Текст книги "Исповедь смертного греха 6 (СИ)"
Автор книги: Макс Вальтер
Жанры:
Боевая фантастика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)
Глава 6
Белее белого
Гарт встретил нас метелью…
На работу нас приняли почти без вопросов. Саня составил резюме так, что мы идеально вписались в портрет тех, кого обычно берут на такую вахту: шахтёрское прошлое, служба в охране на рудных участках, никакой семьи, долги, которые надо закрыть, и ни одного повода для лишних расспросов. Кадровик пролистал наши анкеты, посмотрел на нас поверх голографа, хмыкнул что-то вроде «ну хоть не задохлики» и поставил отметки о допуске. Медкомиссия заняла и того меньше: фельдшер измерил давление, заглянул в горло, послушал лёгкие и расписался, даже не подняв головы.
Шаттл стартовал с Рутила. Обычная планета под управлением «Рудкофф», каких в объединённых галактиках сотни. Здесь добывали и перерабатывали титановую руду и, по сути, весь город представлял собой один сплошной комбинат, вокруг которого кольцами выросли жилые кварталы. Трубы обогатительных фабрик дымили круглые сутки, и небо над Рутилом всегда выглядело бурым, с рыжеватым отливом, будто его тоже успели окислить. Люди здесь всегда носили респираторы, и я подумал, что для многих из тех, кто согласился лететь на Гарт, вахта в ледяной яме, возможно, стала шансом хоть на время вдохнуть чистого воздуха.
Именно здесь, в двух кварталах от проходной комбината, в обшарпанном трёхэтажном здании и обосновалась фирма-подрядчик. Она набирала людей на смежные работы, за которые «Рудкофф» не хотел платить напрямую: охрана, обслуживание удалённых объектов, перевозки. В общем, всё, что требовало рук, но не требовало от корпорации ответственности за этих людей. Табличка на двери сообщала, что контора занимается «кадровым обеспечением производственных объектов». Более обтекаемой формулировки для отправки людей на край света придумать сложно.
Полёт тоже прошёл штатно. Как только шаттл вышел на орбиту Рутила, система подачи в креслах ввела каждому дозу препарата. Так что проход через врата я проспал, как и все остальные.
Очнулся уже на орбите Гарта. Препарат отпускал медленно: сначала вернулись звуки, потом тяжесть в теле, и только потом я смог разлепить глаза. Первым делом посмотрел в иллюминатор. Шаттл как раз выходил из тени планеты, и Гарт медленно разворачивался под нами.
Он оказался ослепительно белым, без единого пятна зелени, синевы океанов и даже бурых проплешин суши. Огромный ледяной шар, на который больно смотреть даже сквозь затемнённое стекло. Только приглядевшись, я начал различать детали. Тонкие голубоватые трещины, которые тянулись через поверхность на тысячи километров, будто кто-то уронил планету, и она треснула, как старая тарелка. Тёмные гряды хребтов, торчащих из ледяного панциря, словно рёбра из-под кожи. А на другой стороне, за линией терминатора, лежала ночь. Огромная, на добрую половину планеты, и в этой темноте не светилось ни одной точки. Ни города, ни посёлка, ни огонька.
А посреди дневной стороны крутился циклон.
Он занимал, наверное, четверть видимого полушария. Гигантская спираль из облаков, белых на белом, отчего её не сразу удалось отличить от поверхности. Рукава закручивались к центру, плотные, клубящиеся, и в самой середине зияла тёмная воронка глаза. Циклон медленно поворачивался, и на это невозможно было не смотреть. Он завораживал своей мощью и силой.
«Курс снижения проходит через периферию циклона, – сообщил Каин. – Другого коридора к лагерю сейчас нет».
«Пилоты знают, что делают?»
«Судя по истории полётов, они летают сюда в любую погоду. Другой транспорт здесь почти не бывает».
