Текст книги "Инженер из будущего. Книга пятая (СИ)"

Автор книги: Максим Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Глава 2
Цена первого дня

23–24 июня 1941 года

Ночь на двадцать третье июня не принесла тишины.

Западный горизонт продолжал полыхать, и даже сквозь толстые стены штабного подвала было слышно, как где-то вдалеке, не умолкая ни на минуту, грохочет артиллерия. Максим не спал. Он сидел за столом в углу оперативного зала, пил уже остывший чай и перебирал сводки, которые непрерывным потоком поступали от связистов. Карта на стене, ещё вчера исчерченная аккуратными стрелами плановых развёртываний, теперь жила своей собственной, хаотичной жизнью: синие стрелы продвинулись глубже, красные отметки очагов боёв сдвинулись, появились новые значки: уничтоженные переправы, завалы, минные поля, разведывательные данные.

Павлов не уходил из штаба всю ночь. Он стоял у карты, ссутулившись, и время от времени отдавал короткие приказы. Голос его охрип, но оставался твёрдым. Максим смотрел на него и думал, что этот человек, ещё месяц назад вызывавший у него только раздражение и тревогу, теперь делает именно то, что должен делать командующий: держит фронт, не поддаётся панике, слушает донесения и принимает решения.

Козырев, прикорнувший было в углу на стуле, поднялся и подошёл к столу.

– Сводки за ночь, – негромко сказал он, протягивая несколько листов. – Положение тяжёлое. Но не катастрофическое.

Максим взял бумаги и углубился в чтение. За ночь немецкие войска продолжали наступление на всех направлениях. Основные удары, как и предсказывал он, пришлись на стыки армий и фланги Линии Молотова, там, где укрепления не были достроены, где оборона опиралась на резервные бригады, а не на долговременные огневые точки. В центре линия держалась, но фланги прогнулись под натиском. Первая противотанковая бригада, отбившая вчера атаку по направлению в сторону Белостока, за ночь была атакована ещё трижды и отошла на запасные позиции, потеряв треть личного состава и половину орудий.

– Потери такие большие? – спросил Максим, не поднимая головы.

– Большие, – ответил Козырев. – Но некритичные. Главное, что армия не развалилась. Связь работает. Управление есть.

Максим кивнул. Именно это было его главной целью все эти годы. Пусть отступают. Пусть оставляют позиции. Но, организованно, с заградительными боями, с минированием дорог, с контрударами резервов. Лишь бы не повторился тот хаос, что он видел в своей памяти: обезумевшие толпы, горящая техника, брошенное оружие, командиры, не знающие, где их части.

В штаб вошёл Климовских. Начальник штаба выглядел измождённым, но собранным.

– Товарищ командующий, – обратился он к Павлову, – данные за ночь обработаны. Противник ввёл вторые эшелоны. Наибольшее давление оказывается на стыке Третьей и Десятой армий. Танковая группа противника пытается рассечь наши боевые порядки. Командир корпуса просит разрешения на контратаку.

Павлов оторвался от карты и посмотрел на Максима.

– Что скажешь, Егоров?

– Контратака преждевременна, – твёрдо ответил Максим. – Сейчас главное не дать немцам разорвать фронт. Пусть корпус отходит на вторую линию, прикрываясь арьергардами. А на пути танковой группы нужно выдвинуть мобильные отряды заграждения. Заминировать дороги, устроить лесные завалы, подорвать мосты. Всё, что мы отрабатывали на учениях.

Павлов задумался на секунду, потом кивнул.

– Климовских, передайте приказ: корпусу отойти на второй рубеж. Мобильным отрядам заграждения выдвинуться на участок Гродно – Белосток. Мины ставить без ограничений. Командирам отрядов принять личную ответственность за каждый заминированный километр.

– Есть, – ответил Климовских и вышел.

Максим снова склонился над картой. Он видел, как медленно, но неотвратимо синие стрелы ползут на восток. Немцы наступали грамотно, напористо, используя своё превосходство в танках и авиации. Но они теряли темп. Каждый взорванный мост, каждое минное поле, каждая засада РДГ сбивали им график. А время сейчас работало на обороняющихся.

