Текст книги "Инженер из будущего. Книга пятая (СИ)"

Автор книги: Максим Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Максим задумался. В той истории ленд-лиз начался не сразу, и первые месяцы СССР полагался только на себя. Но теперь можно было попробовать ускорить процесс.

– Нам нужно то, чего не хватает здесь, – ответил он. – Алюминий для авиации. Олово. Станки для эвакуированных заводов. Автомобили: грузовики, тягачи, шины. Медикаменты. Радиостанции. Продовольствие: консервы, мука, сахар. Всё, что разгружает нашу промышленность и позволяет ей сосредоточиться на вооружении.

– А танки? Самолёты?

– Танки и самолёты наши намного лучше. Но если предлагают, то конечно нужно брать. Еще их можно использовать как образцы для изучения. Но самое главное это сырьё, оборудование, транспорт. И помощь флота в северных конвоях.

Берия сделал пометку в блокноте.

– Разумно. Я передам Молотову. А ты, Егоров, будь готов: завтра на совещании у товарища Сталина будет поднят и этот вопрос. Если спросят, то отвечай уверенно.

– Понял.

Максим вышел из кабинета с ощущением, что его жизнь снова сделала резкий поворот. Ещё вчера он был в Минске, среди грохота и дыма. Сегодня был в кабинетах, где решалась судьба страны. И от того, что он скажет завтра, зависело больше, чем от любого боя.

На следующее утро, ровно в десять, он стоял в приёмной Сталина. Сердце билось ровно, но внутри было холодно. Рядом были: Жуков, Тимошенко, Молотов. Потом дверь открылась, и их пригласили в кабинет.

Сталин был на месте. Он сидел за столом, как всегда, с трубкой. Лицо его было усталым, но спокойным. Увидев Максима, он чуть кивнул.

– Товарищ Егоров. Наслышан. Проходите, садитесь.

Максим сел. Жуков начал с доклада о положении на фронтах. Говорил жёстко, без прикрас. Потом передал слово Максиму.

Максим встал. В кабинете наступила тишина. Он видел лица: Сталин, Молотов, Берия, Маленков, Тимошенко. Все смотрели на него.

– Товарищ Сталин, товарищи, – начал он, и голос его прозвучал ровно, – я докладывал генералу армии Жукову о положении на Западном фронте. Фронт держится. Армия отступает организованно, с боями, нанося противнику потери. Но если мы будем только отступать, то мы проиграем. Нужен рубеж, на котором мы остановим врага. Таким рубежом является Линия Сталина, названная в вашу честь, как линия, которая полностью остановит врага.

Он развернул карту, показывая старую линию укреплений.

– Эта линия восстановлена и готова к обороне. Доты вооружены, гарнизоны укомплектованы, боеприпасы завезены. Перед линией сплошные минные поля, надолбы, противотанковые рвы. За линией находятся мобильные резервы. Если мы отойдём к этой линии, сохранив армию, мы сможем остановить наступление противника и перейти к затяжной обороне, изматывая врага.

– А если не удержим? – спросил Маленков.

– Удержим, – твёрдо ответил Максим. – Если обеспечим постоянный подвоз боеприпасов и горючего, если бронируем рабочих оборонных заводов, если начнём ответные удары по тылам противника. Всё это уже делается. Но нужно усилить.

Сталин слушал, не перебивая. Потом произнёс:

– Вы предлагаете остановиться на старой границе?

– Да. Это последний рубеж, оборудованный для долговременной обороны. Дальше уже открытая местность, где у немцев будет преимущество в манёвре. А на Линии Сталина преимущество будет у нас.

– А наступление? – спросил Тимошенко. – Может, лучше ударить первыми, пока немцы не подтянули резервы?

– Наступать сейчас – значит распылить силы, – возразил Максим. – У немцев преимущество в танках и авиации. Мы не сможем его преодолеть лобовым ударом. Сначала нужно измотать врага, выбить его технику, сорвать темп. А потом уже контрудары. С опорой на резервы, которые мы накапливаем за Линией Сталина, в тылу.

Сталин перевёл взгляд на Жукова.

– Георгий Константинович, вы согласны?

– Так точно, товарищ Сталин. Я полностью поддерживаю предложения товарища Егорова.

Сталин помолчал, раскурил трубку. Потом произнёс:

– Хорошо. Готовьте директиву. Линия Сталина это последний рубеж. Но никакого отступления дальше неё. Только вперёд. И ещё, – он посмотрел на Максима, – что вы предлагаете по авиации? Мне докладывали, вы что-то задумали с ответным ударом.

