Текст книги "Первая мировая война. Катастрофа 1914 года"

Автор книги: Макс Хейстингс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 50 страниц) [доступный отрывок для чтения: 21 страниц]

К ночи немцы заняли Монс. Достоверных данных об их потерях нет, но имеются довольно эмоциональные излияния командира батальона бранденбуржцев, где служил Вальтер Блюм: «Вы единственный оставшийся в живых командир роты… мой доблестный, мой прекрасный батальон разбит наголову!»{475}475
  Wencke p. 224


[Закрыть] Полк потерял одного командира батальона с адъютантом, троих ротных и шесть взводных; еще 16 офицеров получили ранения, соразмерно пострадали и обладатели других званий. «Наша первая битва – и тяжелейшее поражение, да еще от кого – от англичан, над которыми мы смеялись», – сокрушался Блюм.

Эта цитата, которую часто приводят в доказательство успехов экспедиционных сил, на самом деле далека от истины, отражая лишь типичную для необстрелянного бойца чрезмерную чувствительность к потерям. Батальон Блюма пострадал в тот день больше других немецких частей. Британцы не смогли остановить наступление Клюка, всего-навсего притормозив его на день, прежде чем сдать позиции противнику. Полковой журнал провозглашал, что к вечеру «дух победы витал повсюду, его вдыхали полной грудью»{476}476
  Zuber p. 132


[Закрыть]. 1-й корпус и кавалерия Алленби почти не принимали участия в сражении. Британцам повезло, что неразбериха у немцев позволила отступить почти безболезненно, потеряв 1600 человек – большей частью пленными. Бывший коммивояжер из Гамбурга, бегло говоривший по-английски, добродушно подгонял пленных британцев: «Джентльмены, прошу вас, стройтесь по четыре в четыре колонны»{477}477
  ibid. p. 136


[Закрыть]. Почти половина потерь пришлась на два батальона – 400 с лишним человек в 4-м Мидлсексском и 300 с лишним – в 2-м Королевском ирландском. Нескольким отрядам пришлось бросить драгоценные пулеметы. Общий урон у немцев был примерно таким же, однако убитых и раненых в пропорциональном отношении к пленным оказалось гораздо больше, чем у англичан.

Британцы относились к союзникам с презрением. Однако для короткой стоянки у Монса и последующего отхода 2-го корпуса левому флангу Смита-Дорриена требовалось прикрытие горстки французских территориальных войск под командованием генерала Альбера д’Амада. Пока британцы проводили небольшую операцию у Монса, 5-я армия Ланрезака несла куда более серьезные потери при Шарлеруа. Еще дальше на юг, в Арденнах, 23 и 24 августа 4-я французская и 4-я немецкая армии потеряли в общей сложности 18 000 человек убитыми. В лесах под Бертри, бросив артиллерию, ударился в паническое бегство целый французский корпус. Немцы начали обстреливать крепость Намюр, обороняемую французскими и бельгийскими войсками численностью 35 000 человек, и взяли ее два дня спустя, потеряв лишь 900 своих бойцов. 3-я армия под командованием генерала Макса фон Гаузена готовилась переправляться через Маас под Динаном с помощью понтонов и барж. В 1866 году Гаузен сражался с пруссаками на стороне австрийцев. Теперь 67-летний военный министр Саксонии увидел подходящую возможность окружить армию Ланрезака. Франше д’Эспере, самый компетентный из командиров корпусов 5-й армии, по собственной инициативе начал контратаку, благодаря которой удалось отбросить немцев. Однако тем же вечером Гаузен все же взял город – устроив затем кровавую расправу над населением. Но Франше д’Эспере выиграл время для отступления 5-й армии, а Гаузен потерял 4000 с лишним человек.

На фоне всех этих масштабных столкновений действия британцев при Монсе были незначительны, но не для сэра Джона Френча и его штаба. В 3 часа дня 23 августа главнокомандующий вернулся из Валансьена, все еще теша себя иллюзиями, что союзники могут вскоре возобновить наступление. Однако к вечеру ему пришлось взглянуть в лицо действительности и принять прогноз полковника Макдонаха, что на них движутся превосходящие силы противника. Войска Клюка концентрировались по правому флангу от 2-го корпуса – к югу и западу от Монса, – угрожая отрезать его от 1-го корпуса, но больше всего сэра Джона тревожило то, что Ланрезак вопреки намерениям Жоффра начал уводить 5-ю армию из долины Самбры. Экспедиционные войска вступили в новый день, на 15 км опережая французов, и теперь этот разрыв грозил увеличиться, предоставляя немцам удобную возможность хлынуть в образовавшуюся брешь. Сэр Джон осознал, что нужно быстро отходить самому, чтобы избежать почти неминуемого уничтожения.

