444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Макс Вальтер » Исповедь смертного греха 6 (СИ) » Текст книги (страница 9)
Исповедь смертного греха 6 (СИ)
  • Текст добавлен: 19 ноября 2026, 21:30

Текст книги "Исповедь смертного греха 6 (СИ)"


Автор книги: Макс Вальтер



сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9
Жизнь не останавливается

Спустя пару дней я окончательно втянулся в распорядок «Лебедя». Гудок, жижа, развод, забой, жижа, забой, снова жижа и койка. Дни перестали отличаться друг от друга, и в этом таилась своя опасность: монотонность убаюкивала, сглаживала углы, заставляла смотреть, не видя. Поэтому каждое утро, пока смена тянулась в нарядную, я заново напоминал себе, зачем я здесь. Андрея на разводе первого горизонта по-прежнему не было. Каин сверял каждое лицо, и каждый раз выдавал одно и то же: совпадений нет.

Бригада сорок семь за эти дни стала мне почти родной. Я уже знал, кто из двенадцати работает с отбойником лучше остальных, кто сачкует, когда думает, что его не видят, а кто каждый день тащит вагонетку за двоих, лишь бы бригаду не перевели на третий. Сутулый 4712 оказался из последних. Ткач называл его Жердью и, кажется, по-своему уважал.

В тот день смена шла как обычно. К обеду бригада нагребла три вагонетки, и Ткач остался доволен. Заключённым принесли обед: два термоконтейнера с той же жижей, только порции в мисках оказались вдвое меньше наших. Бригада потянулась к контейнерам. Люди по одному проходили мимо нас, к нише у дальней стены штрека, где обычно ели.

Мы с Ткачом сидели на ящиках у входа в забой. Он ковырял щепкой под ногтем, я смотрел, как оседает в свете прожектора серая пыль.

Один из заключённых, проходя мимо, чуть замедлил шаг. Немолодой, грузный, с короткой седой щетиной и широкими ладонями, на которых я разглядел старые розовые рубцы, будто от ожогов. Номер 4731. Он ничего не сказал, даже не повернул головы. Просто что-то выпало у него из-под полы робы и шлёпнулось Ткачу под ноги.

Небольшой свёрток из серой ткани, туго перетянутый ниткой. Он упал тяжело, с глухим, коротким стуком, совсем не так, как должна падать тряпка.

«Металл, – тут же отметил Каин. – Судя по звуку при ударе и размеру свёртка, плотный, граммов тридцать-сорок».

Ткач даже не шелохнулся. Продолжал ковырять под ногтем, будто ничего не произошло. А заключённый, не оглядываясь, ушёл к нише и опустился на корточки рядом с остальными.

Я сделал то же самое, что и Ткач. Отвёл взгляд, повернул голову в сторону ниши и принялся демонстративно рассматривать Жердь, который как раз пристраивал миску на колене. При этом краем глаза не отпускал наставника.

Ткач выждал с полминуты. Потом лениво потянулся, опустил руку, будто хотел почесать лодыжку, и одним плавным движением подобрал свёрток. Тот исчез в кармане куртки так быстро, что, не следи я специально, ничего бы не заметил.

Некоторое время мы сидели молча. Потом Ткач поднялся, хрустнув коленями.

– Пойду отолью.

– Угу, – буркнул я, не поворачивая головы.

Он направился вглубь штрека, туда, где за поворотом начинался тупиковый отворот, давно выработанный и заваленный пустой породой. Я выждал, пока его шаги стихнут, поднялся и сделал пару шагов вдоль стены, будто разминал затёкшие ноги. Двигался тихо, ставя ботинок с пятки на носок, как учил Михалыч. Остановился у ржавой арки крепления, откуда, если чуть податься вперёд, просматривался край отворота.

«Свет за поворотом от его фонаря, – подсказал Каин. – Тень на стене».

Он был прав. Ткач стоял за углом, и фонарь, закреплённый у него на груди, бросал на противоположную стену его тень. Огромную, искажённую, но вполне читаемую. Тень развернула узелок, и что-то мелкое перекочевало из ладони в нагрудный карман. А потом напарник замер, держа перед собой расправленный лоскут, и стоял так несколько секунд, слегка наклонив голову.

«Читает», – догадался я.

«Видимо, на ткани что-то написано, – согласился Каин. – Вероятнее всего, сажей или углём. Разобрать текст отсюда невозможно».

