Текст книги "Инженер из будущего. Книга пятая (СИ)"

Автор книги: Максим Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Глава 8
Передышка и подготовка

20–24 июля 1941 года

Утро после массированного залпа выдалось тихим.

Впервые за почти месяц войны на передовой не гремела артиллерия. Не рвались снаряды, не строчили пулемёты, не выли сирены. Только где-то далеко, на западе, ещё поднимались дымы от догорающих немецких танков, подбитых вчерашним ударом. Но и эти дымы казались какими-то ленивыми, словно сама война взяла короткую паузу, чтобы перевести дух.

Максим стоял и пил остывший чай и смотрел на багровый восход. Он не обманывался этой тишиной. Затишье перед фронтом означало лишь одно: немцы перегруппировываются, подтягивают свежие силы, готовят новый удар. И этот удар будет не слабее прежнего.

Павлов вышел из штаба, щурясь от утреннего света. Он был без фуражки, гимнастёрка расстёгнута, в руке была дымящаяся папироса.

– Разведка доложила, – произнёс он, останавливаясь рядом. – Противник отводит потрёпанные части. Подтягивает резервы. По нашим оценкам, новое наступление начнётся через два-три дня.

– Знаю, – ответил Максим. – Поэтому предлагаю не ждать, а использовать эти дни по максимуму.

Павлов покосился на него.

– Что ты задумал?

– Инженерная подготовка. Мины, фугасы, завалы. Укрепить рубеж так, чтобы немцы зубы обломали. Плюс обучение пополнений. Плюс усиление диверсий в тылу. Плюс воздушная разведка.

– И кто всем этим будет заниматься?

– Я, – спокойно ответил Максим. – С вашего разрешения, товарищ генерал-полковник.

Павлов усмехнулся, впервые за долгое время в этой усмешке не было ни сарказма, ни неприязни.

– Действуй, Егоров. У тебя полный карт-бланш.

Максим допил чай, одёрнул гимнастёрку и направился к машине. Впереди были четыре дня: четыре дня, за которые нужно было успеть сделать максимум.

Инженерная подготовка

Максим лично выехал на передовую. Машину оставил в километре от переднего края, дальше пошёл пешком, пригибаясь, по ходу сообщения. Окопы, отрытые наспех за последние дни, были мелкими, неполного профиля. Кое-где обвалились от вчерашней бомбёжки. Бойцы, измотанные боями, восстанавливали брустверы, таскали мешки с песком, ставили колья под проволочные заграждения.

Его заметили. Кто-то из бойцов вытянулся, кто-то просто кивнул. Максим шёл, всматриваясь в лица: усталые, осунувшиеся, но не сломленные. Эти люди держались. И он должен был сделать всё, чтобы они держались и дальше.

На участке, где недавно отгремел бой, уже работали мобильные отряды заграждения. Сапёры на грузовиках подвозили мины, фугасы, колючую проволоку. Работа кипела: закладывали заряды на мостах, минировали танкоопасные направления, устраивали лесные завалы на дорогах. Максим подошёл к командиру отряда, немолодому капитану с инженерными петлицами.

– Сколько мин поставили?

– За ночь всего около трёхсот. Плюс двадцать фугасов на мостах. Сейчас закладываем ещё.

– Мало. Нужно втрое больше. Немцы полезут именно здесь, я это чувствую.

– Людей не хватает, товарищ Егоров. Сапёры работают без отдыха.

– Подключите ополченцев. Пусть копают, таскают, подносят. А сапёры пусть ставят мины. Дело техники за вами, черновую работу сделают гражданские.

Капитан устало кивнул и побежал отдавать распоряжения. Максим двинулся дальше. По пути он видел, как ополченцы: вчерашние рабочие, учителя, студенты рыли окопы, строили надолбы, подносили ящики с патронами. Работали споро, без разговоров. Война быстро превратила их в солдат.

К полудню Максим добрался до деревни Заболотье, что стояла на перекрёстке дорог. Здесь, по данным разведки, немцы могли ударить в первую очередь. Он предложил сделать из деревни узел обороны: укрепить каменные дома, превратить их в доты, поставить пулемёты на чердаках, заминировать подступы. Местные жители, не успевшие эвакуироваться, помогали чем могли.

