Текст книги "Патруль 7 (СИ)"

Автор книги: Макс Гудвин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 5
Цена доверия

– Доброе утро, Эмили, – пробасил шериф. Голос у него был с хрипотцой и с той растянутой медлительностью, которая может быть и дружелюбной, и одновременно опасной.

– Доброе, шериф Бейкер, – ответила она. – Что-то случилось?

– Да так, – он обошёл машину, остановился у деревянной калитки и опёрся на неё локтем, показывая, что он тут хозяин везде, кроме частных владений. – Ориентировку прислали из Флориды. Ищут человека. Ты новости смотришь?

– Не всегда. Некогда, – произнесла она настороженно, а я уже держал на прицеле его молодого напарника, отрядив самому шерифу второй выстрел. Потому как у пацана рефлексы лучше, его надо приучать к земле первым.

– Ну, – крякнул шериф Бейкер, – там такое дело. В Майами, в отеле, перестрелка была. Много народу погибло. Ищут одного типа. Русский, говорят. Наёмник, или шпион, или всё вместе. Перестрелял кучу народу.

– Женщин и детей? – спросила Эмили, и в голосе её прозвучало что-то такое, от чего шериф чуть поморщился.

– Да нет, – сказал он. – Здоровенных мужиков. Зарубился с картелями, поубивал кучу киллеров. Этот тот случай, когда плохие парни убивают плохих. Но это не важно. Он очень опасен. За его голову, говорят, награда на чёрном рынке. Полтора миллиона долларов. Говорят, наступил на хвост сразу нескольким накрокланам, а потом ещё и ребят из рейнджеров положил.

– Так террорист или герой? – не поняла Эмили. – Картели же это плохо?

Шериф Бейкер тяжело вздохнул, поправил ремень с кобурой.

– Картели – это плохо, да. Но бешеный русский – это ещё хуже. Понимаешь, он не наш герой, а скорее всего коммунистический шпион. Он там всех положил, а потом исчез. И теперь идёт чёрт знает где. Вряд ли дойдёт до нас, скорее всего пойдёт на юг, но мы получили ориентировку и объезжаем всех, потому что в тридцати километрах отсюда нашли его машину, он совершил засаду на рейнджеров. В общем, выглядит он так: славянская внешность, два шрама на лице, один свежий, вооружён. Если увидишь, звони сразу. Он реально опасен. – С этими словами шериф показал Эмили фотографию, скорее всего мою.

– Поняла, – сказала Эмили. – Спасибо, шериф. Чья это форма на нём?

– Какой-то русский камуфляж, но он скорее всего будет в гражданской одежде. Ты тут одна, без мужа… – он запнулся и кашлянул, вдруг вспомнив обстоятельства. – Береги себя. Если что – звони.

– Обязательно. Хорошего вам дня, шериф. Джастин, – произнесла она, попрощавшись и с его помощником, который кивнул ей, пока она, развернувшись, ушла обратно в дом.

Шерифы сели в свой транспорт, и их машина, развернувшись, увезла их навстречу другой ферме. Сколько их тут, этих ферм? Десятки? Как далеко прошла ориентировка? Я отложил оружие, когда двигатель затих вдалеке. А Эмили вышла из дома и медленно обошла двор, заглянула в загоны, бросила курам горсть зерна, не спеша и не оглядываясь на занятый мной сарай. Только Блю сидел у крыльца и смотрел на меня сквозь щели, и в его собачьих глазах было что-то человеческое. Вот занято будет, если он – вернувшийся в тело собаки, к примеру её муж… Но что за бред – я «думаю» утром, феномен вернувшихся редок, возможно даже очень редок.

Я сидел на сене, слушая, как скрипят доски под её ногами.

Она появилась в дверях сарая неожиданно, и когда открыла дверь, свет ударил сзади неё, и я на мгновение ослеп.

– Доброе утро, русский. За тебя и правда такая награда? – спросила она, прислонившись к косяку.

– Так говорят, – ответил я.

– Скольких ты убил наркоторговцев?

Я выдержал паузу, пытаясь вспомнить, но не смог.

– Не считал, – сказал я. – Много. Очень.

Она кивнула, будто услышала то, что хотела.

– Хорошо, – сказала она. – А то я думала, что ты бездельник.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то совсем юное, почти девичье.

