждый станок, за каждый резец, за каждый снаряд. Это ваша война, Егоров. И вы должны её выиграть.

Максим вышел из кабинета, чувствуя, как внутри борются облегчение и тревога. С одной стороны, он получил признание и новую, невероятно важную задачу. С другой его отрывали от фронта, от людей, с которыми он прошёл через ад первых недель войны. Но он знал: Сталин прав. Без тыла фронт не выстоит. И именно там, в Красноярске, он сможет сделать для победы больше, чем на передовой.

Но перед отъездом в Красноярск его ждал ещё один разговор, тот самый, который должен был стать самым тяжёлым.

Сталин собрал узкое совещание: Жуков, Берия, Василевский. Присутствовал и представитель Главного политического управления бригадный комиссар с неприятным, скользким взглядом. Максим видел его впервые, но сразу понял: этот человек его недолюбливает.

– Товарищ Сталин, – начал разговор Жуков, – прежде чем Егоров уедет, я хочу, чтобы он доложил о результатах своей работы на фронте. Его наблюдения и предложения крайне ценны.

– Слушаем, товарищ Егоров, – произнёс Сталин, глядя на Максима.

Максим встал, разложил на столе сводки.

– Начну с диверсионных групп, товарищ Сталин. Они полностью оправдали своё создание. Задержка продвижения колонн противника составляла от нескольких часов до суток. Колонны на марше теряли до двадцати процентов грузовиков. Отстрел водителей также дал положительные результаты. Если так будет продолжаться, к зиме немцам придётся выбирать, что возить: боеприпасы, топливо или продукты. При условии, что будет чем возить.

Сталин заинтересованно кивнул.

– Постоянные диверсии и воздействие на коммуникации противника отвлекают боевые части от фронта. Отмечены случаи, когда для сопровождения колонн с грузами для частей, предназначенных для прорыва фронта, отвлекались танки в количестве десяти-пятнадцати единиц. Но это не помогало, так как колонны всё равно несли потери. Кроме того, это позволяет вскрывать районы сосредоточения таких частей и уточнять места прорывов.

– Это серьёзно, – произнёс Василевский, делая пометки. – Данные совпадают с докладами нашей разведки.

– Танки показали себя с лучшей стороны, – продолжил Максим. – Противопоставить им сейчас нечего. Но я хочу особо отметить необходимость тотального уничтожения аэродромов противника. Для этого в тылу противника, в местах наиболее возможного базирования немецких бомбардировочных частей, следует разместить усиленные части с бронетехникой для полного уничтожения лётного состава и материальной части. Особо подчёркиваю: лётного состава. Хорошего пилота нужно найти и подготовить, а это минимум год. В условиях войны это полгода, но это зелёный новичок, которого ещё нужно доучивать в части.

В кабинете наступила тишина. Потом подал голос бригадный комиссар:

– Товарищ Егоров, вы говорите о полном уничтожении лётного состава и даже добивании раненых. Это невозможно. Это противоречит Женевским конвенциям.

Максим повернулся к нему, и в его глазах появился холод.

– А вы, товарищ комиссар, давно были на фронте? – спросил он негромко.

– Я… моя работа не предполагает…

– Вот именно. А я был. И я видел разбомблённые госпитали. И госпитальные колонны. И расстрелянных беженцев. Если военные колонны защищены зенитками, то их немцы стараются не трогать. А у беженцев зениток нет. Вы прежде чем рот открывать, посмотрите, что стало с эвакуируемым детским домом.

Он повернулся к Сталину.

– Товарищ Сталин, разрешите показать фотографии.

Сталин молча кивнул. Максим достал из портфеля планшет с фотографиями, сделанными разведгруппами, и протянул бригадному комиссару. Тот взял, начал листать. Лицо его медленно бледнело.

– Этим детям было от пяти до десяти лет, – произнёс Максим, и голос его зазвенел сталью. – И запомните: мы для них всего лишь расово неполноценные. А значит, с нами можно делать всё, что угодно. Товарищ Гитлер освободил свои войска от химеры под названием совесть. Это есть в документах, переданных политическому управлению. Советую ознакомиться.