В семь утра в штаб прибыл Копец. Командующий ВВС округа выглядел так, словно не спал двое суток, впрочем, так оно и было.

– Докладываю, – начал он с порога. – За ночь авиация работала по танковым колоннам. Штурмовики нанесли серию ударов в районе Бреста и Гродно. Истребители прикрывали наземные части. Сбито ещё пятьдесят семь немецких машин. Наши потери тридцать семь. Но хуже другое: немцы начали охоту за аэродромами, которые мы используем для подскока. Пришлось сменить три площадки.

– Это правильно, – сказал Максим. – Меняйте площадки после каждого вылета. Не давайте им вычислить базирование. И вот ещё что: усильте прикрытие железнодорожных узлов. Минск, Барановичи, Лида. Сейчас идёт эвакуация складов, и если немцы разбомбят пути, мы потеряем запасы.

Копец кивнул.

– Принято. Выделю две эскадрильи для патрулирования.

Он вышел, а Максим снова подошёл к карте. Линия фронта изгибалась, но держалась. Линия Молотова в центре стояла. Фланги прогибались, но не рвались. Немецкие танковые клинья, наткнувшись на противотанковую оборону и минные поля, теряли ударную силу.

В полдень пришло донесение от РДГ, которое заставило Максима сжать зубы.

– Группа «Орёл», – доложил связист, – вышла на связь. Докладывают: в ночь на двадцать третье подорвали мост через Неман. При отходе попали в засаду. Потери двое убитых, трое раненых. Один боец пропал без вести. Группа отошла в леса, продолжает движение к точке сбора.

Максим выслушал доклад молча. Двое убитых, трое раненых, один пропал. Это была первая кровь среди его диверсантов. Людей, которых отбирали, инструктировали, готовили по его личному распоряжению. Людей, которые ушли в леса за неделю до войны и теперь сражались в тылу врага.

– Передайте им, – сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал, – пусть уходят глубже. Задача прежняя: техника, мосты, склады. В бой не ввязываться. Раненых укрыть, оказать помощь. Связь по расписанию.

– Есть.

Козырев, стоявший рядом, тихо произнёс:

– Это война, Егоров. Потери будут.

– Знаю, – ответил Максим. – Но от этого не легче.

Он подумал о том, что где-то там, в лесах, сейчас лежат двое его людей. Они погибли, выполняя задание, о котором никто никогда не узнает. Их имена не попадут в газеты, их подвиги не опишут в книгах. Они просто исчезнут, растворятся в этой страшной войне, как растворяются в темноте сотни и тысячи других. И он, Максим, был тем, кто отправил их туда.

– Некогда сантименты разводить, – оборвал он сам себя. – Работаем.

К вечеру обстановка ухудшилась. С севера, со стороны Прибалтики, немецкие подвижные части начали обходить Белостокский выступ. Это было опасно: выступ, в котором находились основные силы Десятой армии, мог превратиться в котёл. Максим видел эту угрозу ещё вчера, но теперь она становилась реальностью.

Павлов собрал экстренное совещание.

– Товарищи, – произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала тревога, – противник охватывает Белостокский выступ с севера и юга. Если мы не примем меры, Десятая армия окажется в окружении. Предлагаю начать планомерный отвод войск на вторую линию обороны. Сохранить живую силу и технику.

В штабе повисла тишина. Все понимали, что это означает. Отвод войск это потеря территории. Но иного выхода не было: лучше отступить организованно, чем попасть в котёл.

– Я поддерживаю, – первым подал голос Максим. – Если мы останемся на позициях, немцы обойдут нас и перережут коммуникации. Мы потеряем армию, а вместе с ней в перспективе и Линию Сталина, потому что защищать её будет некому. Отход на заранее подготовленные рубежи это единственно правильное решение.

Климовских кивнул.

– План отхода у нас есть. Разработан в рамках плана «Рубеж». Арьергарды прикрывают отход, мобильные отряды минируют дороги, РДГ работают на путях преследования.

Павлов поджал губы.

– Тогда отдаю приказ. Начать отвод войск с Белостокского выступа в ночь на двадцать четвёртое. Отход проводить организованно, под прикрытием арьергардов. Все мосты, не используемые нашими войсками, взорвать. Все дороги, по которым пройдут наши части, – заминировать после прохода. Исполнять.