– Пойдём ужинать, террорист. Или тебя называть шпионом на коммунистов? Ты так и не назвал своего имени, – спросила она.

– Слава, – представился я, продолжив: – И коммунистическую партию очень интересует, чем ты кормишь кур.

Она широко улыбнулась моей шутке и пошла к дому, а я, прихватив рюкзак и оружие, пошёл за ней.

В доме пахло жареным луком и свежим хлебом. Она жестом указала на стул, а сама загремела посудой, ставя на стол тарелки.

– Шериф уехал за подкреплением? – спросил я.

– Нет, – сказала она, не оборачиваясь. – Он просто уехал. Сказал, что если увижу – звонить. Больше ничего.

– И ты не стала им ничего говорить? – спросил я.

– Не стала, – проговорила она.

– Почему? – не понял я.

Она поставила передо мной тарелку с рагу и села напротив. Помолчала, глядя в окно, где уже стоял белый день.

– Потому что сыта от этих их сказок, – сказала она. – И уже ничему не верю. Ни шерифу, который каждый год приходит просить пожертвования на новый внедорожник, ни банку, который заберёт мою ферму, ни правительству, которое убило моего мужа и сказало, что он герой. – Она усмехнулась, но глаза выдавали внутреннее горе. – Среди всей их лжи я вижу тебя – настоящего. И если ты убиваешь картели и потому ты для них террорист и шпион, то мы все чего-то не понимаем. Потому что картели убивают тысячами, и напрямую, и через дрянь, что распространяют. Видел, сколько потерянных спят на бульварах в городах? Вот – их граждане, вот с ними всё нормально, вот за ними никогда не приедет шериф и не отправят рейнджеров. Шериф Бейкер ещё не знает, или пытается не задумываться о том, что если бы сегодня он пал от твоей пули, то завтра кто-нибудь пришёл бы к его жене и сказал: «Соболезную». Они объявили тебя врагом, но настоящий враг американцев – тот, кто поддерживает это вот всё.

Я ел, молча слушая её выводы о её же боли. На эту речь так хорошо накладывался текст книги «Капитал» Карла Маркса… И возможно, США и поддерживали человеческое лицо перед своими, пока был жив СССР, но как только моей Родины не стало, они затянули удавки на шеях своих же граждан. А зачем скрываться дальше? Всем известно, что капиталистический мир – самый гуманный мир в мире.

– Значит, ты не позвонишь? – спросил я.

– Не позвонишь, – передразнила она мой акцент. – Нет, я не позвоню. Но уходить тебе тоже пока нельзя. Не так, не пешком.

– А как? – спросил я.

Она отодвинула тарелку, обхватила кружку с чаем обеими руками.

– У меня есть фургон. Старый, но ещё ходит. Я могу тебя вывезти. Засыплю сеном, и поеду, будто корм везу. Довезу далеко за их кордоны. До Теннесси хотя бы, а там ты сам.

– Так не бывает, – усомнился я.

– Ты мне не доверяешь? – спросила она.

– Естественно, нет, – ответил я.

Она кивнула, ничуть не обидевшись.

– Правильно, – сказала она. – В этой чёртовой стране никому нельзя доверять.

Она помолчала, глядя в кружку.

– Но у тебя два выбора. Один – пристрелить меня и оказать этим мне услугу. Второй – довериться мне.

– Я не могу тебе доверять. И убивать я тебя не буду, – покачал я головой.

– Какой же ты после этого террорист. Сложно всё с вами, мужчинами, – вздохнула она. – У тебя же там, в России, жена есть?

– Есть.

– И она там одна, без тебя. Как и я тут. Участь всех жён одинакова. – Она подняла на меня глаза. – Но знаешь, чего я не хочу?

– Чего?

– Чтобы ещё одна женщина в мире услышала, что её муж пал героем. Я нахлебалась этого дерьма большой ложкой – аж скулы сводит. – Она встала, убрала посуду в раковину. – Я вывезу тебя, русский Слава. А чтобы ты мне доверял…

Она подошла ко мне и приблизилась слишком близко. Я чувствовал запах её волос, запах травы и дыма. Она смотрела на меня, и в её серых глазах не было ни игры, ни вызова. Была только усталость. И что-то, что долго лежало на дне, придавленное горем и одиночеством.

И она поцеловала меня в губы.