Экспедиционные войска встали на ночь лагерем в 5 км к югу от Монса, настраиваясь наутро начать сражение на новой линии фронта. Вечером Том Вулакомб «даже успел поразмышлять о том, что битва, когда она в разгаре, – это восхитительное действо… наши нисколько не унывают, напротив, впечатлены превосходством нашего винтовочного огня и маневрированием расчлененным строем над вражеской стрельбой и передвижениями en masse [толпой]»{478}478
  IWM 89 / 7 / 1 Wollocombe MS


[Закрыть]. Однако в час ночи 24 августа из ставки главнокомандующего поступил приказ об отступлении, не содержавший никаких конкретных указаний насчет осуществления маневра, оставляя его на откуп командирам корпусов. Здесь снова проявилась некомпетентность британского командования, особенно Мюррея и Вильсона, которые попросту не годились для штабной работы. Единственным человеком «на своем месте» там был генерал-квартирмейстер сэр Уильям (Вулли) Робертсон, который за последующие недели сумел энергично и умело наладить систему снабжения войск.

За каких-нибудь несколько часов сэр Джон Френч успел из самодовольства впасть в уныние, граничащее с паникой. То он предлагал увести войска и укрыть их в старой крепости Мобеж, то отступить на северо-запад к Амьену, порвав с союзниками. За несколько дней кампании британский главнокомандующий пришел к скоропалительному выводу, что с французскими военными нельзя иметь дело, им далеко до «порядочных малых», с которыми он готов сражаться на одной стороне. Его капризы были бы смешны, если бы не грозили серьезными последствиями для общего дела.

Тем временем в Париже утром 24 августа Жоффр сообщил военному министру Мессими, что пока у французской армии нет иного выхода, кроме как отказаться от провалившегося наступления. Государственная военная стратегия потерпела фиаско. Французская армия, растратившая почти все силы на бесполезные атаки, могла сейчас надеяться лишь на продолжительную оборону. «Наша задача, – говорил главнокомандующий министру, – продержаться как можно дольше, стараясь измотать врага и возобновить наступление, когда придет время». В свете новостей с севера глубокое заблуждение Жоффра насчет намерений противника наконец развеялось. Он понял, в чем состоит цель Мольтке.

До тех пор главнокомандующий смотрел на левое крыло сквозь пальцы. Теперь же оно стало средоточием всех его страхов – а затем и надежд. На следующий день, 25 августа, Жоффр отправил командующим (и копию сэру Джону Френчу) знаменитый впоследствии «Общий приказ № 2», заявляющий о намерении начать передислокацию крупных сил на север, чтобы сформировать новую армию по левому флангу от британских экспедиционных войск. Ему было важно выставить против угрозы с фланга силы, которые точно будут повиноваться его приказам – в отличие от британцев. Однако эта чрезвычайно сложная операция не могла быть завершена раньше 2 сентября – целая вечность при сложившихся обстоятельствах. За этот срок многое могло произойти и хорошего, и плохого – в том числе с экспедиционными войсками.

Армии, ведущей перестрелку с наступающим противником, сложно оторваться от него и отступать в строгом порядке. С первыми лучами солнца 24 августа немцы снова начали теснить 2-й корпус. Многим частям пришлось, прежде чем откатиться на несколько километров дальше к югу и встать лагерем, пережить мелкие стычки с врагом, хоть и с небольшими потерями. Известность получил прискорбный инцидент, случившийся, когда драгунская гвардия и 9-й уланский полк у Одренье бросились в атаку на немецкие орудия через открытый участок шириной 1,5 км, проявив неслыханную даже для британской кавалерии самонадеянность. Повел их в атаку подполковник Дэвид Кэмпбелл, знаменитый наездник, однажды выигравший Большой национальный стипль-чез на собственном коне по кличке Взмывающий. Тому Бриджесу, как и многим, достался тяжеловоз-гунтер из числа закупленных для армии на полях центральных графств несколькими месяцами ранее. Немало всадников вылетело из седла из-за неровностей на поле, еще больше остались без лошадей под немецким огнем. Спешившиеся всадники принялись отстреливаться, укрывшись за стогами. Конь Бриджеса по кличке Umslopoogas[18]18
  Умслопогас – старый зулусский воин и старый знакомый Квотермейна из романа Генри Хаггарда «Алан Квотермейн». – Прим. ред.


