Текст книги "Исповедь смертного греха 6 (СИ)"
Автор книги: Макс Вальтер
Жанры:
Боевая фантастика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)
Глава 8
Детство, детство, ты куда бежишь?
Клеть дёрнулась и встала так резко, что меня качнуло на соседа. Тросы над головой ещё какое-то время гудели, успокаиваясь, а потом стихли и они. За решёткой проступила площадка, вырубленная прямо в породе: бетонный пол, под потолком – три тусклые лампы в сетчатых колпаках и железная дверь с намалёванной краской цифрой «1».
– Приехали, – буркнул Семёныч и потянул на себя дверцу клети. – Выгружаемся.
Я шагнул из клети на бетон, стянул маску и сделал первый вдох. Воздух оказался сырым и тяжёлым, с привкусом мокрого камня, ржавчины и машинного масла. Он оседал в горле влажной плёнкой, пах рудной пылью и стоячей водой. Где-то в глубине этого запаха пряталось нечто едва уловимое, кисловатое, чего я не чувствовал уже много лет.
Тусклый свет ламп, гул насоса за стеной, капе́ль, мерно стучащая по бетону, низкий свод над головой, который давил на плечи даже без всякого веса. Всё это обрушилось на меня разом, и тело среагировало раньше головы.
Я вдруг поймал себя на том, что смотрю на собственное запястье. Туда, где на рукаве скафандра когда-то висел датчик кислорода. Пальцы сами потянулись повернуть его к свету, чтобы проверить, не ушёл ли индикатор в жёлтую зону. Наткнулись на мокрую ткань куртки и застыли.
Датчика не было. Скафандра тоже. Я стоял в шахте с голым лицом и дышал так, будто имел на это полное право.
– Семёныч! – гаркнул кто-то за спиной. – Куда баулы кидать?
Я вздрогнул.
Это имя ударило куда-то под рёбра, и на мгновение я снова оказался там. Скрюченная поза над кучей боя, спина, горящая огнём после десятого часа смены, острые камни в пальцах и Мишка рядом, ловко отбрасывающий бесполезный хлам. А прямо над нами – широкоплечая тень с руками, заложенными за спину.
«Шевелитесь, щенки! Если до конца смены не наберёте норму, останетесь без жратвы».
Нашего мастера на Осколке тоже звали Семёнычем. Я так и не узнал, было ли это фамилией, отчеством или просто прозвищем. Мне тогда хватало того, что от его взгляда на борт вагонетки зависело, будет ли у нас ужин. Он редко повышал голос и почти никогда не бил. Ему этого и не требовалось. Нас гнал голод, а мастер только следил за цифрами. Когда на борту загорался зелёный индикатор, он хмыкал, закладывал руки за спину и шёл проверять следующий пост. И мы с Мишкой выдыхали, потому что сегодня нас покормят.
– Ты глухой или тупой? – проворчал Семёныч, и наваждение рассеялось. – Сказал же: в казарме.
Этот Семёныч был ниже ростом, шире в кости и смотрел на нас совсем иначе. Мастер на Осколке на нас вообще не смотрел, ему хватало показаний на борту вагонетки. Этот же разглядывал каждого, кто выходил из клети, будто пересчитывал не по головам, а по лицам.
«Плюс шесть, – сообщил Каин. – Влажность: девяносто три процента. Состав воздуха в норме, следы метана в пределах допуска».
«Сколько отсюда до поверхности?»
«Восемьдесят метров по вертикали. Сигнал меш-сети не проходит. Я пинговал сеть на всём протяжении спуска, связь оборвалась на тридцать пятом метре».
Значит, всё, как мы и предполагали. Пока я внизу – я один.
За железной дверью начинался коридор, вырубленный в скале, и Семёныч повёл нас по нему, даже не оглядываясь. Своды здесь крепили старыми металлическими арками, поросшими ржавыми наростами, а между ними тянулись кабели в оплётке. Под ногами хлюпало: вдоль стены по жёлобу бежала вода, и где-то в темноте впереди её глухо качал насос.