Он сделал шаг вперёд, глядя комиссару прямо в глаза.

– А вообще у меня складывается впечатление, что в политуправлении очень много сочувствующих фашистским войскам или вообще скрытых вредителей, если не предателей. Слишком часто они говорят о человеколюбии. Они для нас враги. Они пришли на нашу землю убивать. А выживших превращать в рабы. Вот когда распишемся на стенах Рейхстага, тогда и поговорим о человеколюбии. А тебе, товарищ комиссар, я советую поехать на передовую. Если у тебя есть яйца.

В кабинете повисла гробовая тишина. Комиссар открывал рот, как выброшенная на берег рыба, но не произносил ни звука. Берия, сидевший в углу, едва заметно усмехнулся. Жуков смотрел на Максима с выражением, которое трудно было разгадать.

Сталин медленно поднялся.

– Товарищ Берия, – произнёс он, – проследите за этим вопросом. Соберите материал о том, насколько прав или не прав товарищ Егоров. Это будет поводом поговорить с товарищем Мехлисом.

– Слушаюсь, товарищ Сталин, – ответил Берия.

Сталин снова повернулся к Максиму.

– Продолжайте доклад.

Максим выдохнул. Он понимал, что нажил себе смертельного врага в лице политуправления. Но сейчас это не имело значения.

– В тылу Линии Сталина, на наиболее танкоопасных направлениях, необходимо подготовить вторые и третьи линии обороны. В остальных местах подготовить неявные линии для ловушек атакующего противника. Но это уже без меня.

– Каждый должен заниматься своим делом. У меня это изготовление техники. Станков и оснастки. Подготовка кадров для передачи на другие предприятия. Причём особо хочу выделить: не единичные станки, а сразу полное оснащение цеха. Для этого прошу выделить из состава инженерных войск бригады, которые будут целенаправленно этим заниматься.

– Что вы имеете в виду? – уточнил Василевский.

– Я называю это «монтаж под ключ». Станки установлены, жильё возведено, пуско-наладка выполнена, цех выпускает продукцию. Всё сразу. Не по частям, а целиком.

Сталин задумчиво кивнул.

– Разумно. И что ещё?

– К тому же, как я увидел, у нас имеется провал по созданию целого семейства специализированной техники.

– Какой? – спросил Жуков.

– Инженерной. На основе танкового шасси создаём для начала путеукладчик и траншеекопатель. Впереди бульдозерный отвал, сзади есть варианты: либо роторный траншеекопатель, либо кран до двенадцати тонн. Это полностью перекроет как текущие, так и перспективные нагрузки при ремонте бронетехники и строительстве оборонительных рубежей.

Жуков переглянулся с Василевским.

– Это то, что нам нужно, – произнёс начальник Генштаба. – Инженерной техники катастрофически не хватает.

– И последнее, – Максим сделал паузу. – Когда немцы упрутся в основную линию обороны, нужно нанести удар по их авиации. Авиация это становый хребет блицкрига. Для этого предлагаю оставить в тылу танковые части в местах наиболее возможного размещения вражеских аэродромов. Истребители можно разместить практически на любой подходящей поляне, а вот бомбардировщикам нужны крепкие сухие грунты, в идеале это суглинок. Таких мест не так много. Если что эти части ночным маршем выдвигаются к аэродромам и уничтожают всё: материальную часть, лётный состав, склады горючего.

– И ещё одно, товарищ Сталин, – Максим помедлил, понимая, что это предложение может показаться неожиданным. – Я прошу дать задание профильным институтам связи, тому же Ленинградскому физико-техническому и московским радиозаводам заняться созданием установок для глушения радиосвязи противника. Но не простого глушения, а выборочного. Это ключевой момент. Мы должны научиться ставить помехи на тех частотах, которые используют немцы, не мешая при этом работе наших собственных радиостанций. Если мы этого добьёмся, то управление немецкими частями в бою будет нарушено. Их танковые клинья потеряют связь со штабами. Их авиация не сможет наводиться на цели. Их артиллерия не получит координат. Они уже привыкли воевать с радиосвязью: в Польше и во Франции это было их главным преимуществом. А мы это преимущество у них отнимем. И тогда их наступление затормозится ещё сильнее, потому что без связи блицкриг превращается в хаотичное движение разрозненных частей. А хаос мы встретим организованной обороной.