[Закрыть] тоже был убит.

В конце концов британцы отступили, потеряв 80 человек (незаслуженно мало) – и гораздо больше лошадей. 14-летний немецкий школьник Генрих Гиммлер бурно радовался в дневнике: «Наши войска движутся на запад от Мааса к Мобежу. Встреченная бригада английской кавалерии разбита, в самом деле разбита! Ура!»{479}479
  Longerich p. 20 24.8.14


[Закрыть] В записях майора Джеффриса по прозвищу Ма из гренадерского полка корпуса Хейга в тот день значится «долгий изнурительный марш… по плохим пыльным дорогам на страшной жаре. Все очень устали и не могут понять, что мы такое делаем»{480}480
  Craster p. 37


[Закрыть]. Возмущенный тем, что по дороге то и дело попадаются отставшие от строя Колдстримовские гвардейцы, он потребовал запретить подобные вольности в своем батальоне, в качестве единственной уступки позволив самым уставшим сложить ранцы и винтовки на багажные повозки.

Бернард Гордон-Леннокс осуждал предполагаемую секретность, из-за которой офицеров не посвящали в намерения и планы штаба верховного командования: «Очень обескураживает. Никто не знает, куда мы движемся, где кто, кто против нас, вообще ничего, а если что-то и говорится, то оказывается потом совершенно ошибочным»{481}481
  ibid. p. 39


[Закрыть]. На самом же деле таинственность объяснялась вовсе не секретностью, а некомпетентностью и нерешительностью штаба. Неспособность довести до сведения подчиненных задачу и контекст операций британское командование не изживет до конца кампании.

Та же картина повторилась 25 августа. У развалин древнеримского форума в Баве дорога на юг разветвлялась. Одна явно оказалась бы слишком узкой для всех экспедиционных войск и толпы беженцев из ближайших окрестностей. Было решено отправить 1-й корпус по дороге, огибавшей с востока большой Мормальский лес, а 2-й корпус почти параллельным курсом по дороге, огибавшей лес с запада. В Баве на целый день возник затор, через который с большим трудом просачивались разрозненные французские формирования. «Никогда еще я так не уставал, – признавался капитан Гай Блюитт из Оксфордширско-Букингемширского пехотного полка. – За эти 46 часов без сна мы покрыли 65 км, и вообще страшновато тащиться в хвосте. У Баве стало очевидно, что дела серьезные, дорога забита – кавалерия на лошадях, кавалеристы без лошадей, санитарные повозки, беженцы, велосипеды, коляски, орудия, пехота в ряд по четыре; пехотинцы, отставшие от своих частей; пехотные части, не ведающие, куда им двигаться, и спящие по обочинам. На булыжных мостовых Баве ноги стирались в два счета, и мы с облегчением свернули на скошенное поле, где предстояло встать лагерем. Вскоре там уже горели костры, у нас появилась еда и постель из соломы»{482}482
  Harris, Simon History of the 43rd and 52nd (Ox and Bucks) Light Infantry in the Great War 1914–18 Simon Harris 2012 p. 22


[Закрыть].

Регулирование движения во время отступления было никудышным, а британцам в те первые невинные дни еще не хватало жесткости, чтобы расчистить дорогу от беженцев и повозок. Гай Блюитт, мимо которого провезли на телеге дряхлого бельгийца преклонных лет, вздрогнул, когда этот стоящий одной ногой в могиле старик крикнул из последних сил высоким визгливым голосом: «Vive l’Angleterre!» («Да здравствует Англия!») Другие части, напротив, вместо восторженных возгласов, встречавших их во время наступления, слышали возмущенный гул: местные жители догадывались, какую цену им придется заплатить, когда придут немцы. Вот как описывал вечер 25 августа лейтенант Роуз из Уилтширского полка: «Две колонны автомобилей, орудий, карет скорой помощи заняли целиком неширокую дорогу, пехота двигалась в беспорядке. <…> Темноту прорезали только вспышки молний и зарево над деревенскими домами, загоревшимися от снарядов. <…> Дождь хлынул как из ведра. Все очень устали, солдаты не получали паек уже два дня, но это не деморализовало их нисколько»{483}483
  Rose narrative, Journal of the Wiltshire Regiment


[Закрыть].

