Текст книги "Патруль 7 (СИ)"

Автор книги: Макс Гудвин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 22
Окно в Россию

Город Ном встретил меня серым небом и холодным ветром с пролива. Городок оказался именно таким, как я себе представлял, тут было – несколько улиц, деревянные дома, пара гостиниц, магазинчики и бесконечная тундра вокруг. Никаких тебе небоскрёбов, никаких пробок. Только ветер, который дул отовсюду сразу.

Я снял номер в самой дешёвой гостинице из двух, поселившись в маленькой комнатушке с продавленной кроватью, видавшим виды ковром на полу и батареей, которая грела едва-едва. Что после палатки и ночёвок в тайге казалось изыском. Моё окно выходило на залив, и я мог часами смотреть на воду – серую, холодную и бескрайнюю.

– Тиммейт, – позвал я, устроившись на кровати.

– Слушаю, Медоед.

– Соедини с Ракитиным.

Телефон пиликнул несколько раз, потом в динамике раздался чуть хрипловатый, знакомый голос.

– Здравия желаю, товарищ полковник, – проговорил я.

– Кузнецов? Ты где? – спросил меня Ракитин.

– В Номе, товарищ полковник. Добрался.

На том конце повисла пауза. Я слышал, как он зажигает сигарету, делает глубокий вдох и выдыхает.

– Я не знаю, как ты это сделал, – сказал Ракитин наконец. – Но в России для тебя всё обернулось к лучшему. Твоя задача сейчас – поселиться в отеле и ждать моего звонка на этот номер.

– Сколько ждать? – спросил я.

– Столько, сколько понадобится. Не высовывайся и не привлекай внимания. И жди.

Связь прервалась. Я опустил телефон, посмотрел в окно на серое море.

– Тиммейт, что думаешь?

– Думаю, что у тебя нет выбора, Медоед. Ты на краю мира, через пограничников наших и их ты не пройдёшь без его помощи, они тут совершают совместные рейды, но больше заняты рыбаками. Плюс погода, плюс радары. Вплавь не переплыть, это не река между Аляской и Канадой, а лодку найдут и арестуют.

Я усмехнулся. Выбор был всегда: на худой конец можно снова купить документы и вернуться в США, где жить и «работать» нелегалом, благо Блэк-лист всегда полон заказов. И я себя вдруг поймал на мысли, что думаю сейчас как Сороковой – разбойник-казак из времён Ермака. Я так и не узнал, как его звали, но убил и, кажется, что-то перенял от него. С-сука, как это работает?.. Это ж мне теперь в борцовский зал нельзя ходить, потому что во мне будет просыпаться Серёжа Сидоров, он же Саймон. Вот коллектив удивится, когда увидит, что у кого-то встаёт на броски и приёмы. Без всякой там сексуальной темы, просто от осознания, что причинил боль техникой.

– Дай связь с Ирой! – произнёс я.

Тиммейт молчал несколько секунд – видимо, прокладывал защищённый канал через полмира.

– Соединяю, Медоед. Говори недолго, сигнал нестабильный.

В динамике раздались гудки. Один, второй, третий. Потом щелчок, и я услышал её голос – такой родной, что у меня перехватило дыхание.

– Алло? Слава? – Ира говорила тихо, словно боялась, что связь оборвётся.

– Привет, Ир. Это я.

– Слава, боже… – она всхлипнула, но тут же взяла себя в руки. – Я так скучала. Ты даже не представляешь.

– Представляю, – сказал я. – Я тоже.

На экране телефона, который я держал перед собой, появилось её лицо. Ира сидела на белом шезлонге, в лёгком сарафане, с широкополой шляпой на голове. За её спиной шумело море – бирюзовое, настоящее, не чёрно-серое, как здесь, у Аляски. Она загорела, стала ещё красивее, хотя куда уж больше. Только глаза остались печальными, так бывает когда ждёшь кого-то с войны.

– Где ты? – спросила она. – Ты в США? Я слышала в новостях весь тот ад, который там творился…

– Ну да, частично это всё тоже сделал я. А так всё хорошо, – перебил я. – Всё утряслось. Я должен приехать в Кремль. И наконец-то покину США.

– В Кремль? – Ира округлила глаза. – Ты шутишь?

– Путин сказал, что ждёт. И у меня две догадки: либо наградят, либо накажут за то, что такой кипеш навёл.

