Текст книги "Инженер из будущего. Книга пятая (СИ)"

Автор книги: Максим Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Инженер из будущего. Книга пятая

Глава 1
Первый день

22 июня 1941 года

В три тридцать утра земля дрогнула.

В руке у Максима была кружка с горячим чаем, но он так и не успел сделать ни глотка. От первого же подземного толчка кипяток плеснул через край, обжёг пальцы, залил манжету. Максим не выругался, только шумно втянул воздух сквозь зубы и поставил кружку на край стола, даже не взглянув на расползающееся по карте бурое пятно. Пальцы дрожали, то ли от ожога, то ли от гула, который ещё даже не докатился до ушей, но уже ощущался всеми внутренностями. Он вытер руку о гимнастёрку, размазав по ткани тёмный след, и только потом поднял глаза на запад, где за окном медленно разгоралось багровое зарево.

Максим почувствовал это не ушами, а всем телом. Бетонный пол штабного подвала, где он стоял у карты, вдруг мелко завибрировал, как палуба корабля, попавшего в шторм и через несколько секунд докатился гул: глухой, утробный, словно где-то в глубине земли проснулся древний зверь. Артиллерия. Немецкая артиллерия.

Никогда прежде в истории человечества не было ничего подобного. От Балтийского моря до Чёрного, на протяжении тысяч километров, по всей линии государственной границы Советского Союза одновременно открыли огонь тысячи орудий. Тысячи стволов, выдвинутых к самой кромке чужой земли, выплюнули смерть в одно и то же мгновение, по единому сигналу, с чудовищной, отлаженной синхронностью. Воздух над границей взорвался грохотом, от которого закладывало уши за десятки километров. Земля дрожала так, что в крестьянских домах падала посуда, а в окопах осыпался песок. Небо на западе вспыхнуло тысячами зарниц это работала немецкая артиллерия, обрушивая на советские заставы, доты и казармы всю мощь, накопленную за год европейской войны. Впервые в мировой истории удар такой силы наносился одновременно на таком огромном фронте. Это был не просто обстрел. Это был акт тотальной, холодной, рассчитанной до минуты агрессии. И где-то в этой огненной стене, под этим небом, рвавшимся от снарядов, стояли люди, которые ещё вчера верили, что война обойдёт их стороной. Теперь у них не оставалось ничего, кроме оружия в руках и приказа держаться.

Первым пришёл в себя Павлов. Командующий Западным особым военным округом, ещё секунду назад сидевший в кресле с окаменевшим лицом, вскочил и бросился к аппарату связи.

– Всем частям! Сигнал «Гроза»! Боевая тревога! Огонь, срочно всем огонь! Исполняйте!

Не успел Павлов договорить, как из-за дальнего стола поднялся начальник оперативного отдела полковник Семёнов. Он был бледен, но говорил жёстко, чеканя каждое слово:

– Товарищ командующий, прошу не торопиться. По данным разведки, сегодня ночью возможны провокации. Мы не имеем права открывать ответный огонь без директивы из Москвы. Прошлый раз на учениях…

– Это не учения! – перебил его Максим, шагнув вперёд. – Вы слышите канонаду? Это боевые снаряды, а не холостые. Немцы уже пересекли границу. Если мы будем ждать директиву, через час они будут здесь.

Семёнов побелел ещё сильнее, но не отступил:

– А если это всё же провокация, товарищ Егоров? Вы понимаете, чем нам грозит несанкционированное открытие огня? Нас всех расстреляют.

Максим вплотную подошёл к нему, понизив голос до шёпота, который услышали все:

– А вы понимаете, полковник, что будет, если мы не откроем огонь? Немцы сомнут заставы, выйдут к Минску, и тогда уже расстреливать будет некого. Ответственность я беру на себя. Приказ Павлова исполнять немедленно.

Семёнов открыл рот, но Павлов грохнул кулаком по столу:

– Отставить разговоры! Сигнал «Гроза» ушёл в войска. Всем работать по плану. Егоров прав.

Семёнов медленно сел, но желваки на его скулах ещё играли. Максим переглянулся с Павловым и едва заметно кивнул. Сопротивление было сломлено, хотя бы здесь, в штабе.