В тот же день, 25 августа, 2-й гренадерский полк прошагал почти 25 км на гнетущей жаре, со стертыми ногами, поминутно натыкаясь на беженцев, катящих тачки и тележки. Британский офицер с жалостью смотрел на пожилую женщину, разрывающуюся между необходимостью спасаться и невыносимым для крестьянской души страхом бросить ферму. «Кто же без меня свиней покормит?» – причитала она{484}484
  Spears p. 319


[Закрыть]. В 100 км к северу, в Генте, бельгийская домохозяйка Жанна ван Блейенберг писала подруге: «Плакать хочется, глядя на всех этих бедняг с детьми мал мала меньше, вынужденных оставлять коров, свиней и все нажитое тяжким трудом. <…> Война длится всего три недели, а мне уже кажется, что годы»{485}485
  IWM 99 / 41 / 1 Madame Jeanne van Bleyenberghe correspondence


[Закрыть].

Гренадеры в конце концов остановились к югу от Самбры, в городке Ландреси, где Хейг устроил новый штаб корпуса. Гвардейцы с облегчением освободились от снаряжения и с удобством расположились на постой, но в 5 вечера объявили тревогу. Услышав крики бегущих в панике по главной улице гвардейцев Ирландского конного полка: «Немцы идут!», жители попрятались в погребах. Выяснилось, что на окраине городка появился вражеский кавалерийский патруль, который почти сразу же убрался. Колдстримовцев поставили охранять подступы к мосту через Самбру, и они заняли позиции на косогоре вокруг фермы в полусотне метров к северу от реки. Вскоре послышались голоса, которые, как позже утверждали гвардейцы, с жаром пели «Марсельезу».

Однако вместо французов к баррикаде из мебели вышел немецкий офицер. Проявив беспрецедентную дерзость, сравнимую лишь с такой же беспрецедентной беспечностью британцев (Хейг возмущался в дневнике, что «их караул не отличался бдительностью»{486}486
  Haig p. 65


[Закрыть]), немец ухитрился утащить оставленный без присмотра пулемет Vickers. После этого с наступлением сумерек началась сумбурная перестрелка, в которой гвардеец Джордж Уайетт заслужил Крест Виктории, выбежав под шквальным огнем гасить загоревшиеся стога, угрожающие баррикадам англичан. Однако в целом полк не особенно отличился при Ландреси.

Британцев оскорбило вероломство врага, распевающего французские песни для маскировки, однако на самом деле немцы надеялись найти в Ландреси постой, а не противника. Их колонну возглавляла полевая кухня, и если они действительно пели французский гимн, то вряд ли в качестве тактической уловки – скорее, просто мелодия понравилась. Тактическим мастерством не могли похвастаться обе воюющие стороны. Один из старших офицеров признал, что гвардейцы были «сонными и мероприятия по обороне города выполняли спустя рукава». Однако на город упало несколько вражеских снарядов, и гренадеры двинулись вперед на подмогу колдстримовцам. «Жмут как черти, эти немцы, – писал один из офицеров, добавляя затем: – Как только они попытались приблизиться, на них обрушился град пуль. Немцы храбро сунулись еще три-четыре раза, но мы неизменно их выбивали».

Потасовка у Ландреси – иначе ее не назовешь – унесла с обеих сторон примерно по 120 человек. Британцы удерживали позиции до зари, клюя носом и дрожа в темноте – резкое похолодание по ночам после дневной августовской жары входило в число неприятных сюрпризов кампании. Затем они отступили из города, радуясь, что враг дал им свернуть лагерь без потерь. Большинство гренадеров лишились личного имущества, поскольку батальонные багажные повозки ушли на строительство баррикад. Ма Джеффрис писал: «Я, как и большинство, засыпал на ходу. <…> И мы по-прежнему ничего не знали про общий ход военных действий»{487}487
  Craster pp. 44–6


[Закрыть].