– Если немцы пойдут, вы должны их здесь остановить, – сказал Максим командиру оборонявшегося батальона. – Держитесь до последнего. Но если станет совсем худо, то запрашивайте разрешение и отходите на запасной рубеж. Понял?

– Так точно, товарищ Егоров.

Пополнение и обучение

Днём на фронт начали прибывать маршевые роты из тыла. Это были в основном необстрелянные резервисты, вчерашние гражданские, прошедшие ускоренную подготовку. Максим, узнав, что их собираются бросить в бой сразу, затребовал остановить это.

– Никаких немедленных атак, – твёрдо сказал он командирам. – Каждому пополнению минимум на обучение. Пусть учатся обращаться с ПТР, РПГ, окапываться, действовать в составе отделения. Иначе мы их просто похороним.

Командиры ворчали, но подчинялись. Максим сам провёл несколько занятий: показывал, как правильно держать РПГ, как целиться из ПТР, присутствовал когда специалисты учили как окапываться под огнём. Бойцы слушали внимательно, впитывая каждое слово. Они понимали: от этого зависит их жизнь.

Особое внимание Максим уделил связистам. В штабе развернули курсы, где учили работать в условиях помех, настраивать рации, передавать сообщения по радио. Радисты были молодые парни, недавно призванные из училищ, они осваивали технику Лосева-Соколова, которая, по признанию многих, была лучшей на фронте.

– Без связи нет управления, – повторял Максим. – А без управления нет армии. Вы это уши и голос фронта. От вас зависит, дойдут ли приказы до передовой.

Диверсии в тылу врага

Вечером Максим вернулся в штаб, где его ждал Козырев со свежими сводками от РДГ.

– За неделю, – доложил майор, – уничтожено двадцать три моста, одиннадцать складов, сорок семь грузовиков, до трёх батальонов пехоты. Но и потери у нас растут. Пять групп не вышли на связь. Три уже понесли серьёзные потери.

Максим взял сводку, пробежал глазами. Цифры были впечатляющими, но за ними стояла кровь. Его бойцы гибли в тылу врага, оставшись без помощи и без надежды.

– Что с «Лесником»? – спросил он.

– Выжил. Докладывает: немцы усилили охрану железных дорог, ввели патрули, прочёсывают леса. Действовать стало сложнее. Они просят разрешения сменить тактику.

Максим задумался.

– Передайте: прямых атак на охраняемые объекты избегать. Работать по колоннам на марше, по складам на окраинах, по связи. Главное это техника. Уничтожайте технику. Пехотой пусть занимается фронт.

Он отдал распоряжение и вернулся к карте. РДГ были его глазами и ушами в тылу врага. Но каждая потеря в этих группах отзывалась в нём болью. Словно он сам посылал людей на смерть. Хотя так оно и было.

Воздушная война

На следующий день в штаб прибыл Копец. Командующий ВВС выглядел ещё более измотанным, чем обычно. Но в его глазах по-прежнему горел огонь.

– Авиация работает на пределе, – доложил он. – За неделю сбито шестьдесят три немецких машины. Наши потери сорок машин. Но главное, что мы ещё в воздухе. Немцы не смогли нас раздавить.

– А «Катюши»? – спросил Максим у Козырева. – Они начали охоту за нашими установками?

– Да. Вчера две машины потеряли. Пришлось сменить позиции. Немцы вычислили район.

– Рассредоточить установки. Менять позиции после каждого залпа. Усилить зенитное прикрытие. И пусть работают только ночью или в плохую погоду.

Козырев кивнул.

– И ещё: подготовка налёта на Берлин идёт. Ждём подходящей погоды. Лётчики готовы. – сказал Копец.

Максим посмотрел на карту, на далёкий Берлин, отмеченный красным кружком. Он знал, что этот налёт не изменит ход войны. Но он изменит настроение. И это тоже было важно.

Разговор с Москвой

К вечеру двадцатого июля Максима вызвали на связь. Жуков был краток:

– Докладывай.