Вокруг уже просыпались остальные. Нас в шаттле летело человек тридцать: смена охраны и десяток техников на обслуживание котельной и подъёмной машины. Люди ворочались в креслах, тёрли глаза, кряхтели, кто-то сразу полез за флягой.
Саня сидел через два кресла от меня. Он бросил взгляд в иллюминатор и ничего не сказал. По легенде мы с ним познакомились только на сборном пункте, и на людях держались дружелюбно ровно настолько, насколько держатся двое новичков, которых случайно посадили рядом.
Напротив меня, пристёгнутый к креслу, сидел парень лет двадцати, бледный, с россыпью веснушек на носу. Он смотрел в иллюминатор так, будто ему показывали собственную могилу.
– Это… вот туда? – спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.
– Туда, туда, – отозвался мужик через проход.
Лет пятидесяти, кряжистый, с седой щетиной и лицом, которое мороз и ветер выдубили до цвета старой кожи. Он единственный из всех не стал смотреть в иллюминатор, а с удобством развалился в кресле, сложив руки на животе.
– Первый раз, малой?
– Первый. – Парень сглотнул.
– Оно и видно. – Мужик хмыкнул. – Ничего. Первый раз всегда страшно. Второй тоже. А на третий уже и не замечаешь.
– Вы здесь уже третий раз?
– Пятый. – Мужик поднял пятерню, будто ему могли не поверить. – Пятый, малой. Если вернусь, дочке хату куплю. Нормальную, с окнами на солнце, а не на трубы.
– А правда, что тут минус шестьдесят?
– Брехня, – отмахнулся мужик. – Шестьдесят пять. А в прошлую вахту, когда буря шла четверо суток, на дне шестьдесят восемь показывало. У нас в казарме сменщик пошёл до котельной без маски. А это метров двести примерно. Решил, что успеет. Нашли через час, на полпути. Сидел в сугробе, как живой, глаза открыты. Пальцы на руках потом отламывались, как сосульки.
Парень побледнел ещё сильнее, хотя казалось, что уже некуда.
– Да ладно тебе, Семёныч, – подал голос кто-то сзади. – Пацана заикой сделаешь.
– А пусть знает, куда подписался. – Семёныч даже не обернулся. – Лучше сейчас испугается, чем потом без маски на улицу попрётся. Я, малой, тебе по-хорошему говорю: тут тебя убьёт собственная дурость. Мороз – он честный.
– А заключённые? – тихо спросил парень. – Они правда опасные?
Семёныч помолчал, и его лицо впервые стало серьёзным.
– Заключённые, малой, сидят внизу, – ответил он наконец. – И сидят тихо. Им деваться некуда. Бояться тут надо не их.
Он не стал объяснять, кого надо бояться, а парень не решился спросить.
«Запомни его, – сказал я Каину. – Пятая вахта. Он знает здесь всё».
«Уже записал».
Шаттл качнуло, и разговоры сразу стихли.
Мы вошли в атмосферу. Сначала за иллюминатором разгорелось оранжевое свечение от разогретой обшивки, корпус мелко затрясло, и по салону поползла ровная, низкая вибрация. Потом свечение погасло, и стекло затянуло белым.
Мы вошли в циклон.
Первый удар ветра пришёлся в борт, и шаттл швырнуло вправо так, что меня вжало в ремни. Кто-то вскрикнул. Флягу, которую кто-то так и не убрал, сорвало с колен, и она с грохотом покатилась по проходу. Глядя на это, Семёныч грязно выругался. Машину повело, она клюнула носом, выровнялась, и тут же нас ударило снова, уже снизу. Желудок подпрыгнул к горлу, и на секунду возникло тошнотворное ощущение падения, когда кресло уходит из-под тебя, а удерживают только ремни.