На стене, там, где луч моего фонаря скользнул по свежему сколу, что-то блеснуло. Я задержался на полшага. В тёмно-серой породе тускло мерцали крохотные вкрапления, рассыпанные, словно звёзды на небе.
«Палладий, – подтвердил Каин. – Бедная руда. Вероятнее всего, отвальная зона».
Я знал это и без него. Это мерцание я узнал бы с закрытыми глазами. Мы подносили сканер к каждому осколку, в котором поблёскивали вот такие же искры. Четыре грамма – и камень летел в вагонетку. Два грамма – и он окончательно уходил в отвал. Двенадцать часов подряд, без выходных.
Я двинулся дальше. Кто-то сзади наступил мне на пятку и выругался.
Коридор вывел нас в казарму. Длинное помещение, вырубленное в породе, с двумя рядами двухъярусных коек вдоль стен и железными шкафчиками в проходе. На потолке гудели обогреватели. От них тянуло горячим сухим воздухом, который не мог перебить сырость, отчего в помещении становилось душно. В дальнем конце виднелась дверь с табличкой «Столовая», и за ней что-то позвякивало.
– Расклад такой. – Семёныч остановился посреди казармы и развернулся к нам. – Здесь вы живёте всю вахту. Наверх поднимаетесь по графику, раз в неделю, и это если начальство позволит. Остальное время вы здесь. Койки разбираете сами. Кто первый занял, того и место. Драться за койки запрещено. Подерётесь, неделю будете дежурить у насосов, а там такое удовольствие, что сами попроситесь обратно наверх, в мороз.
Кто-то из новичков хохотнул. Семёныч даже не посмотрел в его сторону.
– Смена двенадцать часов. Развод заключённых в шесть утра по внутреннему времени шахты. До развода вы на постах, после развода – сопровождение бригад по забоям. Кто где стоит, скажу завтра. Сегодня обустраиваетесь, жрёте и спите. Вопросы?
– А как тут время-то понимать? – спросил веснушчатый парень. – Солнца же нет.
Семёныч хмыкнул.
– По гудку, мало́й. Гудок дали – значит, утро. Гудок дали ещё раз – значит, вечер. Привыкнешь.
Я вспомнил, как на Осколке задавался тем же вопросом. Что такое день, когда нет солнца? Время, когда в колонии включают свет? Когда гудок провозглашает начало смены? А если кто-то забудет опустить рубильник? Тогда мне казалось, что вся наша жизнь держится на этом рубильнике. Теперь я знал, что на Гарте она держится ровно на том же.
Новички разбрелись по проходу, занимая койки. Я выбрал нижнюю в дальнем углу, у стены, откуда просматривалась вся казарма и вход. Бросил на неё баул и уже собирался его распаковать, когда почувствовал на себе взгляд.
Семёныч стоял у двери столовой и смотрел на меня. Долго, внимательно, без всякого выражения на лице. Потом перевёл взгляд на соседнюю койку, где возился с вещами веснушчатый парень, потом на следующего новичка, и так, пока не обошёл всех. Будто сверял нас с каким-то списком, который держал в голове.
«Он заметно напряжён, – отметил Каин. – Пульс по сравнению с шаттлом выше на двенадцать ударов. Дыхание поверхностное. Он чем-то обеспокоен».
«С тех пор как поговорил со старшим уходящей смены у копра».
«Да».
Я отвернулся к баулу. Чем бы ни был обеспокоен Семёныч, новичку, который полдня назад впервые увидел Гарт, полагалось этого не замечать.
Через полчаса за дверью столовой коротко прогудел сигнал, и смена потянулась на ужин.
Столовая оказалась маленькой, на пару десятков человек. Три длинных стола, лавки, приваренные к полу, и раздаточный автомат у дальней стены. Старый, с исцарапанной панелью и мятым кожухом. Возле него уже выстроилась очередь. Каждый подходил, прикладывал запястье к сканеру, автомат жужжал и выплёвывал на поднос порцию.
Когда подошла моя очередь, я приложил запястье, и в углубление подноса шлёпнулась серая бесформенная масса.
Я смотрел на неё несколько секунд, пытаясь перебороть эмоции, поднимающиеся откуда-то из глубины.