Постоянный стресс. Постоянная боль. Недосып. Всё это сказывается на любом бойце, но на этой кухне, на краю мира, встретились два человека, которые хлебнули горя большой ложкой – до судорог лицевых нервов. И я принял этот поцелуй.

Вся одежда, что была на нас, разлетелась словно осколки РГД-5, оставив нас обнажёнными на этой кухне, на этом столе. Оставив нас одних, забирать у жизни то, чего нам обоим так не хватало.

Я смотрел на неё, и в приглушённом свете, идущем с улицы сквозь кухонное окно, её тело казалось вырезанным из слоновой кости. Эмили была хрупкой моделью, что показывают в глянце журналов, – её красота была более чем настоящей, выкованной работой и ветром, что гуляет над полями Джорджии. Я сжимал её бёдра, когда входил в неё, те сильные бёдра, что держали эту ферму, когда муж уехал на войну и не вернулся. Я целовал её ключицы, выступающие вперёд резкими линиями, – следы недоедания и долгих месяцев, когда она кормила скотину в первую очередь, забывая про себя. Я прижимался грудью к её груди – округлой словно два грейпфрута, подтянутой и тяжёлой, с крупными тёмными сосками в цвет её губ, и ощущал, как они набухали, может быть, от того, что Эмили давно забыла, когда к ним прикасался мужчина. Я целовал их тоже, чувствуя, как она выгибается, отзываясь на мои поступательные движения. А потом я перенёс её в спальню, не выходя из неё. Положив на кровать, продолжал брать, видя, как она откинулась, закрыв глаза. И в какой-то момент сквозь закрытые веки проступили слёзы. Она вспоминала Тома, и я не мешал ей, не утешал и не говорил с ней, а я просто давал ей то, чего она так давно не видела. Сегодня я буду твоим Томом, потому что Славу Кузнецова очень ждут дома.

Я видел её настоящую и наслаждался ей. Видя её плоский живот с выделяющимися кубами пресса, с едва заметной полоской светлых волос, спускающейся от пупка вниз. Ощущал плотную, словно резиновую, кожу с мелкими морщинками там, где она худела и снова набирала вес, когда жизнь менялась, как погода в этих краях. Сжимал крепкие бёдра, сбитые годами ходьбы по полям, по этому дурацкому лесу, по этой бесконечной ферме, которую она пыталась удержать. Чувствовал, как она обхватывает меня своими длинными ногами, с выступающими мышцами, с мозолями на коленях, натруженными работай на земле. Я ждал этого, я пульсировал в ней, не меняя темпа, позволяя ей настроиться, и вот она, откинув голову, выдохнула так, будто выпустила из лёгких всю боль, что копилась годами. И только после оргазма открыла глаза.

Она пахла сеном, потом, едва уловимым запахом молока от коз, которых доила утром, и всем тем, что бывает только у женщин, которые живут вдали от городов, от духов, от всей этой искусственной красоты. Её запах был настоящим. Как земля после дождя. Как лес, в котором я плутал прошлой ночью.

Я целовал её шею, чувствуя, как бьётся под губами пульс. А она прижималась ко мне, больше не жмурясь, словно желая запомнить меня, а её руки, натруженные, и по-девчачьи сильные, обхватывали мою спину, впивались в лопатки, будто боялись, что я исчезну. И я сменил темп, теперь беря её медленно, ощущая, что пришло время мечтать мне, и она выгнулась на глади постельного белья, прикусила губу, боясь закричать, но крик всё равно вырвался – сквозь скрипучий стон, сдавленный, как у человека, который слишком долго молчал.

Эта кровать скрипела под нами, а Блю, наверное, сидел за дверью и слушал, как его хозяйка впервые за год не плачет по ночам, а делает то, что делают живые люди.

Мы меняли позиции, забирая от них всё. Я садил её на себя, наслаждаясь моей наездницей, клал на бок, поворачивая спиной к себе, несколько раз возвращались к миссионерской позе – снова на спину – и моя любовница была податливой, и жёсткой одновременно, как ива, которая гнётся, но не ломается. Она шептала что-то по-английски, и я не всё понимал, но некоторые слова «please» и «don't stop» были понятны без перевода.