Он повернулся к связисту.

– Свяжитесь с Москвой. Доложите обстановку и решение.

Через час связь с Москвой была установлена. Павлов лично докладывал Жукову. Максим стоял рядом и слушал.

– … противник охватывает фланги. Начали планомерный отвод войск. Прошу утвердить решение.

В трубке послышался голос Жукова: резкий, как всегда:

– Утверждаю. Но никакого беспорядочного отступления. Каждый рубеж только с боем. Каждый мост уничтожить только после прохода наших войск.

– Так точно, товарищ генерал армии.

Павлов положил трубку и перевёл дух.

– Ну вот, Егоров. Отходим.

– Отходим организованно, – поправил Максим. – Это разные вещи.

К ночи стало ясно, что штаб задыхается от бумаг. Максим поймал взгляд Козырева. – Поехали. Посмотрим, как отходят наши.

Ночь на двадцать четвёртое июня выдалась тяжёлой. Максим и Козырев выехали к переправе через Неман, где скопились отходящие части. Зрелище было удручающим: по дороге сплошным потоком шли грузовики, танки, обозы, тяжёлая артиллерия. Среди техники были колонны беженцев: женщины, дети, старики с тележками и узлами. Над всем этим висело багровое зарево, где-то позади горели оставленные сёла.

Козырев, сидевший за рулём, с трудом пробирался через затор.

– Вот она, война, – произнёс он, глядя на поток людей. – Не по карте, а по-настоящему.

Максим молчал. Он видел лица: измученные, перепуганные, отчаянные. Женщина с младенцем на руках. Старик, тащивший самодельную тележку с нехитрым скарбом. Дети, испуганно жавшиеся к матерям. И он знал, что это только начало. Что через год таких беженцев будут миллионы. И что он должен сделать всё, чтобы их стало меньше.

Кругом была грязь, пот, неприятный запах, крики.

У переправы царил организованный хаос. Сапёры уже готовили мост к подрыву, но сначала нужно было пропустить технику и людей. Максим вышел из машины и направился к группе командиров, руководивших движением.

– Как продвигается? – спросил он у немолодого уже командира с инженерными знаками.

– Медленно, товарищ Егоров, – ответил тот, вытирая пот со лба. – Техника идёт сплошным потоком. Мост старый, деревянный, пропускная способность маленькая. Но мы справляемся. Если немцы не надавят с воздуха, то к утру всех переправим.

– А если надавят?

– Тогда худо. Зенитного прикрытия почти нет. Два пулемёта ДШК вот и всё, что осталось.

Максим огляделся. Действительно, зенитных средств у переправы было катастрофически мало. Он достал блокнот и записал: «Усилить ПВО переправ. Запросить у Копеца эскадрилью прикрытия на утренние часы». Потом повернулся к Козыреву.

– Свяжись со штабом. Пусть передадут Копецу: переправа через Неман нуждается в воздушном прикрытии. С рассвета и до полудня. Пусть выделят хоть звено.

– Понял.

Они пробыли у переправы до трёх часов ночи. Максим лично проверял, как идёт минирование подъездных путей, как сапёры закладывают заряды под опоры моста. Работа шла споро: сказывались месяцы тренировок.

– После прохода последней машины: двадцать минут и подрываете, – инструктировал он сапёрного командира. – Но не раньше. Если кто-то из наших останется на том берегу, то это будет на вашей совести.

– Понял, товарищ Егоров.

В половине четвёртого утра, когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь дым, Максим и Козырев вернулись в Минск. Штаб встретил их всё той же напряжённой работой. Павлов был на ногах, казалось, он вообще не спит.

– Как переправы? – спросил он.

– Держатся. К утру должны закончить. ПВО усилим. Но медленно идёт, товарищ генерал-полковник. Техники много, дороги забиты.

– Знаю. Приказал расширить объезды. Сапёры уже работают.