Густая, чуть блестящая, с лёгким запахом чего-то синтетического. На табличке над автоматом мигало: «Белковый рацион. Вкус: курица». Я узнал бы эту жижу из тысячи. Белковая каша, которую в посёлке на Осколке выдавали утром, днём и вечером, и размер порции зависел от того, сколько ты за день наскрёб палладия. Мишка каждый раз с надеждой спрашивал, какой сегодня вкус, и радовался как ребёнок, если выпадала курица. Он был уверен, что у курицы самый яркий вкус. Я считал, что они все одинаковые. Дашка любила рыбный, потому что в нём фосфор.
С тех пор я успел поесть в интернате настоящих котлет и плюшек, от запаха которых сводило желудок. Потом был «Монолит», где нас кормили так, что о голоде я забыл вовсе. А теперь я стоял на краю мира, в шахте под карьером, и держал в руках ту же самую кашу. Выходит, все эти годы я уходил от неё ровно на расстояние одного контракта.
Я сел за стол и заработал ложкой. Вкус оказался ровно таким, каким я его помнил. Никакой курицы там, конечно, не было и в помине. Немного соли, немного чего-то сладковатого и густая вязкая основа, которая неприятно липла к нёбу. Я ел спокойно, не торопясь, и только сейчас заметил, что вокруг стало тише.
Напротив меня веснушчатый парень сидел над своей порцией с таким лицом, будто ему подали миску с дерьмом, что было не так уж далеко от истины. Он подцепил ложкой немного каши, поднёс ко рту, понюхал и плюхнул прибор обратно. Двое новичков за соседним столом брезгливо ковыряли жижу и переглядывались. Один из них всё-таки попробовал, скривился и сплюнул прямо на поднос.
– Это что вообще такое? – простонал он. – Это же жрать невозможно.
– А ты привыкай, – отозвался кто-то из ветеранов с дальнего конца стола. – До конца вахты другого не будет.
– Что, и наверху то же самое?
– Везде то же самое. Вся вахта на этом сидит. Подрядчик экономит, ему на нас плевать с высокой колокольни. Зеки тоже это жрут, только у них порции меньше.
Новичок отодвинул поднос и уставился в стол. Веснушчатый тоже так и не притронулся к своей порции.
Я доел, выскреб ложкой остатки по краям углубления и отставил поднос. Поднял глаза и наткнулся на взгляд мужика, который сидел через стол от меня. Лет сорока, жилистый, с короткой седой бородой и сломанным когда-то носом. Ветеран, судя по тому, как спокойно он сам расправлялся со своей порцией.
– Ты гляди, – хмыкнул он, кивнув на мой пустой поднос. – Жрёт и не морщится. Шахтёр, что ли?
– С Осколка, – ответил я. – С отвалов.
– А, ну тогда ясно, – кивнул он, будто я назвал что-то, что всё объясняет. – У вас там небось другого и не видели.
– Видели, но только по праздникам.
Ветеран усмехнулся, отправил в рот последнюю ложку и кивнул мне, будто признал за своего.
* * *
Я долго не мог уснуть. Ворочался с боку на бок, пытаясь избавиться от воспоминаний, но эта чёртова шахта подкидывала их каждой деталью. Мерный гул насосов и вентиляции за стеной, сырой запах камня, храп на соседней койке, тяжёлый, с присвистом, точно такой же, каким по ночам храпели старшие пацаны в нашем бараке. Даже каменные своды над головой выглядели так, будто их вырубали по лекалу с Осколка.
У входа горела единственная тусклая лампа, оставленная лишь для того, чтобы тот, кто встанет ночью в туалет, не разбил себе голову о выступ. И в её свете на потолке проступал рисунок породы: тёмные прожилки, светлые разводы, трещины, расходящиеся паутиной от старого крепления.
В детстве я так же лежал в бараке и разглядывал потолок. Рассматривал рисунок камня, словно карту, и прокладывал по нему маршруты. Вот здесь тоннель к посадочному шлюзу, вот здесь склад торговцев, вот здесь трюм – их баржи, где можно спрятаться. Я составлял план побега с планеты, хотя прекрасно знал, что никуда не сбегу. Мне просто нравилось думать, что выход есть.