За иллюминатором не осталось ничего. Ни неба, ни земли, ни горизонта. Сплошная белая муть, которая неслась мимо стекла с такой скоростью, что глаз не успевал за ней. Иногда в ней проступали более плотные пятна, и мне каждый раз казалось, что это скала, в которую мы сейчас врежемся. Потом пятно проносилось мимо, и я понимал, что это просто снежный заряд, плотнее остальных.
– Твою ж… – выдохнул кто-то сзади.
Шаттл тряхнуло так, что лязгнули крепления кресел. Над головой замигал жёлтый огонёк, и в динамике раздался спокойный, даже ленивый голос пилота:
– Без паники, мужики. Ветер на снижении тридцать два метра в секунду, порывы до сорока. Для Гарта нормальная погода. Держитесь крепче, через двенадцать минут будем на дне.
– По-моему мы уже давно на дне, – хмыкнул кто-то.
– Нормальная, мать его, – прохрипел парень с веснушками, вцепившись в подлокотники так, что пальцы побелели.
– А ты как хотел? – хохотнул Семёныч. Его, похоже, болтанка не беспокоила вовсе. – Это ещё цветочки, малой. Вот в прошлую вахту мы садились, так борт на последней сотне метров развернуло боком. Пилот его над самой площадкой поймал. Метра три до земли оставалось. Я потом полдня из кресла встать не мог, ноги не держали. А ты говоришь…
Парень зажмурился и, кажется, начал молиться. Губы у него шевелились беззвучно.
«Каин, видимость?»
«Около десяти метров. Пилоты идут по приборам, визуального контакта с поверхностью у них нет. Посадочный радар лагеря ведёт их на площадку».
Я посмотрел на Саню. Тот сидел, откинув голову на подголовник, и смотрел прямо перед собой с тем совершенно спокойным лицом, которое у него бывало только тогда, когда внутри всё ходило ходуном. Почувствовав мой взгляд, он едва заметно повёл бровью. Мол: не дождёшься, я в порядке.
Шаттл провалился вниз ещё раз, тяжело, на добрых полсотни метров, и тут же выровнялся. Тон двигателей изменился, стал выше и злее. По корпусу прошла новая волна дрожи, и я понял, что мы уже не идём по прямой, а описываем широкую дугу, снижаясь по спирали.
«Мы над карьером, – подтвердил Каин. – Пилот заходит на посадку по кругу, вдоль стенок. Иначе ветер внутри воронки не даст удержать машину».
Где-то там, за белой мутью, в нескольких сотнях метров от нас проносились ледяные уступы, те самые, по которым ещё недавно Мишка собирался спускаться на верёвках. Разглядеть их я не мог, но чувствовал по тому, как шаттл бросало порывами, отражёнными от стенок. Каждый новый удар ветра приходил с другой стороны, будто нас передавали из рук в руки. И чем дольше длилась эта болтанка, тем яснее я понимал, что затея со спуском по стене выглядела красиво только в теории. На деле же она была сродни самоубийству, особенно в такую погоду.
Только на последней сотне метров муть за стеклом немного поредела, и внизу проступили размытые огни: цепочка прожекторов вдоль площадки и над ними – тёмный решётчатый силуэт копра над стволом, уходящим вниз, туда, где держали Андрея.
Шаттл тряхнуло последний раз, и опоры коснулись бетона. Машину слегка качнуло на амортизаторах, и двигатели начали затихать.
– Приехали, мужики, – раздалось в динамике. – Добро пожаловать в «Чёрный лебедь» – лучшее место в объединённых галактиках. Маски не снимать до команды, за борт без термоплащей не выходить. Кто выйдет без плаща, сам виноват.
Семёныч хлопнул парня с веснушками по колену.
– Ну что, малой, живой? А ты боялся…
Парень открыл глаза и посмотрел на него так, будто впервые увидел.