Главным последствием стычки у Ландреси стало то, что Хейг (командующий корпусом) на время поддался паническим настроениям. Британцы преувеличивали значение немецкой атаки, утверждая поначалу, что враг потерял 800 человек убитыми. Хейгу отчаянно нездоровилось, его скрутил приступ диареи, который он заглушил ударной дозой питьевой соды. За время ночной перестрелки, повергшей город в смятение, он убедил себя – и сэра Джона Френча, – что корпусу грозит неминуемая гибель. Командир корпуса и штаб бежали на юг. После этого по меньшей мере пять дней Хейг демонстрировал пораженческие настроения, которые надолго запомнили подчиненные. Он сосредоточил все силы на спасении своего корпуса, почти не интересуясь судьбой смитдорриеновского. Полковник Джеймс Эдмондс, начальник штаба дивизии, впоследствии ставший для Британии официальным летописцем Первой мировой, вспоминал этот нелицеприятный эпизод в 1930 году в личном письме своему старому товарищу: «Д. Х. …сильно потрясенный происшествием у Ландреси, вытащил револьвер и клялся “не отдавать наших жизней задаром”{488}488
  ASC1938


[Закрыть]. Он, несомненно, считал, что Смиту-Д [орриену] тоже приходится туго. В любом случае он сыграл эгоистичную игру, бросив Смита-Д. в беде, хотя о перестрелке у Ле-Като и прорыве немцами смитдорриеновского арьергарда докладывали [Хейгу]».

Сэр Джон Френч, вместо того чтобы беспокоиться о войсках Смита-Дорриена, опасно оголившихся под неустанным натиском немцев, волновался о несуществующей угрозе корпусу Хейга. Тот продолжал свой унылый путь на юг, почти не испытывая беспокойство от противника, а его соотечественники тем временем сражались в самой кровопролитной битве за все время этого отступления.

2. Ле-Като. «Я не знаю, что здесь веселого»

Ослепительно яркое августовское солнце, согревающее и ласкающее лучами Францию, не могло развеять туман неопределенности и превратных толкований, в котором блуждали воюющие армии. 25 августа 2-му британскому корпусу отчаянно не везло: плотный поток беженцев тормозил отступающие колонны; какие-то части отставали, хватало и мелких сложностей – например, Королевских ирландских стрелков задержал длинный артиллерийский обоз, двигающийся поперек их пути. Вечером командир батальона полковник Уилкинсон Берд доложил командиру бригады, что его бойцы слишком устали, чтобы маршировать, а затем сражаться этой ночью, если их планируется оставить в арьергарде{489}489
  ASC1938 Bird Narrative


[Закрыть]. В 10 вечера батальон вошел в Ле-Като, в 40 км к югу от Монса. Берд позвонил из почтового отделения в штаб корпуса, где ему велели двигаться дальше до селения Бертри в 5 км к западу.

Он вышел на ярко освещенную площадь, запруженную повозками и людьми – отставшими от своих частей или просто перекусывающими в ресторанах. «Вы здесь задержитесь, сэр?» – спросил один из офицеров. «Нет, это чертовски опасно», – ответил Берд. Он понимал, что стоит батальону разбрестись, и его придется собирать несколько часов. В результате батальон двинулся из города прочь по темному склону холма – и сбился с дороги. Проблуждав до 2 ночи, они выбрались в Ремон, не дойдя пару километров до Бертри, и обнаружили там штаб 3-й дивизии. На просьбу Берда накормить солдат штабной офицер ответил: «Не получится, потому что в четыре мы снова отступаем, а вчера у нас ушло пять часов на сборы». Стрелки повалились спать в ближайших фермерских постройках, а кому-то из офицеров удалось раздобыть еды в небольшом кафе в соседнем селении Моруа.

Накануне вечером 2-й корпус издал «Боевой приказ № 6», начинавшийся со слов: «Завтра армия продолжит отступление». Однако в предрассветные часы 26 августа Смиту-Дорриену пришлось пересмотреть приказ. Многие части были так же измотаны и голодны, как и Ирландские стрелки, а кто-то до сих пор маршировал в темноте по направлению к Ле-Като. Командир корпуса сознавал, что попытка сегодня же продвинуться на юг может привести к разъединению, и тогда отставшие части нагонят немцы, которые уже наступают на пятки.