В штабе началось то, что Максим уже видел на учениях, но сейчас всё было иначе. Тогда была суета, крики, беготня. Теперь была собранная, напряжённая работа. Связисты вжимались в наушники, принимая донесения. Офицеры склонялись над картами, нанося первые отметки. Кто-то выкрикивал названия частей, кто-то требовал связи, кто-то бежал с бланком шифровки.

В той, другой реальности, которую Максим помнил до мельчайших подробностей, именно этот час стал началом конца. Тогда, 22 июня 1941 года, единого управления не существовало. Каждая дивизия, каждый полк, каждая пограничная застава решали сами, что им делать. Связь рвалась, штабы не знали обстановки, приказы из Москвы запаздывали на сутки, а то и не приходили вовсе. Командиры действовали по собственному разумению: кто-то пытался наступать, кто-то отступал без приказа, кто-то сидел в окопах, ожидая указаний, которые так и не пришли. В этом хаосе, в этой разобщённости, в этой страшной неразберихе гибли целые армии, не от пуль и снарядов, а от отсутствия единой воли, единого плана, единого командования. И теперь, глядя, как чётко, без суеты и паники, работает штаб округа, как связисты принимают донесения, как офицеры наносят на карту стрелы ударов, Максим понимал: это не повторилось. Благодаря месяцу подготовки, директиве номер один, заранее отлаженной связи и планам, доведённым до каждого взвода, армия действовала как единый организм. Каждый знал свой манёвр, свой рубеж, свою задачу. И именно это, а не только пушки и танки, не только доты и «Катюши» спасло первый день войны от повторения той катастрофы, которая в его памяти уже случилась однажды. Теперь у них был шанс. И они его использовали.

Максим стоял у стены, сжимая в руке свой неизменный блокнот. Внутри было холодно, но не от страха. От понимания: то, к чему он готовился пять лет, наконец началось.

– Товарищи, – произнёс он, и голос его прозвучал на удивление ровно, – мы готовились к этому дню. Каждый знает, что делать. Никакой паники. Работаем по плану.

Его услышали. Краем глаза Максим видел, как выпрямляются спины, как успокаиваются руки, тянущиеся к картам. Да, они готовились. Да, они знали. Это не стихийное бедствие. Это война, к которой они готовились.

– Воздушная тревога по городам! – крикнул кто-то из связистов. – Минск, Брест, Гродно, Белосток, Барановичи, Лида! Включаем сирены!

Максим кивнул, хотя его никто не видел. Сирены это правильно. Ещё вчера, на последнем совещании, он настоял: как только поступит сигнал «Гроза», во всех городах округа немедленно включаются сирены воздушной тревоги. Не ждать первых бомб, не дожидаться приказа из Москвы. Война началась, пусть люди уходят в укрытия.

Где-то над Минском взвыла первая сирена. Её протяжный, леденящий душу звук разорвал предрассветную тишину. Через несколько секунд к ней присоединилась вторая где-то у вокзала. Потом третья, четвёртая, пятая. Город просыпался не под пение птиц, а под вой тревоги.

Максим вышел на крыльцо штаба. Улица, ещё минуту назад пустая, ожила. Люди выбегали из домов, на ходу накидывая одежду, хватали детей, чемоданы. Кто-то бежал к бомбоубежищам, кто-то к подвалам, кто-то просто стоял, задрав голову к небу, и слушал сирены. Никто не кричал. Не было паники. Было то, что Максим назвал бы про себя «молчаливым ужасом», люди всё понимали, но ещё не верили.

– Товарищ Егоров! – окликнул его Козырев, выходя следом. – Надо возвращаться внутрь. Сейчас начнут бомбить.

– Да, – ответил Максим, но ещё несколько секунд постоял, глядя на город. – Успеем.

Они вернулись в штаб. Связисты уже разворачивали дополнительные линии. На карте появлялись первые пометки: синие стрелы направления ударов, красные кружки места боёв.

– Брест! Брест под огнём! Пограничные заставы ведут бой!

– Гродно! Немецкая артиллерия бьёт по позициям третьей армии!

– Белосток! Танковые части противника перешли границу на стыке десятой армии!

Павлов, склонившись над картой, принимал доклады. Его лицо было бледным, но рука, державшая карандаш, не дрожала. Максим подошёл ближе.

– Дмитрий Григорьевич, – сказал он, – пограничные заставы продержатся недолго. Их задача была задержать и отойти. Главное сейчас не дать немцам прорвать Линию Молотова с ходу. Там, где она недостроена, их должны встретить резервы с ПТР.