Она засмеялась – тем смехом, который я так любил, когда она запрокидывала голову и глаза становились совсем светлыми.

– Дурашка ты мой, – сказала она. – Как ты там без девушки?

– Знаешь, Ир… – начал я, подбирая слова, и скатился в юмор. – У меня теперь стоит на насилие.

Она не поняла сначала. Смотрела на меня, хмурясь, потом до неё дошло.

– В смысле – стоит? – переспросила она, и в голосе прорезалась та нотка, когда она уже знает ответ, но хочет услышать своими ушами.

– В прямом, – сказал я. – Когда я применяю технику, когда ломаю кому-то кости… я получаю удовольствие. Такое… странное. Ниже пояса.

Ира молчала. Секунду, другую, третью. Потом улыбнулась, улыбкой, от которой у меня сердце замирало.

– О, отлично, – сказала она. – Как раз моя плётка и красный шарик пригодятся.

Я не сдержал усмешки.

– Не, тут куртка для дзюдо нужна или для самбо. Вот блин, меня к Путину позвали, вдруг он меня на ковёр позовёт? Неловко будет, по спецслужбе разойдётся слух, что есть чекист, у которого стоит на президента, – пошутил я.

– Ты у меня такой дурашка, – произнесла Ира, качая головой. В её глазах блестели слёзы – не грусти, а слёзы счастья, от того, что любимый человек жив, что он говорит с тобой, пусть и через экран, пусть и с другого конца света.

– Не без этого, – буркнул я, отводя взгляд.

Мы помолчали. Слышно было только море – у неё тёплое и бирюзовое, а у меня холодное и серое. И где-то между нами – тысячи километров, границы, страны.

– Слава, – сказала она тихо. – Я тут хожу на экскурсии. Смотрю храмы. Кормлю слонов. На обезьяний остров ездила, знаешь, там такие забавные обезьянки, они прямо из рук бананы берут.

– Дорогая, не бойся, я вернусь к тебе даже из ада вернусь! – произнёс я.

Ира посмотрела на меня долгим взглядом, а потом произнесла:

– Если бы я боялась, я бы не выходила за тебя замуж. Ты же киллер, на службе у государства. Я всегда знала, что ты можешь не вернуться. Но ты всегда возвращался. И сейчас вернёшься. Я в тебя верю и верю тебе, потому что я тебя люблю, – сказала она просто. – А любовь – она сильнее любой пули.

Я не нашёл, что ответить. Ох уж эти писательницы женских романов про любоФФЬ. Я просто смотрел на неё, запоминая каждую чёрточку на её лице, каждую прядь светлых волос, выбившуюся из-под широкой соломенной шляпы.

– Ир, – сказал я наконец. – Я скоро буду. Потерпи ещё немного.

– Я всегда терпела, – ответила она. – И подожду. Сколько надо. И знаешь, с России снова начали заказывать картины, те, что у нас лежат в мастерской.

Связь начала шуметь – Тиммейт предупреждающе пиликнул в наушнике.

– Медоед, сигнал слабеет. Нужно заканчивать.

– Я тебя люблю, – сказал я быстро, потому что знал – если не скажу сейчас, потом может быть поздно.

– И я тебя, – ответила Ира. – Возвращайся, мой тропический рыцарь.

Экран погас. Я опустил телефон, глядя на своё отражение в потухшем стекле. Усталое лицо, отросшая крашеная борода и шрамы.

– Тиммейт, – позвал я.

– Слушаю.

– Напиши Еноту, пусть отправит картины по возможности, а у Иры возьми координаты, кому.

– У меня есть координаты, это снова закрытые города.

– И скажи, у меня стоит на насилие, видимо, подхватил от Сидорова, и хочется выполнять разбойничьи контракты в Блэк-листе, а это, видимо, от Сорокового. Я нормальный?

– Режим друга-психолога включён, – ответил ИИ. – Ты убил десятки людей, у тебя эрекция на насилие, ты хочешь заниматься тёмным ремеслом за деньги и разговариваешь с искусственным интеллектом, который сидит у тебя в ухе. Доктор Вайнштейн сказал бы, что тебе надо отдохнуть, и тут я с ним частично согласен. Я же думаю, что ты внушаем, за счёт пробелов в самопознании ты слишком близко воспринял слова Блэквуда. При том при всём, что реально ты с ним даже не встречался. Ты подошёл к дому, увидел галлюцинацию и пошёл дальше. Нет, Медоед, ты не нормальный! Но потому ты еще живой. Нормальный бы не выжил.