В качестве исторических личностей генералам иногда недостает колорита, однако к сэру Горацию Смиту-Дорриену это не относилось никоим образом. Двенадцатый из 16 детей в семье, молодой офицер транспортной службы в Зулуленде оказался одним из немногих уцелевших в разгромном сражении 1879 года при Изандлване, после которого его представили к Кресту Виктории за мужество при спасении отступавших с поля боя. Затем он набирался опыта в колониальных войнах и сражался при Омдурмане, где крепко подружился с Китченером. Бурская война упрочила его репутацию, и после этого он прошел череду командных должностей. Убежденный сторонник реформы армии, он агитировал за винтовки и проповедовал пулеметы. В июле 1914 года Смита-Дорриена отправили в летний лагерь частного кадетского корпуса выступить перед несколькими тысячами кадетов, где, к изумлению пропитанной духом ура-патриотизма аудитории, он заявил, что «войны необходимо избежать любой ценой; война ничего не решит; вся Европа, и не только она, будет лежать в руинах; людские потери будут настолько велики, что невосполнимые утраты понесут целые народы». В то время большинство кадетов в зале поморщились, услышав эти «еретические» речи, однако те, кому посчастливилось дожить до 1918 года, вспоминали искренность и независимость мышления Смита-Дорриена с уважением.

Командиром 2-го корпуса он стал неожиданно, сменив генерал-лейтенанта сэра Джеймса Грирсона, внезапно скончавшегося от сердечного приступа. Сибаритский образ жизни и внушительные объемы Грирсона плохо сочетались с тяготами активной военной службы, однако его смерть стала тяжелым ударом, поскольку, как бывший военный атташе в Берлине, он хорошо знал немецкую армию. Китченер выдвинул Смита-Дорриена на смену Грирсону, надеясь, что тот сумеет противостоять Френчу, который его терпеть не мог. В целом спокойный и крепкий, новый командир корпуса был склонен к вспышкам крайней ярости, бросавшей подчиненных в дрожь и побудившей начальника штаба подать в отставку после Монса.

Однако именно этот человек командовал 26 августа при Ле-Като. Перед рассветом Смит-Дорриен посовещался с теми высшими офицерами, которых смог собрать. Алленби, командовавший кавалерией, доложил, что и люди, и лошади «порядком выдохлись». Если 2-й корпус не начнет отступать до зари, неизбежно придется сражаться, поскольку враг уже близко, добавил он. Хьюберт Гамильтон, командующий 3-й дивизией, заявил, что до 9 утра его часть выступить не может никак. 5-я дивизия оказалась еще более медлительной, а 4-я (выгрузившаяся с поезда после переезда из порта только вечером 24 августа и пока ожидающая части обеспечения) увязла в арьергардных боях. Смит-Дорриен спросил Алленби, согласен ли тот поступить под его командование. Кавалерист ответил, что да. «Отлично, джентльмены, значит, мы сражаемся, – патетически провозгласил командир корпуса. – А генерала Сноу [командующего 4-й дивизией] я тоже попрошу перейти под мое командование».

Присутствующие офицеры вздохнули с облегчением. После хаоса и неразберихи, царивших в войсках последние три дня, наконец обозначилась четкая задача, которая их воодушевила. Известие о том, что половине британской армии придется вести второй бой августовской кампании без поддержки и руководящих указаний верховного главнокомандующего, обрадовало поначалу и сэра Джона Френча, узнавшего об этом из доставленного в штаб на автомобиле донесения. Позже он публично отрекся от своей реакции, обличив Смита-Дорриена в мемуарах. Однако, учитывая затруднительное положение, в котором оказался 2-й корпус, сложно представить, что его командир мог бы отреагировать иначе. Он предложил попытаться нанести немцам «останавливающий удар», чтобы получить передышку для возобновления отступления. Смит-Дорриен надеялся на поддержку 1-го корпуса, не получив от Френча даже намека, что Хейг продолжает отступать, оголяя правый фланг 2-го корпуса.