Максим подошёл к карте. Отвод войск шёл полным ходом. Арьергарды вели сдерживающие бои, отступая от рубежа к рубежу. РДГ работали в тылу противника, взрывая мосты и устраивая завалы. Противотанковые бригады выдвигались на промежуточные позиции, готовясь встретить немецкие танковые колонны.

К рассвету двадцать четвёртого июня картина начала проясняться. Немцы продвинулись за два дня на тридцать километров. Это было много, но вдвое меньше, чем в той истории, которую знал Максим. Главное, что армия не развалилась. Фронт гнулся, но не ломался.

– Потери за двое суток, – доложил Климовских, – убитыми и ранеными около двенадцати тысяч человек. В плен попали незначительные группы. Основные силы сохранены.

Двенадцать тысяч. Максим закрыл глаза. В той реальности за первые два дня войны потери были в разы больше. Но здесь это двенадцать тысяч. Двенадцать тысяч жизней, которые он не сумел спасти.

– Танки? – спросил он.

– Около двухсот машин потеряно, в основном старых типов. Т-34–85 потеряно тридцать четыре штуки. Но есть и множество поломок.

Максим кивнул. Ремонтная служба, созданная по его настоянию, начала оправдывать себя. Танки, которые в той истории были бы брошены на обочинах, теперь эвакуировались в тыл и возвращались в строй.

В полдень двадцать четвёртого поступило донесение: передовые части противника вышли ко второй линии обороны и с ходу попытались её прорвать. Попытка была отбита. Противотанковые бригады, усиленные РПГ и замаскированные на танкоопасных направлениях, встретили немецкие танки огнём. Атака захлебнулась.

Максим читал донесение и чувствовал, как внутри разливается холодное удовлетворение. Вторая линия держалась. Это была та самая полевая полоса обеспечения, которую он готовил месяцами. Теперь она работала.

Вечером он связался с Жуковым.

– Докладываю, товарищ генерал армии. За двое суток противник продвинулся на тридцать километров. Фронт удерживаем. Армия отходит организованно, нанося противнику потери. Линия Сталина готовится к бою, как последний рубеж.

В трубке помолчали. Потом голос Жукова:

– Добро, Егоров. Продолжайте. Но помни: впереди ещё много боёв. И самый тяжёлый он впереди.

– Знаю, товарищ генерал армии.

Максим помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил снова:

– Товарищ генерал армии, разрешите обратиться. Есть два вопроса, которые нельзя откладывать.

– Слушаю, Егоров.

– Первое. Вчера объявлена всеобщая мобилизация. Военкоматы уже забирают людей, в том числе с заводов. Прошу вашего указания: рабочих оборонных предприятий, особенно танкостроителей, оружейников, связистов, инженеров на фронт не призывать. Дать им бронь. На передовой и так есть кому воевать, а вот у станков заменить специалистов некем. Если мы оголим заводы, через три месяца армии нечем будет воевать.

– Разумно, – отозвался Жуков. – Подготовь телеграмму в Совнарком с обоснованием. Я поддержу.

– Второе. Снабжение. Прошу вас дать указание наркомату путей сообщения организовать постоянный подвоз всего необходимого в Минск. Боеприпасы, горючее, продовольствие, медикаменты. Отсюда мы будем снабжать Линию Сталина. Если подвоз будет регулярным, рубеж продержится. Если нет, то доты расстреляют боезапас за несколько дней, и всё.

– Понимаю, – голос Жукова стал жёстче. – Свяжусь с Кагановичем. Эшелоны пойдут в Минск вне очереди. Но ты на месте проследи, чтобы разгрузка шла круглосуточно, без простоев. Каждый час простоя это снаряды, которые не доехали до передовой.

– Так точно. Свяжусь с начальником Минского железнодорожного узла. Развернём временные склады, организуем ночную разгрузку.

– Докладывай каждые шесть часов. Всё.

– Понял. Конец связи.

Максим положил трубку. Теперь от того, как быстро раскрутится колесо снабжения, зависело, устоит ли Линия Сталина. Он подозвал Козырева.

– Две телеграммы. Одна в наркомат обороны, о бронировании рабочих. Вторая телеграмма начальнику Минского железнодорожного узла: срочно организовать круглосуточную разгрузку. Пусть подготовят площадки под временные склады.