Максим доложил: фронт держится, потери терпимые, армия отходит организованно. Рассказал о массированном залпе «Катюш», о результатах, о подготовке к новому удару.

Жуков выслушал, помолчал.

– Ставка утвердила план обороны. Линия Сталина это последний рубеж. Начинаем переброску резервов. Ты должен обеспечить подготовку. Времени мало, но мы успеем.

– Успеем, товарищ генерал армии, – ответил Максим.

– Что нужно?

– Снаряды для «Катюш». Боеприпасы для ПТР и РПГ. Мины. И люди. Ополченцы есть, но нужны кадровые командиры.

– Сделаю, – коротко ответил Жуков. – Держись, Егоров.

Связь прервалась. Максим положил трубку и задумался. Ставка утвердила план. Теперь всё зависело от того, насколько быстро они успеют подготовить Линию Сталина, возможно к последнему бою, и отойти к ней, сохранив армию.

Новая угроза

Двадцать второго июля разведка принесла тревожные данные. Немцы перебрасывали на западное направление свежую танковую дивизию, прямо с юга. Удар ожидался севернее, в обход основного рубежа, через лесисто-болотистую местность, которую до сих пор считали непроходимой.

– Они хотят обойти нас с севера, – произнёс Максим, склонившись над картой. – Ударить в стык, где мы их не ждём.

– Что предлагаешь? – спросил Павлов.

– Срочно выдвинуть на угрожаемый участок мобильные резервы. Заминировать дороги и просеки. Бросить туда РДГ, чтобы они работали по тылам дивизии. И готовить контрудар.

– Успеем?

– Должны. Иначе фронт разрежут.

Павлов отдал приказ. Максим, не дожидаясь утра, выехал на место вместе с бойцами. Он хотел лично проверить, как идёт подготовка.

Ночь была тёмной, без луны. Максим стоял у машины, курил и смотрел на север, где, по данным разведки, уже сосредотачивалась новая немецкая дивизия. Он знал, что бой будет тяжёлым. Но он также знал: у них есть шанс. И они его используют.

Ночь на двадцать четвёртое июля

Фронт снова ожил. В половине пятого ночи немцы начали артподготовку. Тысячи снарядов обрушились на наши позиции, превращая окопы в месиво из земли и дыма. Максим стоял в блиндаже, смотрел на карту и ждал.

– Началось, – произнёс Козырев, входя с донесением.

– Началось, – повторил Максим.

Он вышел наружу. Ночь была освещена заревом разрывов. Грохот стоял такой, что земля дрожала под ногами. Немцы вводили в бой свежие силы. Их танки уже шли в атаку, пробивая проходы в минных полях.

– К бою! – раздалась команда.

Максим вернулся в штаб. Впереди были тяжёлые дни. Немцы снова наступали. И снова придётся отходить, с боями, с потерями, с кровью. Но он знал: до Линии Сталина оставалось чуть больше двухсот километров. И там, на этом последнем рубеже, они остановят врага. Чего бы это ни стоило.

Он взял карандаш и начал наносить на карту новые отметки. Война продолжалась. И он продолжал бороться. Потому что по-другому не умел. Потому что не имел права отступать. Потому что за его спиной была страна, которая верила в него. И он не мог её подвести.

Снаряды рвались всё ближе. Земля ходила ходуном. Но Максим, склонившись над картой, продолжал работать. Он не слышал грохота. Он слышал только одно: время истекало. И нужно было успеть. Успеть во что бы то ни стало.

Глава 9
Огненный дождь

24–27 июля 1941 года

Артиллерийская канонада не стихала до рассвета.

Немцы били по нашим позициям из всех стволов, методично перепахивая передний край. Земля ходила ходуном, в блиндаже осыпалась глина, керосиновая лампа на столе подпрыгивала при каждом близком разрыве. Максим стоял у входа, смотрел на всполохи и думал о том, что в этот раз удар будет самым сильным за всю войну.

Так и вышло.

В четыре утра, когда артиллерия перенесла огонь вглубь обороны, из предрассветной дымки вынырнули немецкие танки. Их было много, не меньше двухсот машин. Они шли волнами, при поддержке бронетранспортёров и пехоты, накатываясь на наши окопы, как стальной прибой. За ними, в сером небе, уже гудели пикировщики.