– Знаю, – коротко ответил Павлов. – Резервы выдвинуты ещё вчера. По плану, – он усмехнулся, – по твоему плану, Егоров.

– Отлично. Тогда следующий шаг необходимо привести в действие все диверсионные группы. Мосты, фугасы, минные поля, лесные завалы. Всё, что мы готовили. Если немцы почувствуют, что каждый километр даётся им с кровью, их темп замедлится.

Павлов кивнул и повернулся к начальнику штаба.

– Климовских! Передайте приказ: все разведывательно-диверсионные группы на позиции. Командирам опорных пунктов занять оборону. Мины и фугасы к подрыву по готовности. Действовать согласно плану «Рубеж».

– Есть!

Через некоторое время поступило первое донесение от диверсионных групп.

– Группа «Барсук» докладывает: мост через Неман у Гродно взорван вместе с противником. Колонна противника остановлена. Начали отход.

Максим удовлетворённо кивнул. Это был первый из многих ударов в тылу врага.

– Группа «Волк»: завал на дороге от Бреста до Кобрина. Техника противника вынуждена остановиться. Отход завершён.

– Группа «Рысь»: заминирован склад ГСМ южнее Бреста. Взрыв произошёл. Уничтожено до десяти цистерн.

Донесения шли одно за другим. РДГ, которые готовились месяцами, вступили в бой. И воевали они так, как их учили: быстро, дерзко, не ввязываясь в затяжные стычки.

– Теперь о флангах, – произнёс Максим, склоняясь над картой. – Линия Молотова недостроена на флангах. Именно туда немцы направят главный удар. Что у нас там?

– Резервные бригады, – ответил Павлов. – Твои ПТР и РПГ. По докладам, уже вступили в бой.

– Доклады обнадеживают, – добавил Климовских. – Первая противотанковая бригада отбила атаку у Белостока. Подбито не менее двадцати танков.

Максим выдохнул. Двадцать танков за первый час. Это была не победа, но это была заявка на победу по крайней мере в этот день 22 июня 1941 года.

В четыре тридцать утра заработала связь с Москвой. Павлов лично вышел на Генеральный штаб.

– Говорит командующий Западным особым округом генерал-полковник Павлов. Противник начал боевые действия в 3:30. Ведутся ожесточённые бои по всей линии границы. Приняты меры согласно директиве номер один. Докладываю: линия обороны держится. Прошу указаний.

В Москве на связи был Жуков. Максим слышал его голос: резкий, требовательный.

– Павлов, слушай внимательно. Никакого отступления без приказа. Держите фронт. Все резервы в бой. Докладывать каждый час. Понял?

– Так точно, товарищ генерал армии.

После разговора с Москвой Павлов передал трубку Максиму.

– Егоров, Жуков хочет говорить с тобой.

Максим взял трубку.

– Егоров на связи.

– Егоров, – голос Жукова звучал глухо, но твёрдо, – что там у вас? Как техника?

– Работает, товарищ генерал армии. Авиация поднята в воздух, потери на земле минимальные. Ложные аэродромы сработали. ПТР и РПГ в бою. Диверсионные группы действуют. Линия держится.

– Добро. Оставайся в Минске. Ты нужен Павлову. И докладывай мне лично каждый вечер. Всё.

Связь прервалась. Максим положил трубку и переглянулся с Павловым.

– Москва требует держаться.

– Знаю, – кивнул Павлов. – Будем держаться.

К шести утра штаб получил первые точные данные о действиях авиации.

Копец, командующий ВВС округа, ворвался в штаб, возбуждённый, но собранный.

– Докладываю! – выдохнул он. – Авиация округа рассредоточена. Налёт противника пришёлся по ложным аэродромам. Поднято в воздух более восьмидесяти процентов машин. Потери на земле всего двадцать процентов самолётов. В воздушных боях сбито не менее пятнадцати немецких машин.

Павлов повернулся к нему.

– Пятнадцать? Это точно?

– По предварительным данным. Лётчики докладывают. – Копец помедлил. – Наши потери в воздухе девять машин. Но главное, что авиация жива. Мы можем воевать.