Максим выдохнул. Он ждал этого вопроса.

– Товарищ Сталин, я предлагаю нанести ответный бомбардировочный удар по Берлину. В ближайшие недели. Это поднимет дух армии и народа. Покажет немцам, что война не будет для них лёгкой прогулкой.

В кабинете повисла тишина. Потом Сталин усмехнулся:

– Берлин. Это серьёзно. Кто сможет это сделать?

– Наши лётчики, товарищ Сталин. Они готовы. Нужно только подготовить маршрут и выделить машины.

– Хорошо. Готовьте. Я поддерживаю.

Максим сел. Внутри всё дрожало, но внешне он оставался спокоен. Его предложения приняли. Теперь предстояло самое трудное это уже выполнить их.

Когда совещание закончилось, Жуков подошёл к нему и пожал руку.

– Молодец, Егоров. Держался достойно.

– Спасибо, товарищ генерал армии.

– Возвращайся в Минск. Делай, что обещал. Я буду на связи.

Утром второго июля Максим и Козырев снова поднялись в воздух. Самолёт взял курс на запад. За окном проплывали поля, леса, дороги, та же картина, что и два дня назад. Но теперь Максим смотрел на неё иначе. Он знал: решение принято. Линия Сталина это последний рубеж. И он должен сделать всё, чтобы этот рубеж не пал.

Впереди был Минск. Впереди была война. И впереди ещё много, много боёв.

Максим засыпает, и ему снится Наталья.

Глава 4
Размышления и воспоминания

2–3 июля 1941 года

Самолёт приземлился в Минске под вечер второго июля 1941 года.

Небо над городом было затянуто дымом, и, выходя на лётное поле, Максим почувствовал, как горчит воздух и не гарью костра, а чем-то другим, тяжёлым, оседающим на языке. За двое суток его отсутствия война подошла ближе. Фронт, ещё неделю назад проходивший у границы, теперь пролегал ближе к городу. Где-то на западе, за лесами, не умолкая, грохотала артиллерия. Этот звук, к которому Максим уже начал привыкать, снова напомнил ему о том, что отступать дальше почти некуда.

Козырев, не дожидаясь приглашения, сразу поехал в штаб: ему нужно было передать документы, полученные в Москве. Максим задержался. Он стоял у края взлётной полосы, смотрел на западное небо, багрово-серое, как остывающий металл, и чувствовал странную, тягучую усталость. Не ту, что приходит после бессонной ночи, а иную, глубинную, накопившуюся за годы. Усталость человека, который слишком долго нёс на себе знание о будущем.

В штабе его встретили молча. Павлов, осунувшийся, но по-прежнему подтянутый, пожал руку и без предисловий указал на карту.

– Немцы жмут. За сутки продвинулись ещё на пять километров. Но прорывов нет. Армия отходит. Потери есть, но управление сохранено. Твои РДГ работают. Авиация дерётся.

– Хорошо, – ответил Максим, хотя знал, что это «хорошо» это всего лишь передышка перед новым ударом. – Завтра начнём готовить ответный налёт на Берлин. И усилим снабжение. Москва дала добро.

Павлов кивнул и отвернулся к карте. Максим заметил, что у него дрожит рука, держащая карандаш. Он ничего не сказал, просто отошёл к своему столу, сел, достал блокнот. Но вместо работы долго сидел неподвижно, глядя на исписанные страницы.

Мысли его были далеко.

Он вспоминал.

В той, другой реальности, которую он так отчётливо помнил, этот день, третье июля 1941 года, стал одним из самых чёрных в истории Западного фронта. Там, в том мире, всё было иначе. Не было подготовленной обороны, не было плана «Рубеж», не было РДГ, не было ложных аэродромов. Не было даже элементарной связи между штабами. Армия, застигнутая врасплох, рассыпалась в первые же дни. И произошло то, что в военной истории потом назовут катастрофой Западного фронта.

Максим закрыл глаза и увидел это снова и при этом так ясно, словно кадры кинохроники.

Белостокский выступ. Тот самый, за который они сейчас боролись, отводя войска. В той реальности он стал гигантской ловушкой. Немецкая группа армий «Центр» нанесла два сходящихся удара: одна танковая группа ударила с севера, из Сувалкского выступа, вторая с юга, из района Бреста. Клин сомкнулся восточнее Минска, у города Слоним. В котле оказались основные силы 3-й, 10-й и части 4-й армий, что почти четыреста тысяч человек. Триста тысяч бойцов и командиров попали в плен. Десятки тысяч погибли. Танки, артиллерия, склады, аэродромы, всё досталось врагу. Западный особый военный округ фактически перестал существовать как организованная сила. Минск пал на седьмой день войны. Фронт рухнул, открыв немцам дорогу на Смоленск и Москву.