Задний шлюз плавно пошёл вниз, и в салон ворвался ледяной ветер. Снег закружился по углам грузового отсека, и ещё до того, как аппарель легла на бетон, в этих самых углах начали расти наносы. Полоску кожи между маской и капюшоном стянуло холодом так, будто к лицу приложили раскалённое железо. Я не сразу сообразил, что это мороз. Пальцы в перчатках утратили чувствительность за какую-то минуту, хотя Каин всячески старался удерживать тепло внутри тела, разгоняя кровь по рукам и ногам.
«Минус шестьдесят один, – сообщил он. – Ветер на дне около пятнадцати метров в секунду. Ощущается как минус восемьдесят».
Отвечать я не стал. Говорить в такой холод не хотелось даже мысленно.
Началась выгрузка. Новичков, как водится, погнали работать первыми. Мы с Саней отцепляли стяжки, которыми груз крепился к палубе, а Семёныч с веснушчатым парнем подхватывал ящики и выставлял их на поддоны у аппарели. Металл стяжек обжигал даже сквозь перчатки, а замки на них приходилось разбивать ударом ладони: их прихватило инеем, как только мороз ворвался в отсек.
Со стороны лагеря к площадке, грохоча мотором, подъехал погрузчик с длинными вилами впереди. Он подцеплял поддоны, задирал их над землёй и, переваливаясь на гусеницах, увозил к огромному ангару на краю площадки. За ним тянулся шлейф выхлопа, который на таком морозе тут же сгущался в плотное белое облако и долго висел над бетоном, пока очередной порыв ветра не разрывал его в клочья. Даже сквозь маску в нос лез тяжёлый, едкий запах горелого топлива.
Я впервые в жизни видел технику на двигателе внутреннего сгорания вживую и был слегка поражён тем, насколько она громкая и вонючая. Рёв мотора перекрывал даже вой ветра, а запах, казалось, въедался в одежду. В душу даже закрались сомнения: не зря ли мы закупили снегоходы с бензиновыми движками? Если такой погрузчик слышно на всю площадку, то десяток снегоходов на ледяной равнине будет слышно за километры.
«Звук на морозе и в разреженной метели действительно распространяется хорошо, – отозвался Каин, хотя я его ни о чём не спрашивал. – Но на равнине, при ветре, его быстро гасит. Я учту это в расчётах и передам при первом сеансе связи».
Метель здесь, на дне ямы, казалась не такой уж сильной. Ветер, конечно, врывался сюда и довольно болезненно бросал в лицо снежную крупу, но стоило поднять взгляд, как я понял, насколько внизу спокойнее. Над головой простиралась сплошная белая пелена, и где-то там, наверху, творилось настоящее безумие. Ветер ревел, сталкиваясь с уступами, закручивался вихрями в углах карьера и срывал с ледяных стенок целые полотнища снега. Они падали вниз медленно, словно занавес, и таяли в белой мути, так и не долетев до дна. Края воронки не было видно вовсе. Казалось, что мы стоим на дне колодца, накрытого рваным ватным одеялом, которое кто-то без остановки трясёт снаружи.
Даже несмотря на подготовку и привычку держать себя в руках в любой ситуации, от вида того, что творилось над нами, мне становилось не по себе. Я вдруг ясно понял, почему отсюда никто никогда не бежал. Дело было вовсе не в вышках и не в охране. Достаточно просто посмотреть вверх.
Разгрузка закончилась, и Семёныч, который, как выяснилось, оказался старшим смены, выстроил нас в грузовом отсеке шаттла. К этому моменту на палубу намело снега по щиколотку, и порывы ветра, врываясь через открытую аппарель, без остановки перекладывали его с места на место, закручивая маленькими вихрями у наших ног.
Семёныч прошёлся вдоль строя и заговорил глухо, сквозь маску, так, что приходилось напрягать слух.
– Слушать сюда, повторять не буду. Без термобелья и маски наружу ни шагу. Даже до сортира. Даже на минуту. Думаете, добежите? Не добежите. В метель снаружи передвигаемся только по канату. Держитесь за него рукой, всё время, пока не дойдёте до двери. Отпустили канат – считайте, что потерялись. А потеряться здесь можно в двадцати метрах от казармы.