– И ещё, – Копец понизил голос, хотя в штабе и так было шумно. – У нас есть подтверждённый таран. Старший лейтенант Иванов. Израсходовал боекомплект, срезал винтом хвост «Хейнкелю». Погиб.

Максим замер с блокнотом в руке.

– Перехват?

– Да. Немцы орали в эфире так, что наши радисты побросали наушники. Русские идут на таран. Это деморализует.

– Хорошо, – сказал Максим, хотя ничего хорошего в гибели лётчика не было. – Зафиксируйте. И пусть все эскадрильи знают: таран это не самоубийство, а последний аргумент. Только когда другого выхода нет.

Копец кивнул и вышел.

Максим слушал и не верил своим ушам. В той истории, которую он знал, в первый день войны советская авиация потеряла до тысячи самолётов на земле. Здесь всего двадцать процентов. Двадцать процентов вместо тысячи самолётов. Ложные аэродромы сработали. Рассредоточение сработало. Всё, что он вдалбливал Копецу ещё год назад, сработало.

В то самое утро, когда сводки ещё только начинали складываться в общую картину катастрофы, в небе над пылающей границей рождались подвиги, которые не укладывались в сухие строки донесений. В 4 часа 25 минут старший лейтенант Иван Иванов, израсходовав боезапас в бою с группой немецких бомбардировщиков, направил свой истребитель в хвост ведущего «Хейнкеля-111» и винтом срубил ему стабилизатор. Немецкая машина рухнула на землю; сам Иванов погиб. Это был один из первых воздушных таранов Великой Отечественной войны, и о нём в штабе узнали уже через несколько часов из перехваченных радиопереговоров и докладов очевидцев.

В то же утро аналогичные тараны совершили пилоты Дмитрий Кокорев и Леонид Бутелин. Они шли на врага в первых вылетах, ещё не зная ни масштабов вторжения, ни собственных шансов выжить. У каждого из них был выбор: выйти из боя, сберечь машину, дождаться подмоги. Они выбрали иное. Когда кончались патроны, когда вражеские бомбардировщики уже заходили на цели, прикрываясь огнём, они направляли свои машины в лобовую. Не по приказу, а по зову того, что сильнее инстинкта самосохранения.

Максим слушал эти доклады молча. Он знал, что впереди будут сотни таких таранов. В той, другой истории, о которой он не мог никому рассказать, их будут совершать не только лётчики, но и моряки, танкисты, пехотинцы. Война ещё только начиналась, а люди уже жертвовали собой так, словно за спиной у них была не жизнь, а сама вечность.

Эти первые воздушные тараны стали не просто эпизодами первого дня. Они стали символом. Символом того, что на этот раз в этой, изменённой им реальности, армия не бежала, не рассыпалась, не сдавалась. Она сражалась. И те, кто погиб в то утро, погибли не напрасно. Их жертва дала стране то, чего не было у неё в прошлый раз: несколько часов, чтобы опомниться, поднять авиацию, вывести резервы, занять рубежи. Они купили время. Самое дорогое, что есть на войне. И Максим, глядя на карту, где всё множились красные и синие стрелы, мысленно повторил их имена, как молитву: Иванов, Кокорев, Бутелин. Он не имел права их забыть. Ни этих, ни тех, кто встанет на их место завтра.

– Товарищ генерал-лейтенант, – обратился он к Копецу, – прикажите лётчикам не увлекаться воздушными боями. Сейчас главная задача это прикрытие наземных войск и удары по танковым колоннам. Воздушные дуэли подождут.

Копец посмотрел на него, и в его взгляде впервые не было прежней враждебности. Только усталое понимание.

– Принято, Егоров. Будем работать.

ПВО тоже не подвела. Донесения докладывали, что зенитные батареи и пулемётные установки ДШК открыли огонь по вражеским самолётам. Сбитые машины падали по всему фронту. Где-то у Бреста расчёт 85-миллиметровой пушки сбил два бомбардировщика за десять минут. Где-то у Гродно зенитчики не дали немцам прицельно бомбить склады.

В Минске сирены продолжали выть до рассвета. Потом, когда первые немецкие бомбардировщики появились над городом, к сиренам добавился грохот зениток. Максим, выходивший на крыльцо, видел, как в небе рвутся снаряды, как трассирующие пули прошивают утренний сумрак. Первые бомбы упали на окраинах, там, где были ложные цели, прикрывавшие настоящие объекты.