Он помнил цифры. Слишком хорошо помнил. Четыреста тысяч человек в одном котле это не просто число. Это целая армия, исчезнувшая за несколько дней. Это города, оставленные без защитников. Это семьи, которые никогда не дождались отцов, мужей, сыновей.

Максим открыл глаза и посмотрел на карту. Здесь, в этой реальности, всё было иначе. Белостокский выступ они отвели. Войска, которые в той истории попали бы в окружение, сейчас организованно выходили на новые рубежи, прикрываемые арьергардами и мобильными отрядами заграждения. Немцы пытались охватить фланги, но повсюду натыкались на сопротивление. Минск держался. Штаб работал. Связь жила.

Он откинулся на спинку стула. Ему было горько от этих мыслей. Горько от того, что он знал: даже здесь, даже с их подготовкой, война уносит жизни. Двенадцать тысяч погибших за первые двое суток это тоже боль. Это тоже чьи-то сыновья, мужья, братья. Но он заставлял себя помнить и другое: в той реальности на этом же месте, за этот же срок гибли сотни тысяч. И он, Егоров, сделал всё, чтобы эти сотни тысяч не повторились.

В дверь постучали. Вошёл Козырев.

– Сводка за день, – негромко сказал он, протягивая бумаги. – Немцы продвинулись. Но фронт цел. Павлов спрашивает, когда начнём готовить налёт на Берлин.

Максим взял сводки, пробежал глазами. Потом поднял голову.

– Начнём завтра. Собери командиров эскадрилий. И подготовь данные по погоде. Нам нужна ясная ночь.

– Понял.

Козырев помялся у двери.

– Ты бы поспал, Максим. Хоть пару часов. Вон, лицо как у мертвеца.

– Сам не лучше выглядишь.

– Я-то привычный. А тебе ещё Берлин готовить.

Максим усмехнулся краем рта.

– Вот именно.

Козырев вышел. Максим снова остался один. Он посмотрел на карту, на линию Сталина, на синие стрелы, замершие у промежуточных рубежей. Впереди было ещё много боёв. Но теперь он знал точно: катастрофа не повторилась. Западный фронт не исчез. Армия жила, дышала, сражалась. И это была его победа, такая тихая, незаметная, но оттого не менее важная.

Он подошёл к окну. За стеклом темнело. На западе, как и вчера, как и позавчера, полыхало зарево. Война продолжалась. И он должен был продолжать. Потому что остановиться это значило предать тех, кто уже погиб. И тех, кто ещё будет сражаться. И тех, кто ждёт его дома.

Он вернулся к столу, открыл блокнот и начал писать. Завтра будет новый день. И он должен быть к нему готов.

5–6 июля 1941 года

Козырев принёс донесение от группы «Лесник», действовавшей в районе старой границы. Разведчики обнаружили, что на железнодорожной станции Черемха, что стояла на перегоне между Брестом и Белостоком, немцы развернули крупный перевалочный склад боеприпасов. Станция была переполнена составами с ящиками, цистернами с горючим, платформами с бочками. Охрана была очень усиленная: батальон пехоты, несколько пулемётных гнёзд, зенитки по периметру. Но самое главное это станция работала круглосуточно, и через неё шло снабжение всей немецкой группировки, наступавшей на минском направлении.

Максим выслушал Козырева и склонился над картой.

– Вот она, Черемха, – произнёс он, водя пальцем по железнодорожной линии. – Если мы её разнесём, немцы потеряют сутки, а то и двое. А за сутки фронт отойдёт на новый рубеж. Это им сорвёт график.

– Кого пошлём? – спросил Козырев.

– Крупную группу. У нас есть миномётная группа «Вихрь» целых пятьдесят человек. Они уже неделю в лесах, западнее Линии Молотова. Им и карты в руки: район знают, люди обстрелянные.

– Пятьдесят человек против усиленного батальона? (Это около одной тысячи) – Козырев с сомнением покачал головой. – Это риск, безумный риск.

– Риск, – согласился Максим. – Но другого выхода нет. Одиночной группе из семи человек такой склад не взять. Нужен ударный кулак. Несколько групп привлечь мы не сможем в кратчайшие сроки.

Он достал блокнот и начал набрасывать план. Операция должна была пройти быстро, в ночь с шестого на седьмое. Сначала было скрытное выдвижение к станции с северо-востока, через лес. Потом было разделение на три отряда: первый отвлекает охрану, второй уничтожает зенитные расчёты, третий прорывается к складу и закладывает взрывчатку. Миномёты были для прикрытия отхода. И всё это необходимо сделать в течение часа.