Он остановился напротив веснушчатого парня и, судя по тому, как сощурились глаза над маской, ухмыльнулся.
– Сегодня погодка, считай, шепчет. Всё относительно спокойно. Но бывают такие бури, что дальше двух метров ни хрена не видно. Даже здесь, на дне. Руку вытянул, а пальцев своих не видишь. Вот тогда и вспомните мои слова про канат. Всё, за мной. И не отставать.
Мы выбрались из шаттла, и ветер тут же ударил в правый бок с такой силой, что мне пришлось на секунду замереть и перенести вес на другую ногу, чтобы удержать равновесие. Саня тихо выругался у меня за спиной. Снег под ногами оказался вовсе не мягким. Ветер утрамбовал и отполировал его до плотности камня, и ботинки скользили по нему, как по льду.
От площадки к постройкам лагеря тянулся канат. Толстый, в палец толщиной, покрытый коркой наледи, он шёл на стойках высотой по пояс и исчезал в белой мути через десяток метров. Мы двигались цепочкой, по одному, держась за обледеневший трос и идя вдоль него. Я поймал себя на том, что вцепился в него так же крепко, как вцепился бы в страховку на скальной стене. Семёныч шёл впереди, уверенно и даже как-то лениво, будто прогуливался по парку.
Метров через восемьдесят из метели проступила стена. Низкий модульный корпус, обшитый серыми панелями, с узкими окнами, затянутыми инеем изнутри. Над дверью горела жёлтая лампа в защитном колпаке, и в её свете метались снежинки. Табличка рядом сообщала, что это блок охраны периметра.
Дверь оказалась двойной, с тамбуром. Семёныч пропустил нас внутрь, пересчитав по головам. Только когда за последним из нас захлопнулась вторая створка, он сам шагнул в помещение.
После мороза снаружи внутри показалось невыносимо душно. Жар натопленного помещения ударил в лицо, и все незащищённые участки кожи тут же начало колоть тысячами мелких иголок. Кровь возвращалась в обмороженные капилляры, и это оказалось неприятнее самого холода. Многие не удержались и принялись чесаться, стягивая маски и растирая щёки ладонями. Веснушчатый парень тёр нос с таким остервенением, будто хотел его оторвать.
– Не трите, – бросил Семёныч, стаскивая капюшон. – Хуже сделаете. Чувствительность в замёрзшей коже почти нулевая. Не заметите, как в кровь себя изорвёте. Само пройдёт минут через десять.
Нас провели в длинное помещение с рядом столов, за которыми сидели трое в форме охраны «Рудкофф». Началась проверка документов. Каждого по очереди подзывали к столу, сканировали визор, сверяли лицо с фотографией в личном деле, проверяли допуски и задавали пару дежурных вопросов. Каин всё это время держал моё лицо ровно, а Дашкины документы прошли сканер без единой задержки.
– Есть хронические заболевания?
– Нет.
– Работали на объектах с отрицательной температурой ниже сорока?
– На Осколке, на открытых отвалах. Там до сорока пяти доходило. Хотя там мы были в скафандрах.
Проверяющий кивнул и что-то отметил в деле, не отрывая глаз от голографа.
А потом началось распределение, и тут нас ждала первая неприятность. Охранник за дальним столом зачитывал фамилии и тут же раскидывал людей по сменам, сверяясь с какой-то таблицей.
Меня отправили вниз, в шахту, на смену надзирателей горизонтов. А Саню записали в смену верхнего периметра: вышки, пост у шлагбаума, патрули по серпантину. С чем это было связано, я так и не понял. Может, по каким-то признакам в анкете, может, просто по свободным местам в таблице. Охранник даже не посмотрел ни на кого из нас, просто ткнул пальцем в список и перешёл к следующей фамилии.
Саня поймал мой взгляд через всё помещение и едва заметно пожал плечами.