Я усмехнулся, откинулся на подушку и закрыл глаза.

За окном шумело море. Где-то там, за проливом, была Россия и дом. И новая жизнь, в которой мне предстояло научиться быть не только патрульным. Хотя, наверное, меня в патруль уже не возьмут, побоятся, что я у них в районе гражданскую войну буду останавливать. Но одно меня глодало: почему на мою голову постоянно что-то сыпется?

Хоть сейчас прекратило, и осталось лишь ждать. Ждать звонка от Ракитина. Ждать, когда откроется «окно» возможности. Ждать, когда я смогу сделать последний шаг с этой звёздно-полосатой страны.

– Тиммейт, – сказал я, проваливаясь в сон.

– Слушаю.

– Разбуди, если что.

– Обязательно, – ответил ИИ. – Спи, Медоед.

И я уснул, как и всегда, без снов, без видений. Только шум холодного прибоя и далёкий голос Иры, который всё ещё звучал в голове: «Возвращайся, мой тропический рыцарь».

* * *

Неделя в Номе тянулась медленно, как патока.

Дни были похожи один на другой: серое небо, холодный ветер, бесконечное море за окном. Я выходил на улицу только по вечерам, чтобы купить еды в маленьком магазинчике через дорогу.

Иногда я спрашивал у ИИ:

– Тиммейт, что не так? Почему они тянут со звонком?

ИИ молчал несколько секунд, потом отвечал:

– Море неспокойно, Медоед. Сезон штормов начинается рано в этом году. Может быть, с этим связано. Или они ждут, когда патрулирование ослабнет.

– Ты же можешь заглянуть в их расписание? – спросил я.

– Не могу. А если бы мог, то, зная наших, могу представить, что в расписании – одно, а на деле совсем другое. Плюс погода, которая не подчиняется ни графикам, ни приказам.

Я кивал и снова смотрел в окно. Волны накатывали на серый берег, разбивались о камни, отступали. Время тут тянулось слишком медленно.

На третий день я начал считать дни.

На пятый – перестал.

А на седьмой – телефон зазвонил.

– Кузнецов, – голос Ракитина был деловитым. – Завтра в три часа ночи по местному времени. На южной оконечности бухты, за старым рыбоперерабатывающим заводом. Будет резиновая, моторная лодка. Твоя задача – пересечь пролив по нейтральным водам.

– А как я её найду в темноте? – спросил я.

– Пройдись по берегу, возьми любую! Первую, какую найдёшь, – пошутил он.

– Понял. Дальше плыву по карте? – тут моряки меня бы поправили: кто ходит, а кто плавает, но Ракитин и я не были моряками.

– Карта и компас будут в лодке, непромокаемый мешок для электроники и спасательный жилет. Идёшь строго на запад, пока не упрёшься в остров Крузенштерна. Огибаешь его с юга. Потом – прямо на северо-запад, между островами. Граница между Россией и США проходит посередине пролива. Тебе нужно держаться западнее. Далее, от мыса Принца Уэльского до острова Ратманова – это восемьдесят километров по прямой. Твоя задача – пересечь пролив в самом узком месте. Это между островами. Там всего четыре километра. Но этот участок – самый опасный. Там и граница, и патрули, и течение сильное.

– А что по ту сторону?

– На острове Ратманова – погранзастава. Обходи стороной. Дальше – Чукотка. Там, в бухте Провидения, зажжёшь красный файер и тебя встретят. Всё понятно?

– Понял.

– Выполняй. И береги себя.

Связь прервалась. И я убрал телефон.

– Ну что, Медоед, – сказал ИИ в наушнике. – Готов к последнему рывку?

– Готов, – ответил я и начал собираться.

А в три часа ночи я стоял на берегу, всматриваясь в темноту. Ветер дул с моря, холодный и солёный, пробирал до костей даже сквозь куртку и свитер. В руке я держал рюкзак, в котором лежали все мои пожитки – сменная одежда, остатки еды, фонарик, нож и запасной пауэрбанк для Тиммейта, оружие Сорокового. Наушник Тиммейта я поставил в правое ухо и изолировал его, плотно заклеив целлофаном и пластырем, чтобы не промок случайно при падении в ледяную воду.