И в какой-то момент, находясь в классической позиции её ноги снова обхватили меня сзади и сомкнулись на пояснице, а Эмили впилась ногтями в мои ягодицы, притягивая меня глубже в себя, сильнее, так, будто хотела, чтобы я остался в ней навсегда.

И я излился в неё, а сразу после, она догнала меня вторым её оргазмом.

Мы лежали на кровати, не накрываясь, потому что было жарко, а тело продолжало выделять тепло, и я смотрел на её лицо – раскрасневшееся, мокрое от пота и слёз, которые она, кажется, даже не заметила. Сейчас она улыбалась. Не американской, дежурной улыбкой, которой встречала шерифа на крыльце, а той, что делает женщину красивой, даже когда у неё нет макияжа…

– Ты плакала, – сказал я.

– Это не слёзы, – ответила она. – Это я отвыкла. Отвыкла от того, чтобы меня… трогали.

Она провела рукой по моему лицу, по шраму, по под щетиной, по вымокшему пластырю. А потом был душ, и смена пластыря, а далее она подошла ко мне снова… И, случилось так, что весь этот странный день я трахал её, а она трахала меня.

Долго, много, до болезненных ощущений в местах слияния двух тел. На кухонном столе, на полу, в коридоре, прислонившись спиной к стене, на ковре в гостиной, где она, смеясь, опрокинула вазу с сухими цветами.

Но когда на улице пошёл дождь, мы вышли во двор, и она, голая, стояла под летним дождём, а вода стекала по её груди, по животу, по бёдрам. Эмили ловила капли ртом, и смеялась, и тянула меня за собой. Я был рядом, и этот дождь смывал с меня воспоминание о пыли дорог, и пороховой гари, крови и запахе страха, мандража сразу перед боем и адреналина сразу после.

Этим вечером в сон мы ушли тоже через секс, а утром она разбудила меня кофе.

Я открыл глаза – она стояла в дверях спальни, в той же клетчатой рубашке, застёгнутой на две пуговицы, с кружкой в одной руке и тарелкой с беконом и яйцами в другой.

– Завтрак мой террорист, – сказала она, и в голосе её была усмешка, а на лице доброта.

Мы снова сидели за кухонным столом. Я ел, смотрел на Блю, который лежал у печи и следил за каждым моим движением, и думал о том, что за год мои щенки достигли бы его размера.

– О чём думаешь? – спросила она.

– О щенках, – сказал я. – А ты?

– А я о том, – она помешала кофе, – что теперь буду мастурбировать без слёз. То, что случилось вчера… это было нужно нам обоим. Я это знаю. Но я знаю и то, что тебе пора бежать.

Я отодвинул пустую тарелку.

– Слушай, – сказал я. – Ты бы не хотела начать всё заново? Переехать в город, жить другой жизнью?

Она усмехнулась.

– Мне не на что. Ферма – собственность банка. Да и я что-то так устала от всего, что не хочу ничего менять. Я просто жду, когда за мной придут…

– Тут мы с тобой похожи, – сказал я. – А если бы у тебя появились деньги – что бы ты сделала?

– Не знаю. – Она задумалась. – Сходила бы к психотерапевту. Он бы мне выписал таблетки для сна. Может, начала бы спать по ночам.

– В общем, – выдохнул я, подтягивая рюкзак и засовывая туда руку, и вдруг я увидел, что она как-то напряглась, а Блю поднял голову от своей лежанки, услышав какие-то звуки.

– Прости… – произнесла она, пряча взгляд, а где-то высоко над фермой раздался гул вертолётных винтов.

Глава 6
Прости, но…

Я замер, сжимая в руке пачку купюр внутри рюкзака, и весь мир сузился до звука – нарастающего, вибрирующего, рвущего тишину этого утра. Где-то высоко, за крышей, под облаками, скользила вертушка – вертолёт не известной мне модификации шёл на низкой высоте, и с каждым ударом лопастей мои пальцы сжимались, требуя взять не деньги, но Glock.

Эмили сидела напротив, и я видел, как её лицо меняется – от удивления к пониманию, и от понимания к чему-то мягкому, почти материнскому.

– Оу, я вижу, как ты напрягся, – сказала она. – Это просто пожарный вертолёт. Они постоянно тут летают в такую жару. Пожары возникают каждую неделю, особенно там, где ходят люди. Туристы костры не тушат, подростки балуются, фермеры что-то жгут… – Она усмехнулась, и в этой усмешке было столько усталого всезнания, будто она видела эти вертолёты сотни раз. – Не всё в этом небе летает за тобой, мой русский.

Я прислушался. Гул действительно удалялся, таял где-то за лесом, растворялся в вечернем воздухе, оставляя после себя только шелест ветра в верхушках деревьев и медленно сменяясь пением птиц, таких же далёких. Блю, который на миг поднял голову от лежанки, снова уронил её на лапы и закрыл глаза, всем своим видом показывая, что тревога была ложной.

Слава, ты параноик, – обругал я себя. Хотя в голове уже проносилась картина: горящая ферма, свинцовый шквал, морские котики в шлемах с оружием с прицелами, и я выбираюсь через заднюю стену, пока Эмили кричит, просит не стрелять, а Блю бросается на меня и гибнет первым, потому что псы всегда гибнут первыми, прикрывая тех, своих, кому отдали во служение свою жизнь. Чаще зря.

– Прости, просто… – голос Эмили снова дрогнул, выдернув меня из этого, больного параноидального воображения. Она снова отвела взгляд, сцепила пальцы рук, и в этом жесте было что-то девичье, беспомощное. – Я не знаю, как просить тебя остаться. Хотя бы на месяц. Хотя бы на два. Пока банки не заберут мою ферму…

Она замолчала. Я молчал тоже. Потому что сказать было нечего. Потому что мы оба знали, что я не могу остаться. Никак не могу… Дома меня ждёт та первая, что поверила в то, что с киллером на службе государства можно жить и не бояться.

– Глупо, да? – Она усмехнулась, но глаза оставались серьёзными. – Предлагать террористу остаться на ферме в Джорджии. Как в дешёвом романе. Женщина ждёт мужа с войны, а вместо него приходит другой…

– Я не другой, я к сожалению такой же, – сказал я, и голос мой прозвучал жёстче, чем я хотел. – И я не могу остаться.

– Знаю, – кивнула она. – Знаю. Просто… помечтала.

Она встала, поправила клетчатую рубашку, и в этом движении было что-то решительное. Словно она поставила точку там, где сама же открыла скобку. И только тогда я вытащил руку из сумки – с тем, за чем туда полез.

Пачки с купюрами ложились на стол плотной стопкой. Сотни, которые складывались в тысячи. Я выложил на стол всё, что нёс через Джорджию, всё кроме одной тысячи долларов – только затем, чтобы не пришлось убивать за еду.

– Стой… – Она смотрела на деньги, потом на меня. – Тут целое состояние!

– Мне всё равно нельзя их перевести через границу. А тут хватит, чтобы забыть о кредитах на год. Забыть на этот год и подумать – нужна ли тебе эта ферма.

Она не трогала пачки. Смотрела на них, потом на меня, и лицо у неё стало каменным.

– Выглядит так, словно я получила их за вчерашний секс, – сказала она тихо.

– Не за секс, – сказал я. – А за то, что поверила, что всё в жизни чуть сложнее, чем тебе рассказывают. Ну, или проще.

Я помолчал, чувствуя, как Тиммейт уже пульсирует в наушнике. Он что-то шептал, прокладывал маршрут, считал варианты. А потом я услышал его голос – тихий, деловой:

– Четвёртый, у меня есть идея.

И, выслушав робота я кивнул.

– А теперь, – сказал я, – когда мы друг другу доверяем… вот дополнительная мотивация. Как только я пересеку границу – я удалённо закрою твою ипотеку. Такая возможность у меня есть. Картели не просто так за мной охотятся, я кое-что у них отнял, пока они грабили ваш народ.

Она смотрела на меня. В её глазах мелькнула надежда, или недоверие, или и то, и другое вместе.

– Завязывай, – сказала она. – Я не так хорошо трахаюсь, чтобы спасть меня такой ценой.

– Как ты и говорила вчера, нас и правда уже трахнули, – напомнил я её вчерашние пассажи про дядю Сэма. – И это будет твоя возможность завязать с сексом с правительством, по крайней мере с изнасилованиями банком.

Она молчала. Смотрела на меня, на деньги на столе, на свои руки, всё ещё сцепленные в замок.

А потом коротко кивнула.

– Хорошо, – сказала она. – И спасибо! Но сначала я вывезу тебя. А потом будем разбираться с ипотекой, с деньгами и с тем, зачем я вообще встаю каждое утро.

Она встала и сгребла деньги, убрав их в ящик. Не пересчитала, просто убрала, будто это была не годовая зарплата фермера, а мешок с кормом для кур.

– Фургон я загружу к вечеру, – сказала она. – Сейчас надо скотину покормить, дела доделать. А ты спи. Тебе сегодня в дорогу.

– Я и так спал ночью.

– Спи ещё, – повторила она, и в голосе её появилась та нотка, которая не терпит возражений, слишком долго она жила с солдатом, понимая, что нам надо больше всего. – Я разбужу.

Я лежал на кровати, смотрел в потолок и слушал, как она ходит по двору, по дому. Голосил петух, Блю тявкнул на что-то, от ветра скрипела калитка, заставляя меня выглядывать в окно с оружием. Обычный день на обычной ферме в Джорджии, где через несколько часов должны были начать искать русского террориста с двумя шрамами на лице.

– Тиммейт, – позвал я.

– Слушаю, Четвёртый.

– Давай предположим, что я вступил в доверительные отношения с местным населением, – произнёс я.

– Ты в отличной форме. Я вчера весь день слышал, как вы друг другу доверяли.

– Спасибо. Что по маршруту? – спросил я.

– Маршрут будет проложен после того как тебя подвезут, когда ты снова пойдёшь своим ходом.

– Мне сегодня показалось, что она меня сдала, – произнёс я.

– Нет не сдала. Она не спала этой ночью. Когда ты уснул, она сидела рядом, смотрела на тебя и гладила пса. И улыбалась. Впервые за долгое время, судя по её эмоциональному профилю. Она не сдаст тебя, Четвёртый. Ей нечего терять. И у неё впервые за год появилось что-то, кроме долгов и могил.

Я закрыл глаза, а Тиммейт продолжал.

– Её ипотеку мы будем закрывать по-умному, чтобы к ней не пришли федералы с наркоденьгами, кстати.

Я кивнул, и сон наконец-то забрал меня.

Она разбудила меня, когда солнце уже клонилось к закату.

– Пора, – сказала она. – Фургон загружен. Поехали. Я подготовила тебе вещи Тома. В них удобнее будет выживать в нашей стране.

Я сел на кровати и увидел аккуратно сложенную стопку на стуле. Том был крупнее меня, но вещи сидели так, словно их выбирали для меня. Тяжёлые рабочие ботинки из толстой коричневой кожи, разношенные, мягкие, с натоптанной колодкой, давали понять – что они не натрут, не собьют ноги, в них можно идти днями и ночами. Плотные хлопковые носки, высокие, почти до колена. Шерстяная рубашка в клетку – тёмно-синюю, с чёрным и серым, тяжёлая, с застёжками на пуговицах, которые не треснут от мороза и не расплавятся от жара костра. Для верха была выдана лёгкая куртка-ветровка, почти новая, с множеством карманов, с капюшоном на завязках, и джинсы не чета тем, в которых я пришёл, истёртые на коленях и пропитанные пылью, а тёмные, с плотной тканью, с вытертым ремнём, на котором уже были прорезаны дырочки – под мой размер бёдер. И широкополая шляпа, такая же, как у шерифа, только старая, с обвисшими полями, с тёмным пятном пота у тульи. Я надел её и почувствовал себя почти местным.

– Вот, теперь ты похож на человека, который живёт здесь, – сказала Эмили, глядя на меня со стороны. – Только шрамы выдают. На, вот держи.

И она повязала мне на шею красный платок, словно пионерский галстук наоборот, каким можно было закрыть лицо от ветра или от сторонних глаз.

«Как повяжешь галстук – береги его, ведь он с нашим знаменем цвета одного», – мелькнуло у меня в голове.

Я накинул рюкзак, в который так и не положил HK416, а его я взял с собой, вдруг понадобится стрелять, а Glock сунул в карман куртки.

Во дворе уже стоял старый Ford Transit, он был белый, с облезшей краской, с ржавыми колёсными дисками. В кузове было сено, доверху, сухое, пахнущее лугом.