Первым желанием было как-то переиграть, попроситься в одну смену. Но я тут же отбросил эту мысль. Два новичка, которые в первый же день начинают просить, чтобы их держали вместе, вызовут вопросы, которые нам совершенно не нужны. А немного подумав, я решил, что так даже лучше.
Внизу сидел Андрей, и искать его предстояло мне. Работа надзирателя давала доступ к горизонтам, к журналам смен, к людям, которые знают, кто где сидит. Да, Саня справился бы с переговорами лучше меня. И теперь вытягивать сведения из охраны мне придётся самому, без его таланта. Зато наверху, на периметре, оказался свой человек. А всё, что нам понадобится для выхода, находилось как раз там: вышки, пост, серпантин, связь с внешним миром. Через несколько дней Саня будет знать наверху каждый тепловизор, каждую смену и каждую привычку дежурных. Он будет готовить выход, пока я ищу того, кого через этот выход придётся выводить.
Неприятность заключалась в другом. Внизу, под двумя сотнями метров породы, меш-сеть почти наверняка не дотянется до поверхности. А значит, пока я на смене в шахте, мы с Саней будем отрезаны друг от друга. Но, уверен, этот вопрос тоже решаем.
Процедура регистрации заняла чуть больше часа. Когда последнему из нас поставили отметку в деле, тех, кого распределили в шахту, снова погнали одеваться. Термобельё, утеплённые штаны, куртка, капюшон, сверху термоплащ. Маски, которые за этот час так и не успели просохнуть, легли на лица влажными и холодными. От их мерзкого прикосновения передёрнуло даже меня. Саня остался в блоке вместе со сменой верхнего периметра. Мы обменялись короткими взглядами, и я направился к выходу вслед за Семёнычем.
Мороз вцепился в нас с новой силой. Метель за этот час заметно ослабла: снег сыпал уже не сплошной стеной, а редкими зарядами, и сквозь белую муть начали проступать очертания построек. Ветер почти полностью стих. Вот только теплее от этого не стало. Наоборот, холод теперь пробирал так, что от каждого вдоха сквозь маску ломило зубы.
Семёныч поднял взгляд наверх и поморщился. Над карьером облака расходились, и в разрывах проступало небо. Тёмное, почти чёрное, с редкими колючими звёздами.
– Шевелите задницами! – рявкнул он. – Похоже, мы точно под глазом оказались.
– Под каким глазом? – спросил кто-то из строя.
– А чем это плохо? – подхватил веснушчатый парень.
Но Семёныч даже не обернулся. Только ускорил шаг вдоль каната, и нам пришлось почти бежать за ним, чтобы не отстать.
В отличие от остальных, у меня был Каин, и он подкинул ответ раньше, чем я успел задать вопрос.
«Глаз циклона, его центр. Ветер там стихает, облака расходятся, и небо над головой становится ясным. Обычно это выглядит как затишье, и в этом главная опасность. Без облачного покрова тепло с поверхности уходит прямо в космос, а безветрие не даёт воздуху перемешиваться. Холодный воздух тяжелее тёплого, он стекает в низины и скапливается там. А карьер глубиной шестьсот метров – самая глубокая низина на сотни километров вокруг. Сейчас на дне минус шестьдесят восемь, и температура падает примерно на градус каждые несколько минут. К тому времени, как глаз пройдёт над нами, здесь может стать минус восемьдесят пять, а то и ниже».
«Чем это грозит?»
«При такой температуре незащищённая кожа обмораживается за секунды. Лёгкие можно обжечь одним глубоким вдохом без маски. Метель здесь неприятна, но убивает именно эта тишина».
Я посмотрел на ясное чёрное небо над карьером и подумал, что Семёныч зря не стал объяснять. Самые страшные вещи на этой планете выглядели самыми безобидными.