Прогулявшись по берегу, я нашёл лодку. Она была маленькой, надувной, с подвесным мотором. На дне лежали два весла, канистра с бензином, спасательный жилет и запечатанный пакет, плюс непромокаемый рюкзак аквалангиста для техники.

Я разорвал пакет. Внутри оказалась пластиковая, ламинированная карта с нанесённым маршрутом красным маркером. И компас. Старый, в жёлтом корпусе, со светящейся в темноте шкалой.

Я надел спасательный жилет, затянул лямки. Проверил бензин. Привязал рюкзак и бокс с Тиммейтом к страховочному тросу.

– Всё, Медоед? – спросил ИИ.

– Всё, – ответил я, отталкиваясь от берега.

Мотор взревел, и лодка рванула в темноту.

Вода была чёрной, как чернила. А небо – ещё чернее. Только звёзды, которые почему-то здесь, на Аляске, казались ярче, чем где бы то ни было. Кроме звёзд, тут светили ещё и огни, что отмечали береговую линию.

Я вцепился в румпель мотора, чувствуя, как лодка подпрыгивает на волнах. Холод обжигал лицо, и платок с очками помог и тут.

– Тиммейт, – крикнул я, перекрывая шум мотора. – Курс?

– Двести семьдесят градусов, Медоед. Держи на запад.

– Скажи левее или правее, – произнёс я.

Я посмотрел на компас, висящий на шнурке на шее. Светящаяся стрелка дрожала в такт вибрации мотора, но упрямо показывала нужное направление.

– Понял, правее. Ещё, теперь прямо, вот так и держи, маршрут построен! – проговорил он.

Мы шли около часа. Берег исчез – сначала огни, потом и сама земля растворилась в темноте. Вокруг была только вода и небо. И холод. Лютый, пронизывающий холод, который пробирался под куртку, под свитер, под кожу.

– Тиммейт, сколько ещё до острова?

– По моим расчётам – около двух часов. Но ты идёшь медленнее, чем я предполагал. Волны сильные.

– Это не я, это мотор, – выдохнул я. – Но лучше медленнее и точнее, чем перевернуться на волнах.

И я попытался выжать из мотора максимум.

Лодка летела по волнам, подпрыгивая и зарываясь носом в воду. Ветер выл где-то высоко, смешиваясь с шумом двигателя и плеском волн. В какой-то момент я перестал чувствовать пальцы – они одеревенели и превратились в бесполезные придатки.

Но я сжал румпель сильнее и направил лодку вперёд, иногда меняя руку.

Остров Крузенштерна я заметил, когда до него оставалось метров двести. Чёрная скала, торчащая из воды, без единого огонька, словно тень на фоне звёздного неба.

Я обогнул его с юга, как велел Ракитин. Течение здесь было сильнее – лодку кидало из стороны в сторону, и мне пришлось сбросить скорость, чтобы не перевернуться.

– Остров Ратманова прямо по курсу, – сказал Тиммейт. – Четыре километра. Держись западнее.

Я посмотрел в ту сторону, куда указывал компас. Там, в темноте, угадывалась ещё одна тень – больше и массивнее. На её фоне, высоко на скале, мерцал огонёк погранзаставы.

Тут надо было снизить обороты, и я снизил. Лодка пошла вперёд – медленно и почти бесшумно.

Остров Ратманова приближался. Я видел целое здание – серое, бетонное, с квадратными окнами, в которых не горел свет. И мачту с антеннами – высокую, металлическую, уходящую в небо.

– Тиммейт, сколько до границы?

– Ты уже на ней, Медоед. Поздравляю. Ты снова в российских водах.

Я выдохнул. Не верилось. После всего – после Америки, после погонь, после перестрелок, после этой бесконечной дороги – я снова был дома.

Обогнув остров с севера, я шёл дальше. Берег Чукотки показался через час – чёрная полоса на горизонте, которая постепенно становилась всё толще и толще. Я направил лодку к ней, чувствуя, как силы покидают меня.

Мотор чихнул и заглох – и это когда до берега оставалось метров пятьдесят. Я выругался, взял вёсла и начал грести. Руки не слушались, пальцы не сгибались, но я грёб. Потому что выбора не было.

Наконец-то лодка ткнулась в почву. Я вывалился из неё, упал на колени и пригнулся к земле, касаясь её лбом.

– Поздравляю, Медоед, – сказал Тиммейт. – Ты в России.

– Спасибо, – прошептал я, зажигая файер и втыкая его в песок.