– Командир группы – капитан Зубов, – добавил он. – Он воевал в Испании, знает, как работать в тылу. Я его лично отбирал.

– Зубов, – повторил Козырев. – Говорят, толковый. Но ещё говорят, что он жёсткий. До жёсткости.

– Сейчас это не порок, – отрезал Максим.

Максим отвернулся к окну. За стеклом занимался серый, дымный рассвет. Где-то на западе, за лесами, снова грохотало. Он смотрел на карту и думал о том, что через несколько часов пятьдесят человек пойдут на эту станцию. И он, Максим, только что подписал им приказ. Ради фронта. Ради Линии Сталина. Ради того, чтобы немцы не получили эти снаряды. Но от этого не было легче. Он слишком хорошо знал, что такое потери.

– Свяжись с «Вихрем», – произнёс он наконец, не оборачиваясь. – Передай приказ. И пусть подтвердят.

Ночью пятого июля группе «Вихрь» ушла шифровка. Короткая, но ёмкая: «Приказываю уничтожить склад на станции Черемха. Срок указан ночь с шестого на седьмое. Подтвердите готовность». Через три часа пришёл ответ: «Готовы. Выполним».

Радиосвязь у группы была отличная: новая, трофейная, с запасными батареями, спрятанная в схроне вместе с боеприпасами. Зубов сам проверял её каждый вечер, выходил в эфир строго по расписанию. Поэтому ответ из леса пришёл быстро и чётко. Максим знал: его приказ услышан.

– Выполним, – повторил он про себя, глядя на бланк. – Дай бог, чтобы вернулись.

Шестого июля в десять вечера группа «Вихрь» вышла из леса.

Капитан Зубов вёл своих людей сам. Он был высоким, сутуловатым мужчиной лет тридцати девяти, с выцветшими на солнце глазами и шрамом через левую бровь. С собой у него была старая, потрёпанная карта, испещрённая пометками, и пистолет ТТ, который он носил в самодельной кобуре на груди.

К станции подходили с северо-востока, через заболоченный луг, поросший высокой травой. Шли бесшумно, растянувшись цепью. Впереди шел разведчик, местный парень по имени Рыгор, знавший каждую тропку. За ним двигался ударный отряд из пятнадцати человек, вооружённый автоматами ППШ, гранатами и взрывчаткой. Чуть поодаль шли миномётчики с двумя 82-мм миномётами. Замыкали колонну бойцы прикрытия.

Они шли уже второй час. Ночь была тёмная, без луны, и только далёкие отблески пожаров на западе подсвечивали край неба. Под ногами хлюпало, трава хлестала по сапогам. Иногда кто-то тихо матерился, споткнувшись о корягу, но в целом шли молча, как учили. Зубов несколько раз останавливал отряд, прислушиваясь: не треснет ли где ветка, не залает ли собака. Но вокруг было тихо, только где-то далеко завыл паровозный гудок.

– Это станция, – прошептал Рыгор, указав вперёд.

Зубов присел на корточки и поднял бинокль. Станция была освещена. Немцы не экономили электричество: фонари на столбах, прожектор над водокачкой, окна вокзала, ярко горевшие жёлтым светом. Где-то в глубине, за путями, темнели ряды вагонов, прямо те самые составы с боеприпасами, ради которых они пришли. Охрана была на местах: у ворот стояли двое часовых, на перроне находился пулемётный расчёт, у дальнего пакгауза распологался ещё один. Зенитки на открытых площадках держали небо.

Несколько минут он изучал станцию, потом тихо подозвал командиров отрядов.

– Так, орлы. Действуем, как договаривались. Первый отряд это отвлечение. Бьёте по пулемётным гнёздам с фланга. Второй отряд снимаете зенитные расчёты. Третий отряд со мной, к складу. Миномёты только по моей команде, накроете пакгаузы. Всё. Работаем. И помните: ни один ящик не должен уйти к немцам.

Он посмотрел на часы: три минуты до полуночи.

Ровно в полночь первый отряд открыл огонь.

Тишину разорвали автоматные очереди. Пулемётные гнёзда немцев полыхнули ответным огнём, но наши бойцы уже сменили позиции. В воздух взлетели осветительные ракеты, на станции завыла сирена, забегали люди. Немцы бросили к пулемётам подкрепление, и на фланге завязался яростный бой.