– Залезай, – сказала она. – Я сверху накидаю ещё, чтобы не видно было. И не шевелись, даже если остановят. Ну что, Слава, пусть нам с тобой повезёт! Моё полное имя Эмили Никсон. Если всё удастся – напиши мне через фейсбук. Я буду тебе рада, мой русский террорист.

– Понял, – улыбнулся я, забираясь в фургон.

Она набросала сверху ещё несколько вязанок – плотно и тяжело. И стало темно, и немного душно.

– Едем, – сказала она откуда-то сверху, и мотор зарокотал.

Мы тронулись.

Я лежал в сене, слушая, как гудят шины по грунтовке, ощущая каждую кочку. Её машина была раздолбанным корытом, но через час мы выбрались на асфальт, и ветер засвистел в щелях кузова. Иногда фургон замедлялся и даже останавливался, я слышал, как она здоровается с кем-то на дороге, смеётся чему-то, отвечает на вопросы.

Обычная женщина общается с соседями. Везя в своём обычном фургоне обычное сено.

Мы ехали долго. Час, два, три. Я потерял счёт времени, проваливаясь в тяжёлую полудрёму, когда тело расслаблено, но каждый нерв напряжён.

А потом фургон сбросил скорость. И резко остановился.

Снаружи послышалось:

– Добрый вечер, мэм, – услышал я чей-то голос. Мужской и молодой. – Проверка документов. Что везёте?

– Сено, – ответила Эмили. Голос у неё был чуть усталый. – На ферму, в Теннесси.

– Далеко едете?

– Часа четыре ещё. Может, кофе нальёте? А то я уже засыпаю за рулём.

Офицер хмыкнул.

– Кофе у нас есть. А в кузове что? Только сено?

– Только сено, – сказала она. – Хотите, открою? Только надо будет помочь потом его обратно скидать, а то я на три часа у вас тут застряну.

– Да нет, – сказал офицер. – Не надо. Документы у вас в порядке. – Эмили Никсон? Это ваша ферма южнее стоит?

– Пока моя, – сказала она. – Ещё два месяца. Потом банк заберёт.

– Сочувствую, мэм.

– Спасибо. Кофе-то дадите?

– Конечно. Проезжайте, встаньте вон там, у будки.

Фургон дёрнулся, проехал несколько метров, остановился. Я слышал, как она вышла, как хлопнула дверца, как разговаривала с кем-то – смеялась, шутила, рассказывала про ферму, про скотину, про то, какой нынче плохой год для сена.

Играя роль обычной женщины. В обычной своей жизни. Правда чуть счастливей, после вчерашних дня и ночи, и потому, что теперь у неё был выход из лабиринта, навязанного ей капиталом.

Потом она вернулась, хлопнула дверцей, завела мотор.

– Счастливого пути, мэм! – крикнул офицер.

– Спасибо, – ответила она. – И вам спокойной смены.

Фургон выехал на трассу, набрал скорость. Я лежал в сене, чуть отпуская HK416, и чувствовал, как пот стекает по спине.

– Четвёртый, – прошептал Тиммейт в наушнике. – Вы проехали первый пост. Шансы на успех операции – восемьдесят три процента.

– Молчи давай, про свои проценты, – сказал я.

– Принято.

И мы ехали ещё час. Потом фургон свернул на просёлок, затормозил, и я услышал, как Эмили вышла, обошла машину и начала раскидывать вязанки сена. Свет фонаря скользнул по моему лицу, и я зажмурился, вокруг была ночь или поздний вечер.

– Приехали, – сказала она тихо. – Дальше пешком.

Я выбрался из кузова, разминая затёкшие ноги. Ночь стояла тёплая, звёздная, где-то в полях стрекотали сверчки. Дорога здесь была узкой, гравийной, уходящей в темноту между двумя рядами деревьев. Ни фонарей, ни машин. Только мы, фургон и Блю, который выскочил из кабины и теперь сидел у ног Эмили, глядя на меня своими умными глазами.

Эмили стояла напротив, засунув руки в карманы джинсов. В свете фар её лицо казалось бледным, а глаза – слишком блестящими.

– Ну что, русский, – сказала она. – Дальше сам.

– Спасибо, – сказал я. – За всё.

Она покачала головой.

– Это тебе спасибо. За то, что появился в моей жизни. За то, что был человечнее со мной, чем вся эта страна за последний год.