Наши встретили их достойно. Противотанковые орудия били прямой наводкой. Расчёты ПТР и РПГ, укрытые в ячейках, подпускали машины к себе поближе и били наверняка. Сапёры, не успевшие отойти, подрывали мосты и фугасы прямо под гусеницами. Пехота держалась с отчаянием обречённых.

Максим с командного пункта следил за боем. Он видел, как горит поле, как падают наши бойцы, как отходят на запасные позиции уцелевшие расчёты. Он понимал: фронт прорвут. Не здесь, так на соседнем участке. Немцы слишком сильны. Но каждый час сопротивления, каждый уничтоженный танк это выигранное время. А время сейчас это главный ресурс.

К полудню стало ясно: удержать рубеж не удастся. Павлов отдал приказ на отход. Войска с боями отступали на следующую линию, оставляя за собой минированные поля и горящую технику.

Максим и Козырев покидали командный пункт среди последних, когда снаряды уже рвались совсем рядом. По дороге они попали под миномётный обстрел. Осколки изрешетили капот, пробили лобовое стекло, но Максим лишь пригнулся и крикнул:

– Гони!

Козырев выжал газ, и машина, юзом развернувшись, рванула на восток.

К ночи добрались до главного штаба. Павлов был еще там: злой, уставший, но собранный. Увидев Максима, он молча кивнул и снова склонился над картой.

– Потери? – спросил Максим, подходя.

– Подсчитываем. Тяжёлые. Но не катастрофические. Дивизии отходят, сохраняя порядок.

– До Линии Сталина оставалось более двухсот километров.

Максим кивнул. Он не стал говорить, что в той реальности к середине августа немцы уже стояли под Смоленском и рвались к Москве. Здесь всё шло иначе. Медленнее. Тяжелее для врага. И это вселяло надежду.

Ночью фронт снова гудел. Немцы, не останавливаясь, преследовали отходящие части. РДГ и мобильные отряды заграждения работали без перерыва, взрывая мосты и устраивая засады. Авиация прикрывала отход. «Катюши» наносили короткие, но мощные удары по скоплениям врага. Война не затихала ни на час.

Утром двадцать пятого июля, когда Максим сидел в штабе и перебирал сводки, к нему подошёл Козырев с пачкой трофейных документов.

– Взяли у разбитой колонны, – пояснил он. – В основном накладные, карты, приказы. Но есть любопытное.

Максим взял бумаги, пролистал. Среди них был немецкий отчёт о действиях авиации. Немцы подробно описывали, как их пикировщики выжигают наши колонны, как зажигательные бомбы эффективны против автоколонн и складов. В отчёте упоминались бомбы с загущённым горючим, это прародители напалма.

Максим отложил документ и задумался. Зажигательные бомбы. В его времени это было грозное оружие, способное выжечь целые районы. Но сейчас, в 1941 году, у немцев были лишь первые образцы. А у наших почти ничего.

Он вспомнил, как в той, другой истории, уже в сорок третьем, на вооружение союзников поступили кассетные ротационные бомбы. Они раскрывались в воздухе, разбрасывая по земле сотни мелких зажигательных шариков, начинённых пирогелем. Одна такая бомба накрывала площадь в несколько сотен квадратных метров. Применяли их в основном ночью: огненный дождь, обрушивающийся с неба, производил чудовищный эффект и не только физический, но и психологический.

Мысль была дерзкой, но реальной. Если создать такую бомбу сейчас, в разгар отступления, немцы, скопившиеся в тылах, станут идеальной целью. Они стоят плотными колоннами на дорогах, их склады не защищены, их ночлеги слабо замаскированы. Пара удачных налётов и продвижение врага замедлится ещё сильнее.

Максим достал блокнот и начал набрасывать схему. Ротационная бомба: корпус из тонкой жести, внутри несколько сотен зажигательных элементов, начинённых пирогелем. Сброс с высоты. Вращение, разброс. Детонаторы такие простые, ударные. Поджигатель был белый фосфор или обычная горючая смесь.

– Что это? – спросил Козырев, заглядывая через плечо.