И через полчаса в темноте пролива зажёгся фонарик – жёлтый и мигающий. Что-то двигалось ко мне по воде.

Я сидел на борту лодки, глядя, как свет приближается. Дрожь била меня – то ли от холода, то ли от напряжения. Одежда, такое ощущение, промокла насквозь, но я не чувствовал ничего, кроме тупой, давящей усталости.

Мотор затих. Я увидел силуэт на воде – большую, квадратную «машину» с высокими бортами. Это был армейский катер. На борту не было опознавательных знаков – ни флага, ни номера. Только тёмно-зелёный борт, который сливался с ночной водой.

С катера спрыгнули двое.

Первый был коренастым, в чёрном тактическом костюме, с автоматом на груди и пистолетом на бедре. Лицо скрывала балаклава. Он держался чуть позади, прикрывая.

Второй шагнул вперёд. Этот был без балаклавы, с открытым, обветренным лицом. Лет сорока, короткая стрижка, седина на висках. На нём была простая камуфляжная куртка, на поясе – кобура с пистолетом. Никаких знаков различия, но я сразу понял: в этой группе он старший.

– Кузнецов? – спросил он, останавливаясь в двух шагах.

Я кивнул. Говорить не было сил.

– Пойдём, документы на базе покажешь! – произнёс он снова. – Там, благо, тепло.

Глава 23
Добро пожаловать, Медоед

Я кивнул и пошёл за ним, приподнявшись со всеми своими вещами. Ноги не слушались, каждый шаг давался с трудом, но я упрямо переставлял их – одну за другой. Я, войдя в воду, закинул вещи внутрь, и один из них подсадил меня, помогая забраться на катер.

– Кубик, принимай гостя, – бросил он, а сам пошёл крепить тросами резиновую лодку к катеру.

Молчаливый напарник в балаклаве протянул руку, дёрнул меня на борт. И я перевалился через него и сел на жёсткую скамью, прижимая к груди рюкзак. Кто-то из них накинул мне на плечи армейское одеяло. Тепло начало растекаться по телу медленно, будто нехотя.

И катер отчалил, ровно гудя моторами.

– Я Поляков Борис Сергеевич, а это Кубиков Анатолий. Нам два часа идти до бухты, – сказал Поляков, усаживаясь напротив. – Там пересядем. Документы российские в наличии?

– Должны быть, всё в сумках, – ответил я. Голос сел, слова выходили с хрипом. – Но на поляка Каспера Ковальского. Поляка из Чикаго – всё точно сохранилось.

Поляков усмехнулся.

– Какой из тебя поляк? Ты чистокровный сибиряк. Ладно, Ракитин предупредил, что ты с документами. На базе ещё раз посмотрим и, если что, приведём в соответствие. Это, как бы, формальность. Тебя и так полшарика земного знает благодаря поискам ФБР.

Мне нечего было ответить. Я хотел спросить, куда именно меня везут, но силы на болтовню кончились. И, закрыв глаза, я прислонился спиной к борту.

Катер резал волны, и его подбрасывало на крупной зыби. Вода за бортом была чёрной, а небо – ещё чернее. И вот два часа дрёмы прошли незаметно, и наше судно ткнулось в причал, когда небо на востоке только начало светлеть. Я открыл глаза – вокруг были горы, чёрные, с белыми шапками снега на вершинах. А вода в бухте стояла спокойная, почти зеркальная, отражая первые лучи солнца, которые ещё не взошли, но уже окрасили небо в багровый.

– Приехали, – сказал Поляков, выпрыгивая на бетонный причал.

Я выбрался следом. Ноги дрожали, но уже не так сильно. Поляков кивнул в сторону берега, где у деревянного ангара стояла машина – чёрный УАЗ «Патриот» с тонированными стёклами и такими же чёрными номерами. Мотор работал на холостых, из выхлопной трубы валил белый пар.

И я перетащил свои вещи в багажник УАЗика и забрался внутрь сам. Салон УАЗика был тёплым. Не думал, что буду хвалить русскую технику, но тут приятно пахло кожей и дешёвым освежителем воздуха. А на заднем сиденье лежал армейский спальник и термос, и пара берцев с носками.

– Если что, угощайся, – Кубик сел за руль, указав на термос, не обернувшись.

Упрашивать меня не пришлось, и я открутил крышку, наливая в неё же горячий и сладкий чай с каким-то травяным привкусом. Тепло пошло по пищеводу, растеклось по животу. Хорошо бы, чтобы и до ног дошло. И, переодев мокрое, я оставил ботинки Тома за сиденьем водителя.

– Отдельно спасибо за обувь, – сказал я.

Кубик молча кивнул. Поляков сел на переднее сиденье, хлопнул дверцей. И УАЗ дёрнулся и покатил по грунтовке, подпрыгивая на ухабах. Четыреста километров по Чукотке – это, конечно, не четыреста по федеральной трассе. 13 часов тряски, грязи и редких участков бетонки, которые когда-то были дорогой, а теперь напоминали стиральную доску.

Я же пытался спать на заднем сиденье, закутавшись в спальник, и смотрел в окно. За которым была тундра. Бесконечная и серая, кое-где покрытая жёлтой листвой карликовых берёз и мха. Горы же на горизонте были чёрные, с белыми шапками. А реки – широкие, но мелкие, через которые пробирался наш УАЗик. И на протяжении всего этого участка – ни городов, ни деревень. Только редкие столбы ЛЭП, которые тянулись вдоль дороги, и такие же редкие домики метеостанций, где, наверное, жили какие-то отшельники. Где-то в середине пути Кубик вышел и залил в бак полную канистру бензина.

– Красиво здесь, – сказал я в какой-то момент, сам не ожидая от себя этих слов.

Поляков обернулся.

– Но надоедает. А так – да, красиво. Места дикие. Медведей полно и волков, и олени с лосями.

– Не сомневаюсь.

Дальше мы ехали молча. Я цедил чай из термоса, стараясь забрать от него всё доступное тепло. А Поляков курил, приоткрыв окно. Кубик же вёл машину, не отвлекаясь на разговоры.

– Так как ты там, в США, поработал? – спросил Поляков, когда мы остановились на очередном перевале. – Наслышаны, конечно, но из первых уст интереснее будет.

– Как в аду, – ответил я. – Только без чертей с вилами. Автостопом вдоль всех штатов проехал с вот этой вот бородой и ориентировками на меня у каждого копа.

Поляков усмехнулся.

– Ракитин говорил, ты там пол-Америки разнёс.

– Только плохую часть, хорошую оставил, – отшутился я.

– Ладно, отдыхать. Ещё три часа, если эту тряску можно назвать отдыхом, – произнёс он.

Я кивнул и закрыл глаза, понимая, что тряска – это не беда, главное, что тепло и в меня не стреляют.

И вот УАЗик въехал в город, когда солнце уже клонилось к закату. Анадырь пестрил красками домов: тут они были разноцветные – синие, жёлтые, красные, зелёные, – будто кто-то разрисовал их назло серой тундре. Над городом возвышалась высоченная телевышка. Она была металлическая и похожая на Эйфелеву башню, только без ресторанов и туристов.

А на набережной, мимо которой мы проезжали, стоял памятник – мужчина с крестом.

– Сейчас едем в гостиницу, – ответил Поляков. – Отдохнёшь там ещё ночь. А завтра – на базу. А послезавтра – вертолёт до аэропорта. А оттуда уже в Москву.

УАЗ остановился у пятиэтажного здания из белого кирпича. Вывеска гласила: «Гостиница Чукотка». Поляков вышел из машины, открыл мою дверь.

– Номер бронирован на Иванова. Тебя ждут. И документов не спросят.

И я выбрался из УАЗика, чувствуя, как ноги затекли от долгой дороги. Взял все свои вещи.

– Спасибо, – сказал я Полякову.

– Пока ещё не за что. Ты главное – выспись. Завтра будет тяжёлый день.

Как будто в жизни ликвидатора бывают другие. УАЗ уехал, а я остался стоять у входа в гостиницу. И шагнул внутрь. В холле было чисто, пахло кофе и хлоркой. А на ресепшене сидела женщина в строгом костюме, со светлыми уложенными волосами и приветливой улыбкой.

– Здравствуйте, – сказал я. – У меня забронирован номер. На Иванова.

Она посмотрела в компьютер, кивнула.

– Да, конечно. Тридцать четвёртый номер. – Она протянула ключ-карту. – Завтрак с семи до десяти. Ресторан на первом этаже. Если что-то понадобится – звоните.

– Спасибо, – выдохнул я.

Я поднялся на третий этаж, где и нашёл номер. И, открыв картой дверь, заметил, что комната оказалась небольшой и уютной: широкая кровать, плоский телевизор на тумбочке, письменный стол, ванная с белоснежной сантехникой. А за окном – город и горы.

Я скинул рюкзак, достал бокс с Тиммейтом, подключил пауэрбанк.

– Ну что, Медоед, – сказал ИИ. – Поздравляю. Ты в цивилизации.

– Не совсем, – ответил я, падая на кровать. – Но уже что-то.

Я закрыл глаза и провалился в сон – ещё один сон без сновидений.

Проснулся я от запаха кофе. Кто-то принёс его в номер – на тумбочке стояла чашка, ещё тёплая. А рядом – записка:

«Жду тебя внизу, в ресторане. Поляков».

Помимо кофе тут была и новая одежда. Я умылся и надел её. Это были джинсы, футболка и тёплый свитер с оленями, – и спустился на первый этаж.

Ресторан «Чукотка» оказался светлым, с большими окнами и видом на залив. На столиках расстелены белые скатерти и хрустальные вазы с живыми цветами. Хотя пахло тут по-общепитовски – выпечкой.

Поляков сидел в углу, пил кофе и читал что-то в телефоне. Увидев меня, махнул рукой.

– Как спалось? – спросил он, когда я подошёл ближе.

– Спокойно и без сновидений, – ответил я.

– Спокойно – это хорошо, – произнёс он, толкнув в мою сторону заламинированный лист меню.

Из интересного в списках были: блюда из оленины, рыбы, супы с салатами. Я выбрал оленину в ягодном соусе и ещё чашку кофе.

Мы ели молча. Поляков с аппетитом, а я – механически, потому что тело требовало еды, но голода не было.

– Так куда теперь? – спросил я, когда с завтраком было покончено.

– На базу. Документы оформим, пообщаемся. А послезавтра – вертолёт до аэропорта. В Москву.

– А что за база?

– Не переживай, там свои.

Я допил кофе, отставил чашку.

– Ладно. Поехали.

Мы вышли на улицу. У входа ждал тот же УАЗ. Кубик сидел за рулём и в знак приветствия молча кивнул.

А я повторил ритуал с рюкзаками, которые везде таскал с собой, и мы поехали.

База оказалась за городом, в окружении сопок. Несколько зданий из серого кирпича, бетонный забор с колючей проволокой, ворота с «автоматом», отодвигающиеся в сторону. Обычная военная часть, каких тысячи по стране, только с виду поновее.

На КПП нас пропустили без вопросов.

УАЗ заехал во двор, остановился у двухэтажного здания. Поляков снова открыл дверь.

Я выбрался наружу. В лицо ударил холодный ветер с залива, но после ледяной воды пролива он казался тёплым.

Внутри здания было чисто и тихо. Белые стены, линолеум на полу, запах хлорки и казённой бумаги. Мы поднялись на второй этаж, прошли в кабинет. А на двери красовалась табличка: «Поляков Б. С.».

– Проходи, садись, – сказал он, указывая на стул.

Я сел. Поляков достал из сейфа папку, положил перед собой.

– Давай, Кузнецов. Рассказывай. Всё, что с тобой было. От Майами до Нома. Детали, имена, даты. И про списки Крейна тоже.

– Это надолго, – произнёс я, покачав головой.

– А у нас есть время, – ответил он, доставая диктофон.

– Борис Сергеевич, ты не в моём ведомстве, ты не с ОСБ и не с ВКР. Чисто чтобы время скоротать, в двух словах могу поведать, без разглашения секретных вещей, и никак не под запись.

Он посмотрел на меня, сощурив глаза. Это всё понятно, что ему такую задачу поставили. Скорее всего, мне ещё поебут мозги с этим, но открывать душу в каждом кабинете было совершенно не обязательно, потому что, если часто открывать, то можно и простудить, а кому нужна болеющая душа?

– Я тебя услышал, – произнёс он, выключая запись. – Придётся рапортом докладывать, с твоих слов.

– Докладывай, хотя Ракитин и так всё про меня знает, – кивнул я.

– Ладно, ты же сразу на доклад к Путину летишь? А я старшего лейтенанта не хочу получить. Как ты додумался киллеров картелей между собой стравить?

– Да что-то в голову пришло. Почему я буду один воевать? Пусть все убивают всех, – пожал я плечами. – Кроме того, ФБР уже вело за мной слежку и даже предлагали на них работать. Ну, я, как и Ракитину, им отказал.

– А потом и Трампу отказал?

– Другом Америки быть опаснее, чем её врагом, – улыбнулся я.

– Это да. Ну а что теперь, снова на оклад в ФСБ? – уточнил он.

– Ну да, любовь к Родине – это больше про чувства, чем про деньги.

– Да-да-да, я своей тоже самое говорил перед самым разводом, – усмехнулся Борис Сергеевич.

Мы болтали обо всём и ни о чём конкретно. Поляков больше не давил.

А под конец вообще сказал, посмотрев мои гражданские документы, что они в порядке и завтра я вылетаю.

– Во сколько? – уточнил я.

– В десять утра. Мы на вертушке тебя довезём до Угольного. А там уже самолётом до Шереметьево.

Спать пришлось на казарменной койке. А на утро я, собравшись, сел в тот же УАЗик и доехал до вертолётной площадки, что находилась на окраине Анадыря, у залива. Где меня ждал стоящий на бетонных плитах Ми-8. Лопасти ещё не крутились, но двигатель уже грели, а из выхлопных труб валил белый пар.

Ветер с залива ударил в лицо холодной, солёной моросью, с запахом водорослей и рыбы.

– Залезай, – кивнул Поляков на открытый люк вертолёта. – Лететь нам полчаса.

И мы забрались внутрь. Кубик сел за штурвал, а Поляков на место второго пилота. Кубик – такое ощущение – умел водить всё на свете, или просто получал права в Казахстане, где на всякий случай пометили все графы как доступные. Я сел на скамью у иллюминатора и пристегнулся, вспоминая, сколько страха натерпелся, когда водил вертушки над Штатами.

Лопасти завертелись, вертолёт задрожал, оторвался от земли плавно, и Анадырь поплыл внизу, становясь всё меньше и меньше.

Внизу снова проплывала тундра – серая, бесконечная, покрытая снежной крупой. Горы на горизонте казались игрушечными, будто кто-то нарисовал их акварелью.

Мы пролетели порядка получаса, и вдруг с земли, из-за сопки слева по курсу, взметнулся дымный хвост – нездорово напоминающий ракету ПТУРа. Она шла снизу вверх, оставляя за собой белую нитку конденсата, и я успел подумать, что это конец. И увидел, как ракета входит в борт вертолёта – прямо под двигателем. Как кумулятивная струя прожигает металл, как топливо вспыхивает, как машина превращается в огненный шар. Как мы падаем вниз, объятые пламенем и уже мёртвые.

Вспышка света озарила мой разум.

– Ракета СЛЕВА! – закричал я, перекрывая шум двигателя.

И Кубик резко взял штурвал на себя, закладывая крутой вираж вправо. Вертолёт застонал, перегрузка вдавила меня в кресло. Я не видел, что он делает, но слышал, как зашипели автоматы сброса тепловых ловушек. За бортом вспыхнули оранжевые шары – фальшивые цели, которые должны были увести ракету в сторону.

Но ПТУР – это не «Стингер». Его не обмануть теплом. Он ведом по лучу лазера, по проводу, по радиокоманде. Он шёл за нами, и от него нельзя было уйти виражом.

И ракета ударила в хвостовую балку, сотрясая всё вокруг.

Удар был страшным – металлический хруст, визг разрушаемых конструкций, звук разрываемой брони. Вертолёт дёрнулся, как раненая птица, и начал вращаться. Я прижался к креслу, чувствуя, как мир за окном превратился в бешеную карусель.

– Отказ рулевого винта! – закричал Кубик. – Хвост оторван!

Поляков ничего не ответил. Он вцепился в штурвал, пытаясь стабилизировать падение. Лопасти несущего винта ещё вращались, создавая хоть какую-то подъёмную силу, но без хвоста вертолёт был обречён.

– Приготовиться к удару! – крикнул Поляков.

Я вжал голову в плечи, зажмурился. Вспышки больше не было – только темнота и страх.

Вертолёт врезался в деревья.

Удар был такой силы, что я потерял сознание. А когда очнулся – вокруг была тишина. И холод. И запах горячего металла и керосина.

Я лежал на земле, присыпанный снегом и обломками. Надо мной, зацепившись за сосны, висела искореженная кабина Ми-8. Лопасти несущего винта торчали в разные стороны, одна – глубоко ушла в землю, пробив её, как нож масло. Из двигателя валил чёрный дым, но огня не было – топливо вытекло ещё до удара.