Тень скомкала лоскут и сунула его в другой карман. Я так же тихо вернулся к ящикам и сел, привалившись спиной к стене, будто и не вставал.

Ткач появился через минуту. Прошёл мимо меня, не глядя, и бросил на ходу:

– Посиди тут. Я до казармы, кое-что забрать нужно.

Он ушёл по штреку в сторону ствола, и его фонарь вскоре растворился в полумраке между лампами. Вернулся минут через пятнадцать. Шёл всё той же ленивой походкой, но куртка у него на левом боку теперь странно топорщилась, будто под ней пристроили что-то плоское и увесистое. Он сел рядом со мной, посидел немного, глядя на бригаду, а потом снова поднялся.

– Пойду гляну, как они там. А то разожрутся, работать не захотят.

Ткач неспешно направился к нише. Прошёлся вдоль заключённых, похлопал дубинкой по ладони, буркнул что-то про то, что обед не вечный. Остановился рядом с 4731, развернулся к нему боком и о чём-то спросил Жердь, который сидел чуть дальше. Тот ответил, не поднимая глаз. В этот момент из-под куртки Ткача выскользнула плоская металлическая фляга и беззвучно легла в колени 4731. Тот даже не посмотрел на неё. Просто накрыл ладонью, и через секунду фляги уже не было, будто она растворилась в складках робы.

Ткач покрутился рядом ещё пару минут, пнул носком ботинка пустую миску, рявкнул на кого-то, чтобы не рассиживался, и вернулся ко мне. Опустился на ящик, вздохнул, достал свою собственную флягу и отхлебнул.

– Ленивые твари, – пожаловался он. – Дай им волю, весь день жрать будут.

– Угу, – снова буркнул я.

К тому времени я уже открыл свой контейнер с пайкой, которую нам приносили вместе с обедом для бригады, и лениво ковырял ложкой серую жижу, отправляя её в рот без всякого интереса. Ткач покосился на меня, и в его взгляде на долю секунды мелькнуло что-то оценивающее. Будто он проверял, видел я что-нибудь или нет. Я продолжал жевать, глядя на бригаду, с видом человека, которого сейчас волнует только одно: сколько ещё осталось до конца смены.

Ткач хмыкнул, убрал флягу во внутренний карман, подтянул к себе свой контейнер и тоже принялся за обед.

Пока я жевал, в голове постепенно складывался план.

Ткач меня проверял, это я видел. Но проверял по-доброму, без злобы, как проверяют новенького, к которому ещё не решили, как относиться. И если сейчас ничего не сделать, через пару дней это любопытство либо остынет, либо превратится в подозрение. Ни то ни другое меня не устраивало. Мне требовалось, чтобы он сам захотел меня приблизить.

Как это делается, я знал. Часы, проведённые на «Монолите» в классах, где нас учили работать с людьми, и годы рядом с Саней даром не прошли. Саня всегда говорил, что человека разговаривают не вопросами, а исповедью. Сначала открываешься сам, немного, ровно настолько, чтобы собеседник почувствовал: перед ним такой же, как он. А дальше он сам начинает говорить, потому что каждому хочется, чтобы его поняли. Главное, найти общего врага. Тогда два незнакомца за пять минут становятся почти родными.

Общий враг у нас имелся. Тот же, что и у всех, кто сидит на краю мира и жрёт белковую жижу за северные надбавки.

Я отставил контейнер и тяжело вздохнул, так, чтобы Ткач услышал.

– Чего вздыхаешь? – тут же отозвался он, не отрываясь от своей пайки.

– Да достало всё… – раздражённо отмахнулся я, – Посчитал тут на днях, сколько мне ещё за мою конуру платить. Получилось, что если ничего не изменится, расплачусь как раз к пенсии.

– Ипотека? – понимающе хмыкнул Ткач.

– Она самая. – Я поморщился. – Десять лет плачу за угол, который какой-то идиот додумался назвать квартирой. Двенадцать квадратов, окно на стену соседнего дома, душ прямо над унитазом. А долг, сука, за десять лет даже не убавился. Только проценты гашу. Банк корпоративный, условия поменяли три раза, и каждый раз в свою пользу.

– А ты как думал? – Ткач отправил в рот очередную ложку и криво усмехнулся. – Они ж для того эти кредиты и раздают. Чтобы ты до конца жизни на них горбатился и рыпнуться не мог. Человек с долгом – самый послушный. Его хоть на Гарт, хоть в задницу чёрной дыры отправляй, поедет и спасибо скажет.