– Город держится, – сказал Козырев, стоявший рядом.

– Да, – ответил Максим. – Пока держится.

В тот самый час, когда на западных границах решалась судьба страны, в штаб Западного особого военного округа поступила директива номер два. Она пришла из Москвы по закрытой линии связи, зашифрованная, с грифом «Особой важности», и уже сам факт её появления означал: в Кремле признали, что это не провокация, не пограничный инцидент, не локальный конфликт. Это была война. Текст директивы был сух и беспощаден, как сама реальность. Она предписывала войскам приграничных округов «обрушиться всеми силами на врага и уничтожить его в районах, где он нарушил советскую границу». Впервые за эти часы в штабе прозвучало слово «враг» официально, из уст самого наркома. Максим читал директиву, и ему казалось, что он слышит, как поворачивается маховик истории. Этот документ, рождённый в самые первые часы войны, был ещё далёк от реальности, он требовал наступать там, где уже шли тяжёлые оборонительные бои, и уничтожать там, где враг был ещё слишком силён. Но в нём было главное: не пассивное ожидание, а приказ действовать. И Павлов, получив директиву, поднял глаза от аппарата, обвёл штаб тяжёлым взглядом и произнёс то, что ждали все: «Всё, товарищи. Война. Официально». С этой минуты не осталось места ни сомнениям, ни надеждам на то, что всё обойдётся. С этой минуты каждый приказ, каждый выстрел, каждый шаг солдата становились частью большой, страшной, но уже неотвратимой войны.

В полдень по московскому времени, когда солнце уже стояло высоко и над Минском плыли дымы от первых пожаров, в эфире зазвучал голос, который ждала вся страна. Козырев включил приёмник, стоявший в углу штаба, и сквозь треск помех, сквозь гул далёких разрывов пробился тот самый, знакомый каждому с довоенных хроник голос: глуховатый, с характерной картавостью. Вячеслав Михайлович Молотов, заместитель председателя Совета Народных Комиссаров и нарком иностранных дел, выступал по радио с официальным обращением к гражданам Советского Союза. Он говорил о вероломном, беспримерном в истории нападении Германии на Советский Союз, о том, что это неслыханное вероломство совершено, несмотря на пакт о ненападении, несмотря на миролюбивую политику советского правительства. Его слова, произносимые с той особенной, тяжеловесной интонацией, от которой веяло чем-то неотвратимым, разлетались по всей стране, от Кремля до самых дальних застав, от западных границ до сибирских тылов. У репродукторов замирали люди: в заводских цехах, в колхозных правлениях, в городских коммуналках. Кто-то слушал молча, кто-то плакал, кто-то сжимал кулаки. Молотов закончил своё обращение словами, которые потом облетели весь мир и навсегда врезались в память миллионов: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами». В штабе стало так тихо, что было слышно, как потрескивает радиоприёмник. Максим стоял у стены, опустив голову. Он знал эти слова. Знал их наизусть из той, другой жизни. Но теперь, услышав их здесь, в первый день настоящей войны, он почувствовал, как к горлу подступает ком. Это было не просто обращение. Это была клятва. Клятва, которую он обязан был сдержать. И он сдержит её. Чего бы это ни стоило.

После полудня в штаб поступили первые потери. Они были страшными, как и любая первая кровь.

Пограничные заставы на Брестском направлении полегли почти полностью. Третья армия потеряла связь с двумя дивизиями. На стыке с Прибалтийским округом немецкие танки пытались прорваться вглубь, и только контрудар резервной бригады остановил их. Сводка говорила: сбито двадцать восемь немецких самолётов, подбито около сорока танков, уничтожено до двух полков пехоты. Но и наши потери были не малыми.

Максим читал сводку и чувствовал, как внутри всё сжимается. Это были не цифры. Это были люди. Живые люди, которые ещё вчера ели, спали, писали письма домой.

В этот момент в штаб втолкнули молодого лётчика с перевязанной головой. Он был без фуражки, комбинезон порван на плече, но глаза горели.

– Разрешите доложить! – выдохнул он, обращаясь к Павлову. – Я видел таран! Дважды! Лейтенант Кокорев срезал «мессеру» крыло! Потом Бутелин влетел прямо в лоб бомбардировщику! Оба живы, выпрыгнули! Я приземлился рядом, меня подобрали.