– То, что заставит немцев бояться ночи, – ответил Максим.

Он работал до позднего вечера. Разрабатывал конструкцию, считал вес, дальность разброса, эффективность. Потом, когда черновик был готов, позвал Козырева.

– Это нужно отправить нашему конструктору Николаю Тимофеевичу Кулакову и химику Даниилу Исааковичу Гальперини. Пусть займутся. Требования простые: дешевизна, простота изготовления, надёжность. Боеприпас должен быть таким, чтобы его можно было клепать на любом заводе, в любых условиях. И ещё: использовать только доступные материалы. Никакого дефицита.

– А пирогель? – спросил Козырев. – Это же не наша разработка.

– Наши химики справятся. Там, по сути, загущённый бензин с добавками. Рецепт я приложу.

Он передал Козыреву пакет с чертежами и запиской. В ней, кроме прочего, было указание: «Разработку вести в строжайшей тайне. Первый образец должен быть к середине августа. Испытания на полигоне. После немедленно на фронт».

Козырев ушёл, а Максим снова остался один. Он понимал, что до августа ещё нужно дожить. Впереди были тяжёлые бои, отступление, потери. Но теперь у него в рукаве был ещё один козырь. И он знал, что однажды этот козырь сыграет.

Ночь на двадцать шестое прошла в беспрерывных арьергардных боях. Немцы наседали, пытаясь смять отходящие колонны. Но арьергарды, усиленные РДГ и минными заградителями, сдерживали их. Дороги превратились в огненные реки: горели грузовики, мосты, деревни. Война, как ненасытный зверь, пожирала всё, что встречала на пути.

Максим почти не спал. Он метался между штабом, передовой и тылом, решая десятки неотложных задач: куда выдвинуть резервы, как вывезти раненых, чем прикрыть переправу. Козырев, как всегда, был рядом: молчаливый, собранный, незаменимый.

Утром двадцать шестого немцы нанесли удар севернее, именно там, где Максим и предполагал. Свежая танковая дивизия прорвала фронт на стыке двух дивизий. Образовалась брешь. В неё хлынули танки и мотопехота.

Павлов был в ярости.

– Как они смогли? – кричал он в трубку. – Почему не удержали?

Максим понимал: люди держались, сколько могли. Но против свежей, отдохнувшей дивизии, подкреплённой авиацией, у измотанных частей не было шансов. Он предложил не тратить силы на затыкание бреши, а отвести войска и занять новый рубеж, где уже было подготовлено инженерное прикрытие.

– У нас есть позиции в семи километрах восточнее, – произнёс он. – Ополченцы и сапёры уже работают. Мины поставлены. Отходим организованно.

Павлов, всё ещё кипя, кивнул.

– Отходим. Но если немцы прорвутся и там, то буду снимать дивизионного командира к чёртовой матери.

К вечеру отход был завершён. Войска заняли новый рубеж, а брешь закрыли резервным батальоном с ПТР. Немцы, выдохшиеся после прорыва, приостановились. Фронт снова стабилизировался. Ненадолго, но всё же.

Ночью на двадцать седьмое Максим стоял у входа в штаб. Рядом стоял Козырев. В небе, на западе, снова полыхало

– О чём думаешь? – спросил Козырев.

– О бомбе, – ответил Максим. – О той самой, ротационной. Представь: ночь, тишина, немецкая колонна стоит на дороге. И вдруг с неба такой огненный дождь. Сотни горящих шариков. Всё вокруг вспыхивает. Паника. Техника горит. Люди бегут. А мы в это время спокойно отходим на следующий рубеж.

– Красиво, – усмехнулся Козырев. – Только сначала её нужно сделать.

– Сделают. Они не подведут.

Он знал, что впереди ещё много боёв. Но теперь у него был новый план. И он обязательно его осуществит.

Фронт продолжал откатываться на восток, но с каждым днём всё медленнее. Немцы по-прежнему наступали, но их удары становились всё менее сокрушительными. Они выдыхались. И Максим это чувствовал. До Линии Сталина оставалось чуть больше двухсот километров. И там, на этом последнем рубеже, он надеялся остановить врага.

Ротационная бомба должна была стать одним из тех сюрпризов, которые помогут это сделать. Огненный дождь, обрушенный на захватчиков. Оружие, о котором враг не знает. И когда оно появится, ночи на фронте станут для немцев по-настоящему страшными.

Глава 10
Цена километра

4–7 августа 1941 года

Ночь снова не принесла покоя.

Фронт гудел, как перетянутая струна. Где-то на западе, за тёмной полосой леса, не умолкая работала артиллерия. Вспышки орудийных выстрелов озаряли низкие облака, и в этом мерцающем свете земля казалась живой, дышащей, изрытой бесконечными воронками. Максим стоял у входа в штаб и слушал этот страшный, уже ставший привычным гул. Где-то там, в темноте, снова шли бои. Снова гибли люди. Снова лилась кровь.

Он вернулся внутрь, сел к столу, развернул карту. Синие стрелы, обозначавшие направления немецких ударов, уже не были такими стремительными, как в первые дни войны. Они изгибались, ломались, упирались в красные заслоны. Немцы всё ещё наступали, но каждое продвижение давалось им с огромным трудом. И это было видно даже по карте.

Максим откинулся на спинку стула и закрыл глаза. В голове, как часто бывало в минуты затишья, всплыли воспоминания. Не те, что были здесь, а те, что он носил в себе из другой, уже несуществующей реальности.

Он помнил, как в той, настоящей истории, немецкие передовые отряды имели чёткий и простой приказ: не ввязываться в бои местного значения. Идти на восток, не останавливаясь. Захватывать мосты, переправы, узлы дорог, города. С ходу, с налёта, не давая отступающим советским войскам закрепиться на новых рубежах. Блицкриг, а точнее молниеносная война, строился именно на этом: на скорости, на опережении, на том, чтобы не дать противнику опомниться.

Помнил он и то, как это работало. Немецкие танковые клинья врезались в советскую оборону, не обращая внимания на очаги сопротивления. Они обходили их, окружали, оставляли позади, а следом шла пехота, которая зачищала образовавшиеся котлы. Мосты через Западный Буг, Неман, Березину, Днепр захватывались целыми и невредимыми, потому что сапёры не успевали их взорвать. Узлы дорог занимались без боя, потому что обороняющие их части были разгромлены или рассеяны ещё на подходе. Всё это напоминало страшную, неумолимую машину, перемалывающую всё на своём пути. И за первые же недели войны эта машина сожрала сотни километров советской земли.

Но было в той, другой истории и ещё кое-что, о чём не писали в официальных сводках, но что Максим хорошо запомнил из мемуаров и дневников. Немецким солдатам, особенно в первые недели войны, было попросту скучно. Да, скучно. Они катились на восток в своих грузовиках и бронетранспортёрах, по хорошим дорогам, мимо сожжённых деревень и брошенной техники, и не встречали серьёзного сопротивления. Колонны шли ровно, как на параде. Офицеры смотрели на карты и с удивлением отмечали, что график наступления не просто соблюдается, а перевыполняется. Противник отступал так быстро, что догнать его было трудно. Солдаты травили анекдоты, пели песни, писали домой письма о скорой победе. Война казалась им лёгкой прогулкой по чужой, не слишком гостеприимной, но почти не сопротивляющейся стране.

Один немецкий унтер-офицер писал жене: «Мы едем уже вторую неделю и почти не стреляем. Русские бегут, бросая всё. Иногда нам кажется, что мы на учениях, а не на войне. Вчера взяли город, даже не останавливаясь. Командир говорит, что через месяц будем в Москве». Другой вспоминал, как их танковый полк за сутки прошёл сто двадцать километров и не встретил ни одного очага сопротивления. «Это не война, а велосипедная прогулка», писал он. И в этих словах была та самая страшная правда: тогда, в той реальности, армия, потерявшая управление, не могла оказать врагу достойного отпора. И враг, не чувствуя сопротивления, уверовал в свою непобедимость.

Здесь всё было иначе. Немцы наступали, но каждый километр давался им кровью. Каждый мост, каждая переправа, каждая деревня превращались в рубеж, который нужно было брать штурмом. Передовые отряды вермахта, созданные для стремительных рейдов, вместо этого втягивались в затяжные бои. Их темп падал с каждым днём. Блицкриг забуксовал.