Она шагнула вперёд, и мы обнялись. Крепко-крепко. Не как любовники, но как родственные души, как два человека, которые знают, что такое терять, и которые случайно нашли друг друга на краю света, чтобы через день расстаться. Я чувствовал, как её пальцы впиваются в мою спину, как она утыкается лицом мне в плечо, как вздрагивают её плечи – может, от тихого смеха, а может, от слёз.

– Я бы предложила тебе меня трахнуть на прощание, – сказала она в моё плечо, и голос её дрожал от улыбки. – Но у меня после вчерашнего марафона всё болит.

Я усмехнулся, и этот смех вышел каким-то нелепым и скомканным.

– Вчера ты была особенно прекрасна, – сказал я.

Она отстранилась, посмотрела на меня. И улыбнулась тёплой улыбкой, которую я видел вчера, когда она стояла в моих объятиях, омываемая дождём на её ферме, дождём – предвестником скорых перемен к лучшему.

– Ну-ну, русский, – сказала она, качая головой. – Если бы ты женился на мне, я бы пилила тебя за маленькую зарплату, и ты бы тоже уехал от меня на войну. Береги свою супругу в России. Я бы передала ей, что ей с тобой очень повезло, но боюсь, она не оценит.

Я ничего не ответил. Просто смотрел на неё, запоминая каждую черту, каждую морщинку у глаз, каждую прядь волос, выбившуюся из хвоста.

Она шагнула ко мне последний раз и поцеловала в губы – мягко, долго, без той отчаянной страсти, которая была вчера. Просто прощаясь, запоминая меня, а потом отступила.

– Иди, – сказала она. – Пока я не передумала, решив дождаться тебя из американской тюрьмы.

Я кивнул. Переложив HK416 в рюкзак, оставив снаружи только ствол, прикрытый мешком для сброса магазинов от брони. Затянул лямки, поправил шляпу.

– Спасибо, Эмили. Но ты меня бы не дождалась, таких как я, или убивают, или сажают на 30 пожизненных сроков.

– Иди, – повторила она. – И выживи. Ради неё. Ради себя. Ради того, чтобы однажды написать мне в фейсбук, что у тебя всё хорошо.

– Спасибо за всё, – ещё раз произнёс я.

– А если тебя всё-таки убьют, то передай Тому… Там, куда вы попадаете после смерти, что я его простила.

Я развернулся и пошёл вдоль просёлочной дороги. Гравий хрустел под новыми ботинками, шляпа прикрывала лицо от звёздного неба, а в спину мне светили фары старого Ford Transit.

Я не оборачивался. Но я знал, что она стоит и смотрит, ждёт, пока моя тень не растворится в темноте между деревьями.

– Тиммейт, – позвал я, ощущая, как свет фар больше не добивает до меня.

– Слушаю, Четвёртый.

– Где я и куда теперь?

– Ты в штате Теннесси, в пятнадцати километрах от границы округа, Четвёртый. Если идти на северо-запад по этой дороге, через шесть километров будет развилка. Там нужно свернуть налево, на старую лесную тропу. И идти часов 12 до города Мерфрисборо. И я рекомендую не останавливаться. Шансы на успех – восемьдесят один процент.

– Почему упали? – спросил я, идя в темноту, хотя Эмили положила мне с собой и фонарь, и еды, и воды.

– Потому что я поменял маршрут и нашёл для тебя транспорт до следующей твоей выходки, Четвёртый. А сейчас пора идти.

Я усмехнулся тому, что робот меня воспитывает и, двинулся вперёд, туда, где звёзды смыкались с верхушками деревьев, где начинался новый лес, новая дорога длинною в ночь, которая принесёт мне что-то, что я не смогу забыть. Как и эту женщину, которой помог.

Я шёл, а ботинки Тома ступали по гравию, шурша, неся меня вперёд, словно он сам, где-то там, над этим звёздным небом, хотел, чтобы я дошёл. Чтобы я выжил. Потому как теперь у его супруги будет шанс, шанс на новую жизнь, шанс на новое счастье, если конечно она и в самом деле простила его и отпустила старое горе.

Я шёл самозабвенно, думая далеко не о маскировке, и вдруг, мою спину осветили фары едущего сзади транспорта, и я накинул платок на лицо, понимая что подозрительно, но всё лучше, чем «светить» кому-то своими шрамами…