Максим подошёл ближе.

– Фамилии? Точно?

– Кокорев! Дмитрий! И Бутелин! Леонид! – лётчик чуть не плакал, но улыбался. – Они живы, товарищ майор! Я сам видел, как раскрылись парашюты!

Павлов хлопнул его по плечу.

– Вот это война, Егоров. Таран и жив остался.

Максим кивнул, но про себя подумал: «Иванов не выжил. А эти выжили. Но все они герои. И все настоящие символы». Он вернулся к карте. Где-то там, на западе, ещё горели самолёты. Но теперь в сводках появятся не только потери, но и имена.

– Что с диверсионными группами? – спросил он.

Климовских поднял голову от бумаг.

– Восемь групп вышли на задание. Четыре уже отработали: взорван мост под Гродно, два лесных завала на дорогах, один склад с горючим. Потерь нет. Остальные в пути.

– Отлично. Пусть продолжают. Каждый взорванный мост это минус километр наступления.

Павлов, до этого молча сидевший у карты, вдруг поднялся.

– Егоров, – произнёс он, – ты был прав. Всё, что ты предлагал, – сработало. Если бы не линия, не резервы, не ложные аэродромы… – Он осёкся. – Спасибо.

Максим не ожидал такого. Он кивнул, не найдя слов.

– Рано благодарить, товарищ генерал-полковник. Война только началась.

– Знаю. Но первый день это самый страшный. Мы его пережили. И пережили достойно.

Павлов вышел из штаба отдать новые приказы. Максим остался у карты. Он смотрел на синие стрелы, обозначавшие удары противника, и думал о том, что первый день это только начало. Впереди были месяцы и годы боёв. Но теперь он знал точно: они выстоят. Армия не развалится. Фронт не рухнет. И враг заплатит за каждый километр своей земли кровью.

К концу первого дня войны, когда западный горизонт уже догорал багровыми отсветами пожаров, а в штаб продолжали поступать донесения с передовой, из Москвы по всем радиостанциям страны прозвучал ещё один указ, окончательно поставивший точку в мирной жизни. Указом Президиума Верховного Совета СССР объявлялась всеобщая мобилизация военнообязанных граждан. Одновременно в ряде республик и областей: в Белоруссии, Прибалтике, на Украине, в западных районах России вводилось военное положение. Это означало, что отныне жизнь миллионов людей подчинялась суровым законам военного времени: комендантский час, трудовая повинность, передача всей полноты власти военным властям, призывные пункты, открытые круглосуточно, и бесконечные очереди добровольцев. Страна снимала с себя одежды мирного времени и вставала на военные рельсы. Максим слушал этот указ, стоя у репродуктора в полупустом коридоре штаба, и думал о том, что вот теперь всё по-настоящему. Подготовка закончилась. Учения, манёвры, директивы, всё осталось в прошлом. Началась мобилизация. Началась война, не та, что была на полигонах и картах, а та, что ломала судьбы, жгла города и забирала жизни. И теперь уже никто не сможет сказать, что Советский Союз не был готов. Враг сам выбрал свою судьбу. И страна ответила ему всей своей тысячелетней мощью, всей своей болью, всей своей неумолимой волей к победе. Максим выключил приёмник и вышел на крыльцо. Над Минском занималась ночь, первая военная ночь. И где-то там, на западе, в грохоте артиллерии, уже решалась судьба всего мира.

Вечером, когда солнце опустилось к горизонту, Максим вышел на крыльцо штаба. Воздух был горьким от пороховой гари. Где-то далеко, на западе, всё ещё грохотала артиллерия. Война не закончится ни сегодня, ни завтра. Но её первый день, первый, самый страшный, самый кровавый был прожит. И прожит достойно.

Он достал из кармана сложенный лист бумаги: письмо Наталье, которое написал вчера вечером. Перечитал несколько строк. Потом аккуратно сложил и убрал обратно. Он отправит его. Потом. Когда будет связь. Когда будет время.

А пока только работа. Пока только война. Пока только жизнь, которую он выбрал. И от которой не отступит. Ни на шаг. Ни на минуту. Ни на секунду.

Потому что первый день это только начало. И он должен выстоять. Ради тех, кто ждёт его дома. Ради тех, кто сегодня погиб на границе. Ради всех.