– Вот я и поехал, – развёл руками я.

Ткач рассмеялся, коротко и зло, и покачал головой.

– А ты думаешь, сюда кто-то от хорошей жизни едет? У каждого своя дыра в кармане.

«Пульс ровный, мышцы лица расслаблены, – тихо отметил Каин. – Он говорит искренне».

Я и без Каина это видел. Ткач откинулся спиной к стене, вытянул ноги и впервые за всё время, что мы провели вместе, повернулся ко мне всем корпусом, а не боком. Хороший знак.

– А ты сам-то давно так? – спросил я. – По шахтам?

– Двенадцать лет, – ответил он. – А ведь начинал-то совсем иначе. Ты не поверишь, я в своё время в менеджеры метил. В корпорацию. Не в эту, конечно, в другую, поменьше. Логистика, отдел снабжения. Учился, пахал, курсы всякие проходил за свои кровные. Начальник отдела меня заметил, обещал место старшего. Год обещал, второй. Я уже, дурак, планы строил, жене рассказывал, как заживём.

Он помолчал, глядя в серую пыль, оседающую в свете прожектора.

– А потом на это место пришёл какой-то сопляк. Вчерашний студент. Ни дня не работал, ни хрена не умел. Зато племянник того самого начальника. Мне сказали: подожди, следующее место точно твоё. – Ткач сплюнул под ноги. – Ну я и подождал. А через полгода меня сократили. Оптимизация, мать их, чтоб их черти дрючили. А сопляк этот, говорят, сейчас уже замдиректора. Сидит в кабинете с видом на парк, а сам ни дня не напрягался.

– Твари, – коротко бросил я.

– Твари, – согласился Ткач. – Корпорации эти, вся их система. Там, наверху, своя каста. Кто родился в нужной семье, тот и в кабинете. А такие, как мы с тобой, им нужны только для того, чтобы было кому руду копать и чужих зеков сторожить. Мы для них не люди. Так, расходник. Как эти перчатки. – Он поднял руку в потёртой рабочей перчатке. – Износились – выкинули и взяли новые.

Я кивнул и помолчал, будто переваривал его слова. Пауза вышла ровно такой, какая нужна: достаточно длинной, чтобы он понял, что я не просто поддакиваю, и достаточно короткой, чтобы разговор не остыл.

– У меня похоже вышло, – произнёс я наконец. – Только ещё раньше. Мои старики пахали на Осколке в три смены. Отец в забое, мать на обогатительной. Копили, чтобы я выучился и свалил оттуда. Мечтали, что я буду инженером. Сидеть в чистом офисе, чертежи рисовать, а не породу выкашливать.

Я сделал паузу и посмотрел на свои руки. Дальше требовалось рассказать ту часть, которая не принадлежала легенде. Саня учил: в любой хорошей лжи должно быть немного правды, иначе в неё никто не поверит. Правда делает голос живым, а глаза – честными. Я знал, что лицо меня сейчас выдаст, и позволил ему это сделать.

– А потом «Рудкофф» решил, что шахты на Осколке больше не окупаются, – продолжил я. – Сначала урезали финансирование, потом перестали чинить крепь. Отца завалило в штреке. Его даже не откопали толком. Сказали, что опасно и что подъёмник нерабочий. Так и оставили там, под породой.

Я говорил ровно, без надрыва, но где-то внутри шевельнулось то, что я давно запер на замок. Отец, который учил меня бить первым. Его голос, руки, шершавые, словно наждачная бумага, запах породы от его робы, когда он возвращался со смены. И тот день, когда он не вернулся…

– А мать? – тихо спросил Ткач.

– Мать ещё пару лет протянула. Пыль с обогатительной убила лёгкие. Под конец она кашляла так, что я по ночам уши затыкал, чтобы не слышать. А потом перестала кашлять. – Я помолчал. – Медицинская капсула у нас к тому времени уже не работала. Связи с базами не было, подписку никто не продлевал.

Ткач ничего не сказал. Просто кивнул и уставился в пол. Он больше не ел.

«Пульс у него вырос, – сообщил Каин. – Он тебе сочувствует».

– А ты что? – спросил он наконец.