Максим вспомнил разведсводку, которую читал накануне. В ней приводились данные допроса пленного немецкого офицера. Тот, морщась от боли в перевязанной руке, говорил: «Мы думали, что русские будут бежать, как французы. Но они не бегут. Они сражаются за каждый дом, за каждый окоп. Наша дивизия за две недели потеряла больше, чем за всю кампанию во Франции». И это было правдой. Немцы, привыкшие к лёгким победам, столкнулись с войной, к которой не были готовы.

Он открыл глаза и посмотрел на сводку потерь, лежавшую на столе. По данным разведки, за первые шесть недель войны вермахт потерял на восточном фронте убитыми и ранеными более ста пятидесяти тысяч человек, свыше тысячи танков, около восьмисот самолётов. Это были чудовищные цифры. В той, другой реальности, за тот же срок они были втрое, вчетверо меньше. Немецкая армия, привыкшая к блицкригам, истекала кровью на белорусских полях.

И при этом, подумал Максим, они ещё даже не дошли до Линии Сталина. Ещё не увидели её восстановленные доты, вкопанные танки, минные поля, надолбы. Не столкнулись с теми сюрпризами, которые он готовил для них месяцами. Всё, что они встретили до сих пор, это лишь полоса обеспечения, импровизированные рубежи, наспех построенные укрепления. А настоящее испытание ждало их впереди.

Он поднялся, подошёл к карте, провёл пальцем по линии старой границы. Линия Сталина. Последний рубеж. Там, за бетоном дотов и сталью вкопанных танков, уже занимали позиции гарнизоны. Там ждали своего часа минные поля и управляемые фугасы. Там сосредотачивались резервы, способные нанести контрудар. И когда немцы, измотанные, обескровленные, наконец дойдут до этого рубежа, они поймут, что такое настоящая оборона.

Максим усмехнулся про себя. Он знал, что впереди ещё много тяжёлых боёв, много потерь и разочарований. Но сейчас, в эту ночь, глядя на карту, он чувствовал нечто новое, так сказать уверенность. Не ту, слепую и безрассудную, что была в первые дни, а спокойную, выстраданную. Они сумели замедлить врага. Сумели сохранить армию. Сумели заставить немцев платить за каждый метр.

В дверь постучали. Вошёл Козырев.

– Сводка за ночь, – негромко произнёс он. – Немцы продвинулись ещё на десять километров. Но потери у них серьёзные. Наши дерутся.

– Знаю, – ответил Максим. – Они теперь всегда будут драться.

Козырев положил бумаги на стол и, помолчав, спросил:

– О чём думал?

– О том, как всё могло быть, – Максим помолчал, подбирая слова, – если бы мы не подготовились. Помнишь, я рассказывал, что немцы в Европе воюют блицкригом? Про то, как немцы пронеслись бы по этой земле, не останавливаясь? Так вот, здесь этого не случилось. Здесь они вынуждены грызть каждый метр. И за этот метр оставляют в земле своих солдат.

– Это хорошо, – сказал Козырев.

– Хорошо, – согласился Максим. – Но главное это ещё впереди. Когда они увидят Линию Сталина, они поймут, что всё, что было до этого, это цветочки. Ягодки ещё впереди.

Он вернулся к столу, налил себе остывшего чая. Спать не хотелось. Хотелось работать. И он работал до самого рассвета, проверяя сводки, уточняя позиции, готовя новые распоряжения. Война не ждала. И он не ждал.

А на западе, за линией фронта, медленно, но неотвратимо выдыхался немецкий наступательный порыв. И в этом был его, Максима, вклад. Пусть не такой громкий, как залпы «Катюш», но не менее важный. Он готовил армию к тому, чтобы она не просто отступала, а отступала, сохраняя силы. И теперь эти силы должны были решить исход главного сражения.

До Линии Сталина оставалось еще порядочно километров. Немного. Но и немало. И Максим знал: эти километры будут стоить врагу очень дорого. Гораздо дороже, чем он мог себе представить.