В это время второй отряд обходил станцию с юга. Бойцы ползли вдоль насыпи, прячась в высокой траве. До зенитных расчётов оставалось метров сто, когда их заметили. Застрочил немецкий пулемёт, но было поздно: в воздух полетели гранаты, и расчёт захлебнулся огнём. Ещё несколько минут и вторая зенитка была подавлена.

Но не без потерь. Один боец, молодой парень из-под Гомеля, упал, срезанный очередью. Другой, раненный в плечо, продолжал стрелять, пока не кончились патроны. Зубов, слыша шум боя, приказал отходить, но второй отряд залёг, не желая бросать раненых. Тогда командир третьего отряда, старший сержант Ковалёв, рванулся вперёд, увлекая за собой пятерых бойцов. Они вытащили обоих: одного мёртвого, одного живого, под огнём, и только тогда отступили.

А третий отряд уже пробирался между вагонами. Зубов шёл первым, за ним еще пятеро бойцов с ящиками взрывчатки. Они знали, где находится главный склад: разведка «Лесника» указала точно: кирпичный пакгауз в дальнем конце станции, рядом с цистернами. Именно туда они и направлялись.

У пакгауза их ждала охрана: шестеро немцев с карабинами. Завязался короткий, яростный бой. Зубов стрелял, не слыша собственных выстрелов. Немец упал лицом в гравий. Рядом кто-то кричал по-немецки, потом захлебнулся. Его бойцы работали штыками, прикладами, ножами. Через две минуты охрана была уничтожена, но двое наших бойцов упали: один был убит наповал, второй был тяжело ранен в живот.

Зубов наклонился к раненому. Тот ещё дышал, но глаза уже стекленели.

– Закладывайте, – приказал он, выпрямляясь. – У нас мало времени.

Сапёры заложили заряды: под опоры пакгауза, под цистерны с горючим, в штабеля ящиков. Зубов лично проверял каждый заряд. Потом они отходили, разматывая шнур.

– Готово? – спросил он.

– Готово, товарищ капитан.

– Уходим.

Отходили быстро, почти бегом. За спиной уже слышались крики немцев, рвались гранаты, строчили автоматы. Отряды отрывались от преследования, прикрывая друг друга. Миномётчики, отработав по команде, уже снимались с позиций. Несколько бойцов несли раненых. Один из миномётчиков, оглушённый близким разрывом, шатался, но продолжал идти, волоча за собой ствол миномёта.

Когда последний боец миновал опушку, Зубов выждал ещё минуту, глядя на станцию сквозь деревья. Потом нажал на детонатор.

Земля вздрогнула.

Огненный столб взметнулся над станцией, осветив ночное небо. За ним был второй, третий. Рвались ящики со снарядами, взлетали на воздух цистерны, горели вагоны. Грохот стоял такой, что закладывало уши даже в лесу. А потом пошла цепная реакция: рвануло так, что на месте пакгауза осталась только огромная воронка.

– Красиво, – произнёс кто-то из бойцов.

– Уходим, – оборвал его Зубов. – Быстро.

Они уходили на восток, в лес, не оглядываясь. За их спинами догорала станция, и в этом зареве, как в зеркале, отражалась их победа. Маленькая, но важная. Та, о которой в штабе узнают только через несколько часов, когда придёт радиограмма: «Склад уничтожен. Потери были семеро убитых, девять раненых. Возвращаемся».

Максим получил донесение рано утром седьмого июля. Он сидел в штабе, пил остывший чай и смотрел на карту. Козырев вошёл неслышно и положил на стол бланк.

– «Вихрь». Справились.

Максим прочитал радиограмму. Потом ещё раз. Потом медленно выдохнул, как человек, сбросивший с плеч тяжёлый груз.

– Семеро убитых. Это цена. Не слишком ли дорого?

– За такой склад это дёшево, – ответил Козырев. – Если бы немцы получили эти боеприпасы, они бы выжгли половину нашего фронта. А так они их лишились. И ещё сутки потеряли.

Максим кивнул. Он знал, что Козырев прав. Но от этого не было легче. Семеро убитых это семь сыновей, мужей, братьев. И он, Максим, был тем, кто отправил их на это задание. Пусть и заочно.

– Передайте капитану Зубову, – сказал он, – что командование благодарит его и его людей. И представьте группу к наградам. Война ещё не кончилась, но такие удары приближают победу.

– Сделаю, – ответил Козырев.

Максим сложил радиограмму и убрал в нагрудный карман. Потом подошёл к окну. На западе, где вчера была станция, небо оставалось тёмным. Дым уже рассеялся. Но он знал: удар достиг цели. Впервые за эти дни он позволил себе закрыть глаза. На минуту.