В 7 утра Смита-Дорриена позвали к телефону железнодорожной сети – звонившим оказался Генри Вильсон. Заместитель начальника штаба передавал решение главнокомандующего: 2-й корпус должен возобновить отступление. Поздно, сказал Смит-Дорриен, войска уже вступили в бой и до темноты прерваться не смогут. Позже Вильсон утверждал, что ответил на это: «Удачи! Впервые за три дня я слышу чей-то бодрый голос». Однако, судя по всему, сэр Генри оценил перспективы 2-го корпуса крайне пессимистично. Позже в тот же день Смит-Дорриен в разговоре с Джеймсом Эдмондсом сетовал на то, что его держат в неведении относительно общей картины, и на то, как трудно в одиночку принимать такое серьезное решение. Эдмондс попытался его успокоить: «Не волнуйтесь, сэр, вы поступили правильно»{490}490
  ASC 1938 Edmonds letter 11.5.33


[Закрыть]. На это генерал возразил, что в ставке главнокомандующего явно считают иначе: «Этот Вильсон сказал утром по телефону, что, если я приму бой, будет еще один Седан» – имея в виду разгромное поражение французов в 1870 году.

Получив сообщение от Смита-Дорриена, что он намерен остаться в Ле-Като и оказать сопротивление, начальник штаба сэра Джона Френча сэр Арчибальд Мюррей решил, что на этом британским экспедиционным войскам придет конец. Его реакция могла бы показаться слишком театральной, если бы не была абсолютно искренней – он рухнул в глубокий обморок. Его коллега Чайлдс по прозвищу Фидо решил спасти положение: «Не надо врача, у меня есть пинта шампанского»{491}491
  ibid.


[Закрыть]. «И они влили ее в Мюррея. В пять утра! – сардонически констатировал Джеймс Эдмондс. <…> “Кудряшка” Берч, который как раз объезжал поле, с растущей яростью разыскивая кавалерийские бригады, потерянные Алленби, передал распоряжение из ставки главнокомандующего – “сберечь кавалерию и конную артиллерию”». В это время штаб Френча находился в состоянии прогрессирующего сумасшествия.

Теперь и в последующие дни главнокомандующим и его штабом владели пораженческие настроения и настоящая паника. Жоффр убедился в этом лично, когда чуть позже утром прибыл в Сен-Кантен обсудить свой новый план кампании с британцами и командующим 5-й армией Ланрезаком, пока корпус Смита-Дорриена бился не на жизнь, а на смерть в нескольких километрах к северу. Встреча состоялась в мрачном, заставленном мебелью буржуазном особняке недалеко от главной улицы, где обосновался сэр Джон Френч. Ланрезак, будучи с утра в дурном расположении духа, раскритиковал и Жоффра, и Френча (перед его собственным штабом), ошеломив и даже вызвав негодование обоих. Он согласился с утверждением Жоффра, что 5-й армии жизненно важно продолжать контратаку, чтобы оттеснить немцев, и обещал, как только его отступающие войска оставят позади окружающие Авен леса, где артиллерия не могла как следует развернуться, возобновить наступление на открытой местности.

Жоффру было невдомек, что на самом деле Ланрезак ничего подобного делать не собирался. 26 августа, пока британцы сражались у Ле-Като, 5-я армия продолжила дрейфующее отступление; из всех французских войск вести бои в тот день пришлось лишь кавалерии Сорде и горстке территориальных подразделений по левому флангу Смита-Дорриена. Том Вулакомб из Мидлсексского полка один из немногих британских офицеров выразил союзникам признательность за поддержку: «Французские войска… генерала д’Амада приняли значительную часть удара на себя». Тем временем в Сен-Кантене Жоффра потрясла гневная речь британского главнокомандующего, который возмущался отсутствием поддержки со стороны французов и тем, что британские экспедиционные войска с первой минуты на фронте никто не прикрывает. Совещание проходило в закрытой ставнями полутемной комнате, где, по словам Спирса, «все говорили вполголоса, словно в соседнем помещении лежал покойник»{492}492
  Spears p. 228


[Закрыть]. Собеседникам требовались пространные разъяснения, поскольку мало кто из присутствовавших британцев говорил по-французски, а Жоффр с подчиненными плохо владели английским.