Теперь я лежал и делал же самое. Только на этот раз побег требовалось устроить по-настоящему. И не мой. От этой мысли внутри поднималось неприятное, липкое чувство, будто я вернулся туда, откуда так долго выбирался, и меня снова заперли в тех же стенах.
Каин всё это время молчал. Он чувствовал, что творится у меня внутри, и не лез с вопросами. А когда понял, что ещё пара часов такой маеты, и к началу смены организм будет вымотан, просто плавно погасил сознание. Без предупреждения.
* * *
Пробуждение вышло паршивым. Ещё вчера происходящее казалось дурным сном, который вот-вот закончится. Но протяжный, надсадный гудок, оповестивший о начале смены, выдернул меня из сна ровно так же, как в детстве. Тот же тон, та же длина и мерзкая вибрация, которая проходила через камень, отдаваясь в рёбрах. Я ещё не успел открыть глаза, а тело уже рвалось с койки, потому что опоздавших на смену не кормили.
Внутри моментально забурлило раздражение, глухое и злое. На себя, на шахту, на собственную память. Вот только это не помогло. Напротив, ещё глубже закопало меня в ощущения прошлого. Ведь тогда я злился точно так же.
Завтрак, состоящий из липкой жижи и стакана тёплой воды с привкусом труб, лишь усугубил и без того поганое настроение. Я ел, не чувствуя вкуса, и старался не смотреть по сторонам.
В столовую вошёл Семёныч, встал у двери и голосом, начисто лишённым эмоций, принялся зачитывать фамилии, закрепляя каждого за участком. Пост у клети, сопровождение бригады на восточный штрек, насосная, западный забой.
Люди поднимались один за другим и тянулись к выходу. Даже этот крохотный кусок шахтёрской жизни повторился практически дословно. Утренняя раздача нарядов, монотонный голос мастера, шарканье ног к двери. Разве что на этот раз моя фамилия звучала иначе.
Я поднялся с лавки и побрёл к выходу вслед за остальными.
Развод проходил в нарядной: широком зале, вырубленном в породе неподалёку от ствола. Своды здесь поднимались выше, чем в коридорах, и держались на четырёх массивных колоннах. Под потолком висели прожекторы в решётчатых колпаках. Их свет падал вниз жёсткими белыми конусами, оставляя по углам густую тень.
Меня поставили у восточного прохода рядом с бородатым ветераном, который вчера за ужином признал во мне шахтёра. Звали его Ткачом. Фамилия это или кличка, я уточнять не стал. Он стоял, привалившись плечом к колонне, с электрошоковой дубинкой на поясе, и лениво жевал что-то, перекатывая языком за щекой.
– Первый раз на разводе? – спросил он, не поворачивая головы.
– Угу, – буркнул в ответ я.
– Стой, смотри и не лезь. Зеки тут смирные, но новичков проверяют. Если кто дёрнется в твою сторону, не геройствуй, бей дубинкой в бок и зови меня.
Я молча кивнул.
Заключённых подняли с нижних горизонтов клетью, партиями по тридцать человек, и через пару минут нарядная начала заполняться. Они входили молча, глядя в затылок друг другу, и сразу выстраивались вдоль стены по меткам на полу, будто делали это тысячу раз. Впрочем, скорее всего, так и было.
Одинаковые серые робы с номерами на груди и на спине. Лица землистого цвета, которые, казалось, растворялись в сумраке. Тёмные кругами под глазами и кожа, которая месяцами не видела ничего, кроме света прожекторов. А ещё одинаковые руки, чёрные от въевшейся породы, с потрескавшимися костяшками и обломанными ногтями. Руки, которые я помнил у каждого второго взрослого в нашем посёлке.
Они не разговаривали. Просто ждали, глядя прямо перед собой. Туда, где, опираясь о колонну, стоял Семёныч с планшетом в руках.
Я смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается что-то холодное и тяжёлое.