Козырев кивнул и вышел. Максим снова склонился над картой. Война шла третьи сутки, и теперь тыл решал не меньше, чем передовая.

Над Минском сгущались сумерки. Где-то на западе, за тридцать километров, шли бои. А где-то совсем далеко, за сотни километров, за линией Сталина, ждали своего часа резервы, которые должны будут переломить ход войны.

Он знал, что впереди еще годы тяжёлых боёв. Годы потерь, отступлений, контрударов. Но теперь у него была армия, которая не развалилась. Техника, которая работала. Система, которая держалась. И это было главное.

Максим достал из кармана письмо Наталье и снова убрал его. Не время. Сначала война. Сначала Линия Сталина. А потом, когда придёт победа, он вернётся домой и расскажет ей всё. Если выживет.

Он вернулся к карте. Впереди было много работы. И каждый день этой войны, каждый её час должен был быть прожит так, чтобы приблизить победу.

Хотя бы на один шаг.

Глава 3
Цена времени

25–30 июня 1941 года

К утру двадцать пятого июня стало ясно: немцы не остановятся.

После первого удара, после потери темпа, после организованного отхода наших войск они всё же продолжали давить. Вторая линия обороны держалась, но трещала. На отдельных участках противник прогрызал её, бросая в бой свежие танковые части и авиацию. Фронт медленно, с боями, откатывался на восток, но при этом не бежал, а именно откатывался, огрызаясь, оставляя за собой сожжённые мосты, заминированные дороги и могилы павших.

Максим снова не спал. Он потерял счёт бессонным ночам. Сон приходил урывками, по два-три часа в кресле у карты, в пропахшем табаком и порохом кабинете. Но тело держалось на каком-то внутреннем запале, который не давал расслабиться. Козырев, сам измотанный до предела, несколько раз предлагал ему поспать, но Максим лишь отмахивался: «Потом. Вот отгоним их и высплюсь».

Совещания, выезды на передовую, телефонные звонки, телеграммы, всё слилось в один сплошной поток. Максим координировал подвоз боеприпасов, проверял готовность промежуточных рубежей, согласовывал с Копецом действия авиации. Павлов, ушедший в работу с головой, советовался с ним всё чаще. Между ними установилось то, чего Максим не ожидал, а именно почти рабочее взаимопонимание. Война стирала старые обиды.

К вечеру двадцать пятого в штаб поступило донесение, заставившее Максима насторожиться. Немецкая разведка обнаружила участок, где стык двух наших дивизий прикрывался слабее всего. Противник начал сосредотачивать там танковый кулак. Если бы удар удался, фронт был бы разорван, и отходящие части могли попасть под рассечение.

– Нужно закрыть эту дыру, – произнёс Максим, склонившись над картой. – Но танков у нас на этом участке нет. Все резервы переброшены севернее.

– Что предлагаешь? – спросил Павлов.

– Выдвинуть туда мобильный отряд заграждения. Пусть заминируют все подходы, подорвут мост через реку, устроят завалы. И задействовать РДГ. Пусть бьют по тылам этой группировки: по колоннам снабжения, по штабам. Если мы сорвём им сосредоточение, удар захлебнётся.

– Группы и так работают на пределе, – заметил Климовских. – За последние сутки мы потеряли связь с двумя.

– И всё же попробуем. – Максим ткнул пальцем в карту. – Вот здесь, у деревни Заречье, работает группа «Гром». Они знают этот район лучше всех. Передайте им: главная задача это мост через реку Лань. Если они его подорвут, немецкая танковая колонна потеряет несколько часов, а мы выиграем сутки.

Павлов переглянулся с Климовских и кивнул.

– Передайте.

Максим отошёл к окну. Над Минском висело серое небо, и где-то далеко, на западе, снова громыхало. Он знал, что группа «Гром» это семеро бойцов, ушедших в леса ещё за неделю до войны. Они были хорошо обучены, но война есть война. Шансы, что все вернутся, были невелики. И всё же он отправил им приказ. Потому что по-другому было нельзя.

Ночь на двадцать шестое июня принесла донесение от «Грома». Короткое, как выстрел:

«Мост подорван. Колонна остановлена. Отходим. Есть раненые. Трое убитых».