Французский главнокомандующий начал излагать свой план контратаки – «Общий приказ № 2». К его изумлению, сэр Джон Френч не знал о нем ничего: впавший в прострацию сэр Арчибальд Мюррей не успел показать вышестоящему начальству важный документ. Тогда Жоффр вкратце обрисовал суть: создать новый «маневренный кулак», объединив 4-ю и 5-ю французские армии по правому флангу от экспедиционных войск, а затем прикрыть их с левого фланга свежими силами. Он убеждал британских союзников в необходимости удержать свои позиции и провести контратаку, обещая поддержку со стороны французов.

На сэра Джона уговоры не действовали – он настаивал на том, чтобы продолжить отступление британских войск. Спирс писал: «В воздухе витала обреченность, такая же ощутимая, как перед вердиктом присяжных о виновности осуждаемого на смертную казнь»{493}493
  ibid. p. 230


[Закрыть]. Когда совещание закончилось, сэр Джон Френч вместе со штабом отбыл в южном направлении, не особенно тревожась о том, каково сейчас Смиту-Дорриену, ведущему бой севернее. Снова Спирс: «Это был, наверное, худший день в ставке верховного командования. Нервы на пределе, боевой дух на нуле, полное смятение. Штабным требовалось ободрение, а отъезд сэра Джона произвел прямо противоположный эффект»{494}494
  ibid. p. 233


[Закрыть].

Жоффр писал в мемуарах: «Я уезжал с ощущением крайней уязвимости нашего левого фланга и с тревогой задавался вопросом, сумеют ли они продержаться до того, как я перегруппирую силы». Главнокомандующий «союзными войсками» вынужден был противостоять не только угрожающей массе немецких сил, но и сомнениям в выдержке и компетенции Ланрезака в самом уязвимом секторе, а также британскому главнокомандующему, отстраняющемуся от союзников и явно выбитому из колеи критической ситуацией. Один британский корпус отступал не по намеченному штабом верховного командования направлению, а другой по собственному почину развязал серьезное сражение. Совещание в Сен-Кантене ничего не решило, кроме того, что британцы примирились с дальнейшим отступлением Ланрезака. Жоффр уехал, не пытаясь как-то надавить на сэра Джона Френча. Обоим главнокомандующим явно не хватало главного боевого качества – хватки.

Из справедливости к командующему экспедиционными войсками нужно отметить, что обещания Жоффра насчет поддержки со стороны Ланрезака не были исполнены. Однако это едва ли оправдывало растущее стремление сэра Джона умыть руки и вовсе не участвовать в кампании. Сказать, что в штабе Френча царило уныние, а о взаимодействии и единстве не было и речи, значит не сказать ничего. Помимо того, что главнокомандующий не пользовался доверием подчиненных, к начальнику штаба питал глубокую неприязнь Генри Вильсон, уязвленный тем, что не он получил должность Мюррея. После того как Мюррея оставили на посту после позорного нервного срыва, обида Вильсона только усилилась.

Годы спустя Мюррей писал старому товарищу: «Для меня это было время тоски и унижений. <…> Как ты знаешь, высшие чины [в ставке] старались меня не замечать, постоянно вставляли палки в колеса и даже меняли мои распоряжения. <…> Ни до, ни после мне не доводилось работать с таким вероломным штатом. <…> Зачем я вообще связался с этой кликой Военного министерства, если знал, что неугоден им? Сам виноват. <…> Не хотел бросать сэра Джона. Проработав с ним столько лет, я лучше кого бы то ни было знал, как плохо он, с его здоровьем, нравом, темпераментом, годится для распутывания критической ситуации»{495}495
  ASC1938 Murray letter of 18.12.30


[Закрыть]. Будь Вильсон более преданным, добавлял Мюррей, «не пришлось бы мучиться с сэром Джоном в одиночку». Единственное, что роднило Френча, Мюррея и Вильсона, – недоверие друг к другу, тревожный симптом для совещания в условиях боевых действий. Личные взаимоотношения среди большей части британского верховного командования, воюющего во Франции, варьировались от натянутых до глубоко неприязненных. За последующий год они не наладились, и интриги расцвели пышным цветом. Генри Вильсон, например, сообщил как-то Френчу, что Китченер – такой же враг британских экспедиционных войск, как Мольтке или Фалькенхайн. Если в британском верховном командовании и существовало какое-то братство, то лишь подобное тому, которое было у Каина и Авеля.