Сталин выслушал, не перебивая. Потом перевёл взгляд на Берию.

– Лаврентий Павлович, это по вашей части. Подключите институты. И проследите, чтобы работа шла не на бумаге, а давала результат.

– Сделаем, товарищ Сталин, – ответил Берия, делая пометку в блокноте.

Максим внутренне выдохнул. Ещё один шаг к тому, чтобы лишить врага его главного козыря, преимущества в управлении войсками.

Сталин слушал, не перебивая. Потом поднял руку.

– Это всё?

– Есть ещё одна личная просьба, товарищ Сталин. Она касается не техники, а людей.

Сталин поднял бровь.

– Какая?

– Прошу оставить вместо меня генерал-лейтенанта Карбышева, который должен теперь отвечать за инженерные работы на последнем рубеже и продолжить готовить их к атаке немцев.

Сталин переглянулся с Берией.

– Лаврентий Павлович, это по вашей части.

– Разберёмся, – коротко ответил Берия.

Максим выдохнул. Он знал, что эта просьба может показаться странной, но он не мог иначе. Карбышев был нужен для Линии Сталина.

– Спасибо, товарищ Сталин.

Сталин посмотрел на него долгим взглядом.

– Вы странный человек, Егоров. Для достижения цели не смотрите ни на что. Авторитетов для вас не существует. Главное это выполнить поставленные задачи. Остальное в сторону.

– Это не так, товарищ Сталин. Для меня существуют авторитеты. Просто они не носят мундиры.

Сталин усмехнулся одними уголками губ.

Сталин поднялся из-за стола, и в кабинете мгновенно стало тихо. Он подошёл к сейфу, стоявшему в углу, открыл его и достал небольшую бархатную коробочку. Максим смотрел на это, не понимая, что происходит. Верховный вернулся к столу, раскрыл коробочку и извлёк из неё орден: серебристый знак с развевающимся красным знаменем на фоне золотых колосьев и шестерни. Орден Трудового Красного Знамени. Сталин держал его на ладони, и в свете настольной лампы металл тускло поблёскивал.

– Товарищ Егоров, – произнёс он, и в его голосе не было привычной жёсткости, – вы сделали для страны больше, чем многие, кто носит генеральские погоны. Вы построили заводы, создали оружие, подготовили армию к войне. Вы отправили лётчиков на Берлин и вернули их живыми. Вы дрались на фронте и работали в тылу. Сегодня я подписал указ о награждении вас орденом Трудового Красного Знамени.

Он шагнул вперёд и, не доверяя этого никому, сам приколол орден к левой стороне груди Максима. Булавка вошла в сукно кителя с тихим щелчком. Максим стоял, не дыша. Он не ожидал этого. Он никогда не думал о наградах, ни когда сидел в лагерной камере, ни когда собирал первый танк, ни когда отправлял диверсионные группы в тыл врага. Он просто делал то, что считал нужным. А теперь Верховный Главнокомандующий лично прикалывал к его груди орден.

– Служу Советскому Союзу, товарищ Сталин, – произнёс Максим, и голос его предательски дрогнул.

Сталин отступил на шаг, оглядел его – усталого, осунувшегося, с орденом на груди и кивнул.

– Идите, Егоров. Работайте. Война ещё не выиграна.

Максим вышел. В приёмной его ждал Козырев.

– Ну? – спросил майор. Я смотрю тебя наградили?

– Едем в Красноярск, – ответил Максим. – Теперь у нас новая война. Война за станки. И мы должны её выиграть.

Козырев усмехнулся.

– Как всегда. Поехали.

А где-то там, на западе, за линией фронта, продолжали грохотать пушки. Война не ждала. И Максим знал: его новая работа она не менее важна, чем всё, что он сделал до этого. Потому что без тыла не будет фронта. А без фронта не будет победы.

И он должен был эту победу обеспечить. Любой ценой.