На Осколке никто не стоял над нами с дубинкой. Мастер просто следил за цифрами на борту вагонетки, а гнал нас голод. Не сдал норму – остался без ужина, и никто не бил тебя за это, потому что не требовалось. Мы сами, без всякого надзора, сидели над кучей боя по двенадцать часов, потому что иначе не выжить. А здесь людей гнал человек в форме, с дубинкой на поясе. И этим человеком теперь стал я.
Я не испытывал жалости. Её не было и в детстве, когда я смотрел, как старшие уходят в забой и не возвращаются. Просто холодное понимание того, насколько случайной оказалась разница между мной и ними. Один рывок к бойцу ШОКа на посадочной площадке, один удар в печень в туалете интерната – и я стою по эту сторону. Не случись этого, вполне мог бы стоять по ту. Впрочем, как знать?
«Сверка завершена, – сообщил Каин, пока последняя партия ещё выстраивалась у стены. – Двести шесть человек. Совпадений с Андреем Ковтуном нет».
«Уверен?» – спохватился я.
За всеми этими мыслями я умудрился забыть об основной цели. Пришлось взять себя в руки, чтобы не расклеиться окончательно. Помогло. Где-то в глубине закипела злость, и это придало сил, отвлекло и настроило на рабочий лад.
«Полностью. Мне достаточно глаз и пропорций лица, остальное роли не играет. Его здесь нет».
Я скользнул взглядом по строю. Двести шесть серых лиц, и ни одно из них не принадлежало человеку, ради которого мы прилетели на этот ледяной шар.
«Значит, он на другом горизонте».
«Вероятнее всего. Судя по тому, что я слышал в казарме, развод проводят отдельно для каждого горизонта. Здесь только бригады, работающие на первом. Второй и третий выводят на свои участки, без подъёма сюда».
«Или его держат отдельно».
«Или так. Данных пока недостаточно».
Семёныч тем временем зачитывал номера бригад и закреплял за каждой надзирателей. Заключённые, услышав свой номер, молча выходили из строя и выстраивались у нужного прохода.
– Бригада сорок семь. Восточный штрек, четвёртый забой. Сопровождение: Ткач и… – Семёныч поднял глаза от планшета и назвал мою нынешнюю фамилию. – Да ты, новенький. Пойдёшь с ним. Ткач, покажешь, научишь и вернёшь живым.
Кто-то из ветеранов хмыкнул. Ткач лениво оттолкнулся от колонны и призывно махнул, мол: следуй за мной.
– Пошли, шахтёр. Покажу тебе, как здесь всё устроено.
Бригада сорок семь состояла из двенадцати человек. Они выстроились у восточного прохода в колонну по одному, и Ткач, даже не пересчитав их, снова махнул рукой. Колонна двинулась. Мы пошли следом: Ткач впереди, у головы колонны, я замыкающим.
Штрек оказался длинным и низким. Своды едва ли выше двух метров. Ткач то и дело пригибался, чтобы не задеть головой крепление, а мне хватало с запасом. Те, кто вырос на двух G, высоким ростом не отличаются.
По левой стене тянулся рельсовый путь для вагонеток, по правой – кабели и вентиляционная труба, мятая и залатанная в десятке мест. Через каждые тридцать метров горела лампа, и между ними штрек проваливался в полумрак, из которого навстречу выплывали ржавые арки крепления.
Я шёл за последним заключённым и смотрел ему в спину. На робе номер: 4712. Сутулый, с длинными руками, которые болтались вдоль тела. Он шёл, тяжело переставляя ноги, будто каждый шаг стоил ему отдельного усилия.
– Норма у них какая? – спросил я, нагнав Ткача на повороте.
– Шесть вагонеток на бригаду за смену, – ответил он. – Не дотянули – урезают пайку на треть. Два дня подряд не дотянули – урезают вдвое. Неделя невыполнения – и бригаду переводят ниже, на третий. Там руда беднее, а норма та же.
– И чем это кончается?
Ткач пожал плечами.
– Всегда по-разному. Кто-то вытягивает. Кто-то нет. Тех, кто нет, увозят на переработку. – Он хмыкнул, увидев моё лицо. – А ты думал, тут похороны устраивают, с венками и оркестром? Брось. Тут даже земли нет, чтобы закопать. Сплошная вечная мерзлота.