– Сбежал, – криво усмехнулся я. – Мне тогда лет тринадцать было. Прилетели торговцы за палладием, и я спрятался у них в трюме, между контейнерами. Дурак, думал, отсижусь там, а на месте вылезу. Только не знал, что перед вратами корабль разгоняется так, что людей на борту специально усыпляют, иначе не выдержать. Да и откуда мне было знать?

Я потёр переносицу, будто вспоминая.

– Помню, как начало вдавливать в пол. Потом стало нечем дышать. Потом темнота. Нашли меня уже после прохода, когда грузчики полезли проверять крепления. Лежал между контейнерами в луже собственной крови, она из носа хлестала так, будто кто-то кран открыл. Сердце, говорят, почти не билось. Капитан хотел меня за борт выкинуть, чтобы не возиться, да помощник уговорил довезти до ближайшей станции. Там в медкапсулу запихнули. Еле откачали. Хотели в детский дом сдать, да я опять свалил.

Эту часть я придумал на ходу, но придумывать почти не пришлось. Я помнил Гришку, мелкого пацана из нашего барака, который сидел рядом со мной в шаттле, когда нас увозили с Осколка. Помнил, как он обмяк в кресле на взлёте и как потом, после укола, уже не проснулся. Я просто приложил его смерть к своей легенде, только позволил себе выжить.

И сам побег тоже был наполовину правдой. Только сбежать я так и не успел. Это была моя детская мечта, тот самый план, который я рисовал на потолке барака, разглядывая прожилки породы. Мишка тогда спросил меня: «А что, если там хуже?», а я ответил: «А разве бывает хуже?» Сейчас я сидел в шахте на дне ледяной ямы и знал ответ.

– Охренеть, – выдохнул Ткач, качая головой. – Это ж надо… Пацан совсем. А дальше?

– А дальше как у всех. Мотался по планетам, хватался за любую работу. Грузчиком, охранником на складах, разнорабочим. Где-то учился урывками, где-то нет. Взял кредит на эту клятую конуру, думал, хоть свой угол будет. – Я развёл руками, показывая на штрек, забой и серую пыль в свете прожектора. – И вот он, мой потолок. Подряды хрен пойми где, на краю мира, за надбавки, которых едва хватает, чтобы проценты гасить. Мечтал быть инженером, а стал вертухаем.

Ткач долго молчал. Потом хлопнул меня по плечу тяжёлой ладонью, так, что я качнулся на ящике.

– Ладно, шахтёр, не ссы, прорвёмся, – произнёс он, и голос у него стал мягче. – Ты хотя бы живой. И руки-ноги на месте. А это уже немало. А с остальным… – Он помолчал, будто что-то прикидывал. – С остальным тут, на Гарте, можно разобраться. Если с головой подходить и язык за зубами держать.

Он не стал ничего объяснять. Снова взялся за ложку, доскрёб остатки пайки и поднялся, отряхивая колени.

– Пошли, – бросил он. – Обед кончился, пора этих лентяев поднимать.

Я поднялся следом. Ткач не сказал ничего конкретного, но я прекрасно понял, на что он намекнул. Первый шаг сделан. Он присмотрелся, примерил меня к себе и, кажется, остался доволен. Теперь главное – не торопить события. Пусть он сам решит, что новенький с Осколка достоин того, чтобы его взяли в долю.

Следующие сутки прошли в обычной рутине. Ткач вёл себя как ни в чём не бывало, травил байки, ругал заключённых за медлительность и прикладывался к фляге. О нашем разговоре за обедом не вспоминал ни он, ни я. И только иногда, когда думал, что я не вижу, он задерживал на мне взгляд чуть дольше обычного. Будто что-то для себя решал.

А затем история с тряпицей повторилась.

Бригада снова потянулась на обед мимо наших ящиков, и на этот раз свёрток уронил другой заключённый, молодой, с перебитым когда-то ухом. Он даже шаг не замедлил. Свёрток глухо стукнул о камень у ботинка Ткача, точно так же, как в прошлый раз. Только теперь Ткач не стал прятаться. Он спокойно наклонился, подобрал свёрток, взвесил его на ладони и, не говоря ни слова, бросил мне.

Я поймал его на лету. Тяжёлый. Внутри, под слоем серой ткани, прощупывалось что-то твёрдое, с неровными краями. Я посмотрел на Ткача. Тот кивнул на свёрток, мол, открывай, не стесняйся.