Канат вывел нас к подножию копра. Вблизи он оказался ещё огромнее, чем на проекции. Решётчатая башня из почерневшего металла уходила вверх, теряясь в темноте, и где-то там, под самой верхушкой, медленно поворачивалось колесо подъёмника. Тросы толщиной в руку гудели от натяжения. Всё железо вокруг поросло мохнатым инеем, и в свете прожекторов копёр казался не постройкой, а скелетом какого-то исполинского зверя, вмёрзшего в лёд.
У входа в клетевой ствол уже выстроилась смена, которую мы прилетели менять. Человек пятнадцать в таких же куртках и масках, с баулами за спиной. Они переминались с ноги на ногу, хлопали себя по бокам и то и дело поглядывали на небо. Их старший, высокий и сутулый, тоже покрикивал на своих, поторапливая к площадке, где стоял наш шаттл.
Увидев Семёныча, он махнул ему рукой, и они отошли в сторону, к самой стене подъёмного здания. Говорили недолго, негромко, склонив друг к другу головы. Я не слышал ни слова. Рёв подъёмной машины заглушил всё вокруг. Но видел, как Семёныч слушает. А потом он вдруг поморщился, приподнял маску и смачно сплюнул на снег.
Старший, уходящей смены, хлопнул его по плечу и повёл своих людей к шаттлу. Семёныч вернулся к нам, и по тому, как он шёл, я понял, что новости ему не понравились.
– Чего встали? – рявкнул он, не особо выбирая выражения. – В клеть, бегом! Кто последним залезет, будет первым дежурить у ствола! Пошли, пошли, мать вашу, не на курорте!
Клеть оказалась тесной металлической коробкой с решётчатыми стенками и дверцей, которую закрывали вручную. Нас набилось туда человек двенадцать, плечом к плечу, с баулами в руках. Семёныч залез последним. Он сам задвинул дверцу, дважды ударил кулаком по раме и опустил рычаг. Площадка вздрогнула и с тихим гулом пошла вниз.
Над головой поплыл край ствола, потом свет прожекторов, но вскоре и он сжался в далёкий квадрат и погас. Мимо решётки проплывала обледенелая порода, серая, искрящаяся в свете фонаря на потолке клети. Иней на стенах ствола лежал густо, слоями, и в нём застыли капли, превратившиеся в мутные ледяные бусины.
Метров через тридцать иней начал редеть. Камень потемнел, стал влажным, и в клеть потянуло промозглой сыростью. Воздух уже не обжигал, а наоборот, казался тяжёлым и липким. Я почувствовал, как под маской оттаивает дыхание и капли стекают по подбородку.
«Плюс один, – сообщил Каин. – Температура растёт с глубиной. На первом горизонте ожидаю около плюс пяти».
А дальше пошёл голый камень. Тёмный, слоистый, с редкими подтёками, покрытыми белым известковым налётом, будто кто-то провёл по стенам мелом. Где-то вода сочилась прямо из трещин, и по стенке ствола тянулись мокрые блестящие дорожки. Клеть мерно гудела, тросы над головой поскрипывали, и иногда мимо проплывали тёмные провалы боковых выработок, давно заколоченные досками и перетянутые ржавой проволокой.
Свет сверху давно исчез. Теперь мы спускались в полумраке, и единственный фонарь под потолком клети выхватывал из темноты только наши лица, мокрые маски и капюшоны, покрытые оттаивающим инеем. Никто не разговаривал. Даже веснушчатый парень молчал, глядя на проплывающие мимо стены широко раскрытыми глазами.
Операция началась. Вот только я понятия не имел, как буду вытаскивать Андрея из этой задницы. Там, на Таргоне, в здании склада, всё выглядело чётко и ясно, но реальность оказалась гораздо суровее любых, даже самых страшных фантазий. Погода на этой планете способна убить за минуту. И ей плевать, насколько хорошо ты подготовился и как скрупулёзно всё просчитал.




