Трое убитых. Максим прочитал это сообщение и долго сидел неподвижно, глядя на бумагу. Потом поднял голову и спросил у связиста:

– Кто командир группы?

– Старший сержант Ковальчук.

– Передайте: пусть уходят в лес. Раненых спрятать у местных. Задачу они выполнили. Пусть держатся до связи.

– Есть.

Козырев, сидевший в углу, не произнёс ни слова. Он знал, что творится у Максима на душе. Знал и то, что слова здесь не помогут.

Утром двадцать шестого выяснилось, что диверсия «Грома» достигла цели. Немецкая танковая колонна, шедшая к месту прорыва, была остановлена у разрушенного моста. Сапёры противника потратили несколько часов на наведение переправы, а за это время Павлов успел перебросить на угрожаемый участок резервный батальон с ПТР. Когда немцы наконец возобновили движение, их встретили противотанковым огнём. Атака захлебнулась. Фронт устоял.

– Сработало, – произнёс Климовских, докладывая обстановку. – Если бы не эта группа, немцы прорвались бы ещё затемно.

Максим кивнул, не отрывая глаз от карты. Он не знал, сколько бойцов из «Грома» ещё живы. Не знал, вернутся ли они. Но он знал, что их жертва спасла тысячи людей. И эта мысль, холодная и беспощадная, как сама война, помогала ему жить.

Двадцать седьмого июня фронт снова прогнулся. На этот раз удар пришёлся южнее, на стыке Десятой и Четвёртой армий. Немцы бросили в бой свежую танковую дивизию, и наши части, измотанные боями, начали отходить. Павлов приказал занять третий промежуточный рубеж, полевую линию, подготовленную ещё в мае. Максим выехал на место, чтобы лично проверить, как оборудуются позиции.

То, что он увидел, было далеко от идеала. Окопы, отрытые наспех, не имели полного профиля. Артиллерийские позиции не были укрыты. Проволочные заграждения отсутствовали. Но главное это люди. Солдаты, отходившие третьи сутки, были измотаны до предела. Они спали на ходу, валились с ног, но продолжали рыть землю, таскать ящики с боеприпасами, устанавливать пулемёты.

– Держимся, товарищ Егоров, – доложил командир полка, немолодой уже подполковник с запавшими глазами. – Немцы давят, но мы стоим. Отойдём только по приказу.

Максим пожал ему руку.

– Держитесь. Скоро подойдут резервы. Главное это не потеряйте управление. Если связи не будет, то отходите на второй рубеж, но только организованно, с боем. Понял?

– Так точно.

Он вернулся в Минск к вечеру. В штабе его ждал Козырев с пачкой донесений.

– Сводки за сутки. Немцы продвинулись ещё на пять километров. Но потери у них растут. Наши РДГ за сутки уничтожили три моста, два склада и колонну бензовозов. Противотанковые бригады отбивают атаки. Авиация работает.

– Потери у нас?

– Существенные. Но фронт цел.

Максим сел за стол и развернул карту. Линия фронта изгибалась, но не рвалась. Отход шёл медленно, с боями, с контратаками. Немцы платили за каждый километр. Но платили и наши.

Двадцать восьмого июня пришло сообщение, которого Максим ждал с первого дня войны: Жуков вызывал его в Москву.

– Егоров, – голос генерала армии был усталым, но твёрдым, – приезжай. Нужно обсудить дальнейшие планы. Фронт нуждается в твоих соображениях.

– Понял, товарищ генерал армии. Когда вылетать?

– Завтра. Самолёт за тобой придёт. Козырева бери с собой. Павлову передай: держать фронт, никакого отступления без приказа.

– Есть.

Максим положил трубку и задумался. Москва. Значит, планы меняются. Значит, Ставка готовит что-то новое. Он подозвал Козырева.

– Завтра летим в Москву. Вызов от Жукова. Подготовь документы: сводки по потерям, данные о состоянии войск, предложения по дальнейшей обороне. Всё, что может понадобиться.

– Сделаю.

Вечером, перед отъездом, Максим вышел на крыльцо штаба. Над Минском сгущались сумерки. Где-то за городом выла сирена – ещё одна воздушная тревога. Но в этот раз зенитки молчали: вражеские самолёты не прорвались.

– Товарищ Егоров, – раздался сзади знакомый голос.

Максим обернулся. Перед ним стоял старший сержант Ковальчук командир группы «Гром». Он был в рваном маскхалате, с перевязанной рукой, но живой. За его спиной, в темноте, угадывались ещё двое бойцов.

– Вернулись, – выдохнул Максим.

– Так точно. Трое убиты, двое раненых ушли к местным. Остальные здесь. Задание выполнено.

Максим подошёл и молча обнял сержанта. Это было не по уставу, но уставы остались в мирной жизни.

– Спасибо, мужики, – тихо произнёс он. – Вы сделали то, о чём никто не узнает. Но я знаю. И запомню.

Ковальчук устало улыбнулся.

– Мы готовы идти снова, товарищ Егоров. Только дайте день передохнуть.

– Даю. День. Потом снова в лес. Война не ждёт.

Он смотрел, как бойцы уходят в темноту, к ужину, к перевязке, к короткому сну. Эти люди вернулись с того света, чтобы снова шагнуть туда. И он, Максим, был тем, кто их отправил. И отправит снова. Потому что по-другому нельзя. Потому что война это не только карты и сводки. Это ещё и те, кто уходит в лес и не всегда возвращается.

Ночью он собрал вещи. В портфель лёг блокнот с записями, карты, сводки. Перед вылетом в Москву нужно было ещё раз связаться с Павловым, оставить последние распоряжения. Но это уже утром.

А пока он стоял у окна и смотрел на запад, где небо снова подсвечивалось багровыми отблесками. Война шла седьмые сутки. И конца ей не было видно. Но теперь Максим точно знал: они выстоят. Потому что за эти семь дней армия не развалилась, фронт не рухнул, и люди, несмотря на потери, продолжали сражаться.

Впереди была Москва. Впереди были новые решения. И впереди ещё много, много боёв.

30 июня – 2 июля 1941 года

Вылетели затемно.

Самолёт был старый, тряский, пропахший бензином. Максим сидел у иллюминатора, глядя, как внизу, в серой предрассветной дымке, проплывают дороги Западной Белоруссии. Дороги, по которым сейчас шли на восток бесконечные колонны: грузовики, обозы, беженцы. Сверху это напоминало муравьиные тропы: медленные, извилистые, непрерывные. Он смотрел и думал о том, что каждый из этих людей внизу уже не принадлежит себе. Все они стали частью войны, её телом, её кровью.

Козырев сидел напротив, откинув голову на спинку сиденья. Он спал или делал вид, что спит. Максим знал: майор умеет отключаться в любых условиях, это его старая привычка, выработанная ещё в органах. Впрочем, в этот раз Козыреву, кажется, действительно нужно было отдохнуть. Последние сутки они оба не смыкали глаз.

Моторы гудели ровно, убаюкивающе. Максим закрыл глаза и попытался привести мысли в порядок. Впереди была Москва. Генштаб. Жуков. А дальше было всё то, о чём он боялся даже думать: совещание, от которого зависело слишком многое. Он знал, что Ставка лихорадочно ищет решение, что в Москве царит нервозность, что каждое новое донесение с фронта рождает новые споры. И он знал, что его слово теперь кое-что значит.

К девяти утра самолёт пошёл на снижение. За иллюминатором поплыли знакомые очертания Подмосковья: перелески, поля, дачные посёлки, широкие бетонки. Всё это выглядело до странного мирным, словно и не было никакой войны. Но когда машина коснулась колёсами бетонной полосы военного аэродрома, Максим увидел то, что напомнило ему о реальности: вдоль лётного поля стояли зенитные орудия, затянутые маскировочными сетями, а у КПП дежурили бойцы с ручными пулемётами.

На лётном поле их встречал капитан, всё тот же, подтянутый, с орденом Красной Звезды на груди. Он отрапортовал, что прибыл по приказу генерала армии Жукова, и предложил следовать за ним. Дальше была машина: чёрная эмка с брезентовым верхом, и они поехали в Москву.