Я развязал нитку и развернул тряпицу. На ладони лежала плюха размером с грецкий орех, сплюснутая с одного бока, будто металл застывал, растекаясь по неровному дну. Цвет тёмный, почти чёрный, с сизыми разводами, а местами поверхность пузырилась мелкими кавернами. Человек со стороны принял бы её за кусок шлака. Но я поскрёб ногтем край, и под тёмной коркой проступил тусклый серебристый блеск.

Палладий. Я узнал бы его где угодно.

«Вес около тридцати восьми граммов, – тут же отозвался Каин. – Плавили, судя по кавернам и окалине, газовым резаком в самодельном тигле, без флюсов и очистки. Это не рафинированный металл, а сплав из нескольких самородков с примесями железа, никеля и меди. По цвету излома и плотности оцениваю содержание палладия примерно в шестьдесят-семьдесят процентов».

«Сколько это стоит?»

«На официальном рынке такой металл сначала отправили бы на аффинаж, и цену бы срезали за чистоту. На чёрном за него дадут примерно половину от биржевой стоимости чистого палладия по весу. Покупатель рискует и берёт за это свою долю. Если пересчитать, выходит около десятой части месячного оклада, который тебе положил подрядчик».

Я снова посмотрел на плюху. Десятая часть оклада за кусок металла размером с орех. За одну тряпицу, брошенную под ноги.

Внутри тряпицы неровными, крупными буквами, явно нацарапанными куском угля, читалось: «Блок сигарет. Любых».

– А ты думал, мы здесь на одну зарплату живём? – Ткач ухмыльнулся, наблюдая за моим лицом. – Люди везде одинаковые. И выход из любой задницы найдут.

Я сделал вид, что растерялся. Именно так поступил бы человек, которого я играл: работяга с Осколка, который всю жизнь пахал за пайку и кредит и до сих пор верил, что если честно тянуть лямку, когда-нибудь станет легче. Такой не схватит плюху сразу. Он сначала испугается. Тот, кто соглашается слишком быстро, вызывает больше подозрений, чем тот, кого приходится уговаривать.

– Но это же нарушение регламента, – неуверенно произнёс я и даже понизил голос, покосившись в сторону ствола. – Если узнают…

– Кто узнает? – Ткач откровенно рассмеялся. – Семёныч? Он сам с этого живёт. Начальник смены наверху? Тоже. Подрядчику на Рутиле вообще насрать, что тут творится, лишь бы вагонетки шли. А «Рудкофф» сюда даже не заглядывает, им этот лагерь как прыщ на заднице.

Он отхлебнул из фляги и посмотрел на меня уже серьёзнее.

– Или ты, может, хочешь дальше в долгах сидеть за свою сраную конуру? Проценты гасить до пенсии?

Я помолчал, глядя на плюху, будто внутри шла тяжёлая борьба. Потом медленно сжал её в кулаке.

– Не хочу, – буркнул я. – Только у меня сигарет нет. Я же не курю.

– Это поправимо. Сегодня у меня возьмёшь. Только это не подарок, а с возвратом. Купишь товар в чепке́, в посёлке. На выходных борт снабжения туда за грузом пойдёт, свободных из смены берут. Выйдет чуть дороже, чем в магазине на жилой планете, но тут уж сам понимаешь, жопа мира. Плюха всё равно всё окупит с лихвой. И вообще, на твоём месте я бы там закупился по полной, раз уж туда летишь.

Посёлок. В трёхстах сорока километрах, с посадочным полем и связью. Я отметил это мысленно и тут же отложил, чтобы не выдать себя лицом.

«Борт снабжения уходит в посёлок раз в неделю, – подтвердил Каин. – Если ты полетишь с ним, на поверхности будет связь через спутники».

Я прикинул в уме: тряпицы падали не каждый день, но через день точно. И это только наша бригада, та, что я видел своими глазами. А Ткач водил не одну бригаду за вахту, и у каждой были свои просьбы и свои плюхи. Даже если взять самый скромный расклад, две-три плюхи в неделю, за месяц набегала ещё одна зарплата. И это без налогов и процентов. А судя по тому, как спокойно Ткач всё это проворачивал, расклад у него был совсем не скромный. Даже с учётом того, что сигареты, бухло и сладости он покупал перед вахтой за свои, разница оставалась такой, что ради неё можно было возвращаться в эту ледяную яму раз за разом.