Я ничего не ответил. Он истолковал моё молчание по-своему.
– Привыкнешь, – повторил он слово Семёныча. – Все привыкают.
Четвёртый забой оказался тупиком штрека, расширенным в небольшую камеру. Стены здесь блестели от сырости, и в свете переносных прожекторов в породе искрились те самые крохотные вкрапления. Заключённые разошлись по местам без единого слова. Двое взялись за пневматические отбойники, ещё четверо за лопаты, остальные встали к вагонеткам. Через минуту камера наполнилась грохотом, от которого заложило уши, а в воздухе повисла серая пыль.
Мы с Ткачом устроились у входа в забой, на перевёрнутых ящиках. Он достал из кармана флягу, отхлебнул, предложил мне. Я покачал головой.
– Правильно, – одобрил он и убрал флягу. – На смене лучше не надо. Это я так, для сугреву.
Какое-то время мы сидели молча и смотрели, как работает бригада. Отбойники грохотали, порода сыпалась под ноги, лопаты скребли по камню. Вагонетка наполнялась медленно. Спустя какое-то время сутулый под номером 4712 уже толкал её к выходу, налегая на борт всем телом.
– А ниже третьего кто работает? – спросил я, когда грохот на минуту стих: отбойщики меняли пики.
Ткач покосился на меня.
– А тебе зачем?
– Да так. Интересно. В инструктаже говорили, что ниже третьего всё закрыто.
– Закрыто, – кивнул он. – Перемычками. Там с прежних хозяев ещё восемь горизонтов, а то и больше. Никто точно не знает, карт нет.
– А почему закрыли?
– Потому что «Рудкофф» они без надобности. – Ткач пожал плечами. – Руды хватает и на верхних трёх. А чтобы спускаться ниже, нужно чинить подъёмники, крепь, откачивать воду. Дорого. Проще закрыть.
Он помолчал, потом усмехнулся.
– Только вот байки про них ходят такие, что и захочешь, не пойдёшь.
– Это какие?
– Да разные. – Ткач снова достал флягу, на этот раз уже не предлагая. – Говорят, прежние хозяева разорились не просто так. Мол, искали внизу жилу, богатую. Такую, что на ней можно было озолотиться. Копали, копали, ушли глубоко, а потом там что-то случилось. Обвал, газ, вода, никто толком не знает. Бригада ушла вниз и не вернулась. Двадцать человек. Их искали неделю, но не нашли даже тел. После этого хозяева всё и бросили.
– Знакомая история, – хмыкнул я. – И что, всё это правда?
– А хрен его знает. – Ткач хмыкнул в тон мне. – Я двенадцать лет по шахтам. В каждой такая байка есть. Про жилу и пропавшую бригаду. А ещё– про голоса из старых выработок. Тут вот ещё говорят, что иногда, если приложить ухо к перемычке на третьем, слышно, как внизу кто-то стучит. Мол, те двадцать забойщиков до сих пор ищут выход.
Он сказал это без улыбки, будто сам наполовину в это верил.
А я вдруг снова вспомнил, как мы с Мишкой сидели на краю платформы, болтая ногами, и Санёк, понизив голос, рассказывал про заброшенный забой с невероятно богатой жилой. Про то, что если её найти, можно купить себе билет с Осколка и уехать куда угодно. Мы тогда слушали, открыв рты. Я точно знал, что это враньё, и всё равно каждый раз, проходя мимо заваленных старых выработок, невольно прислушивался.
Похоже, у каждой шахты во всех галактиках есть похожая легенда про жилу. Люди, которые всю жизнь копают чужую руду за пайку, по-другому не могут. Им нужно верить, что где-то там, в темноте, лежит то, что вытащит их отсюда.
– Ладно, шахтёр. – Ткач поднялся и потянулся так, что хрустнули суставы. – Пойдём глянем, сколько они там нагребли. Если опять меньше двух вагонеток к обеду, придётся подгонять.
Он поправил дубинку на поясе и шагнул в грохочущую серую пыль забоя. Я направился следом.




