Москва встретила их городом, который Максим не узнал. Нет, дома стояли те же, и улицы были те же. Но сам воздух изменился. На окнах были бумажные кресты затемнения. У продуктовых магазинов стояли очереди, которых он не видел никогда прежде. По улицам ходили патрули. На перекрёстках стояли девушки-регулировщицы. А над крышами, высоко в небе, висели аэростаты заграждения: серебристые, похожие на гигантских рыб, они наполняли город каким-то тревожным, почти торжественным ожиданием.

– Красиво, – негромко произнёс Козырев, глядя в окно. – И страшно.

– Война, – коротко ответил Максим.

В Генштаб они приехали к одиннадцати. Жуков принял их без промедления. Кабинет его был всё тот же: карты, стопки бумаг, дым от папирос. Но сам хозяин изменился. За те недели, что Максим его не видел, Жуков словно постарел на несколько лет. Под глазами залегли тени, на скулах проступила жёсткая сетка морщин. Но глаза остались прежними: цепкими, требовательными, не терпящими возражений.

– Докладывай, Егоров, – произнёс он, не тратя времени на приветствия.

Максим докладывал двадцать минут. Чётко, сжато, без эмоций. Обстановка на Западном фронте, действия армейского командования, работа РДГ, состояние авиации, потери, проблемы снабжения. Жуков слушал, изредка задавая уточняющие вопросы. Когда Максим закончил, генерал армии помолчал, потом подошёл к карте и ткнул пальцем в линию, проходившую по довоенной границе.

– Линия Сталина. Последний рубеж. Ты уверен, что она выдержит?

– Выдержит, если мы подвезём боеприпасы и удержим её с воздуха, – ответил Максим. – Доты вооружены, гарнизоны обучены. Но без постоянного подвоза линия погибнет. И без резервов, способных наносить контрудары.

– Резервы будут, – сказал Жуков. – Но сначала нужно решить другой вопрос. – Он взял со стола папку. – Ставка готовит директиву. Есть голоса за наступление. Мол, отойти это значит проиграть, нужно бить врага на его территории. Другие предлагают отступать дальше. Я считаю: ни то, ни другое. Оборона. Планомерная, эшелонированная. С опорой на Линию Сталина. Но меня не все слышат.

– А товарищ Сталин?

– Товарищ Сталин слушает. Но решения пока не принял. Завтра будет совещание у него. Я хочу, чтобы ты выступил. Твоё слово имеет вес. Ты уже доказал, что разбираешься в этом вопросе лучше большинства здесь.

Максим почувствовал, как в груди что-то оборвалось. Выступать перед Сталиным, перед членами Государственного комитета обороны это не просто доклад. Это ответственность, от которой зависели судьбы тысяч людей.

– Я готов, товарищ генерал армии.

– Тогда готовься. Завтра в десять утра. Всё, что скажешь, – только по делу. Никаких эмоций. Никаких общих фраз. Цифры, факты, предложения.

– Так точно.

Оставшуюся часть дня Максим и Козырев провели в гостиничном номере, разбирая документы. Максим готовил выступление: тезисы, цифры, карты. Он знал, что времени мало, а сказать нужно многое. И сказать так, чтобы его услышали.

Вечером к нему постучали. На пороге стоял незнакомый офицер с пакетом.

– Товарищу Егорову. Из наркомата внутренних дел. Велено передать лично.

Максим взял пакет, расписался. Внутри была записка: «Зайдите. Есть разговор. Берия».

Через час он входил в знакомый кабинет на Лубянке. Нарком внутренних дел, как всегда, курил папиросу и смотрел на вошедшего с лёгким прищуром.

– Слышал, ты в Москве. Решил повидаться. Есть вопрос, Егоров. По твоей части.

– Слушаю, Лаврентий Павлович.

– Ты просил Жукова о бронировании рабочих. Я поддержал. Совнарком уже готовит постановление. Но есть ещё кое-что. Союзники. Англия и Америка, точнее в основном Англия, Америка пока думает. Они предлагают помощь. Пока осторожно, через посольства. Я хочу знать твоё мнение: что нам у них просить? Пока ты еше ни разу не ошибался, и я очень рассчитываю на твой фарт.