Вот почему Семёныч приехал сюда в пятый раз. Вот почему Ткач двенадцать лет по шахтам и ни разу не пожаловался на деньги. А я, сидя на складе на Таргоне, рассказывал своим, что сюда никто не возвращается. Ошибся. И если бы не эта плюха, так бы и продолжал ошибаться.

– А что чаще всего просят? – спросил я, уже не скрывая интереса.

– Да как и везде. – Ткач ухмыльнулся и снова отхлебнул из фляги. – Люди везде одинаковые, хоть в забое, хоть в офисе на пятидесятом этаже. Только у тех, что в офисе, понтов побольше.

– Бухло и курево? – догадался я.

– И чего-нибудь сладкого к чаю, – подтвердил Ткач. – Конфеты, шоколад, печенье. Ты не поверишь, иной раз за пачку галет отдают больше, чем за флягу. Месяцами жрать одну жижу никто не может. Человеку надо хоть иногда почувствовать, что он ещё живой.

Он помолчал, глядя на бригаду, которая молча работала ложками в нише у стены.

– Возьми на завтра отгул, я с Семёнычем перетру, – наконец произнёс он. – Полетишь в посёлок, закупишься. Только список составь, чтобы не бегать там как дурак. Я тебе подскажу, что брать. Заодно и мои запасы пополнишь.

Он хлопнул меня по колену и откинулся спиной к стене.

– За пару лет отобьёшь свой угол, а там, если не надоест в этот ад возвращаться, глядишь, и побольше хату себе позволишь. Тут, шахтёр, только честные не задерживаются. Отработают одну вахту на голом окладе, посмотрят на эту жижу, на мороз, на рожи зеков, и бегут отсюда без оглядки. Говорят потом всем, что на Гарте ад. – Он хмыкнул и снова потянулся за фляжкой. – А кто с головой, тот возвращается. Потому что ад это или нет, а такие деньги на Рутиле за год не заработаешь.

Он вдруг посерьёзнел, развернулся ко мне и понизил голос, хотя рядом, кроме нас двоих, никого не было.

– Только запомни одну вещь, и запомни крепко. Здесь все всё знают. Но знают молча. Никто об этом не треплется, ни здесь, ни тем более на Рутиле. Ни по пьяни, ни бабе своей, ни, тем более, корешам в кабаке. Понял?

– Понял, – кивнул я.

– Нет, ты послушай. – Ткач ткнул меня пальцем в грудь. – Стоит хоть одному слову просочиться наружу, сюда понаедут проверки. Комиссии из «Рудкофф», аудиторы от подрядчика, вся эта корпоративная шушера с планшетами. Перетряхнут каждый баул, каждый ящик в трюме и каждую койку. Кормушку прикроют, а нас разгонят к чёртовой матери. И это ещё в лучшем случае. В худшем пойдём по статье и сами окажемся по ту сторону решётки. Никому это не надо.

Он выпрямился и снова приложился к фляге.

– Пусть корпораты думают, что мы тут жопу рвём за их сраные подачки и северные надбавки. Им так спокойнее. А мы здесь сами разберёмся, без них. Мы им вагонетки, они нам оклад, и все довольны. А остальное – наше дело.

– Ясно, – коротко ответил я.

Ткач посмотрел на меня ещё пару секунд, будто проверял, дошло ли, и удовлетворённо кивнул.

Я сжал в кармане плюху, тяжёлую, тёплую от руки. Человек, которого я играл, только что продал совесть за кусок грязного металла и пообещал молчать. А я только что получил ключ от сети, которая связывала все три горизонта «Чёрного лебедя». И теперь я точно знал, как найти Андрея.

Не через журналы смен, к которым новичка не подпустят, и не через расспросы охраны, которые рано или поздно кто-нибудь вспомнит. Ответ всё это время лежал на виду, под ногами, завёрнутый в серую тряпицу.

Внизу, среди заключённых, крутились свои менялы. Те, кто собирал плюхи, передавал записки, знал, кто на каком горизонте сидит, кто чего стоит и кому что нужно. Через их руки проходил каждый блок сигарет или фляга, неважно. Важно то, что они знали о «Лебеде» больше, чем Семёныч со всеми своими планшетами.

И за шоколадку, пачку галет или за флягу, которую здесь ценят дороже денег, такой меняла не просто сдаст, на каком горизонте держат Андрея Ковтуна. Он сам его сюда притащит, если понадобится. А заодно ещё и проследит, чтобы никто не задавал лишних вопросов. Потому что здесь все всё знают, и все молчат.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю